The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Конец 108 года от З.Э., Острова Василиска POV Сира Мейкара Ромейриса Кровавая Расщелина Его шлюпка скользила мимо корсарских кораблей, пылавших, словно свечи. Песни, что пели его соратники, его братья, казалось, поддерживали этот огонь одной лишь силой их желания — жажды мести, жажды крови тех, кто когда-то рыскал на этих судах, называя их милым домом. Они лишь тогда почувствовали недовольство, когда слишком многих скормили голодному зеленому и синему пламени, которое пировало их жизнями, плотью и костями, поглощая их без остатка. Ничего, ничего, ничего… Ничего, кроме предвкушения — момента, который, казалось, застыл в вечности. Но этот миг не удержался, ибо ноги Мейкара коснулись песков Кровавой Расщелины, и время сорвалось с места быстрее, чем следовало. Его стопы вгрызались в землю — цепкую почву, зыбучие пески, — но он чувствовал себя так, словно летел. Легкий на ногу, стремительный в ударе меча; его легкие не знали усталости, ибо кровь подгоняло желание, воля к жизни и гордость. Его меч разил и будет разить с яростным, смертоносным умыслом. Крики и хаос, вопли и анархия, звуки рвущейся плоти и дробящихся костей — столпотворение. В самую гущу схватки они ворвались под непрекращающийся звон стали, пока туман и дым войны не застлали взор, оставляя лишь тех, кого нужно убить. Меч взмывал и опускался быстрее, чем можно моргнуть. Мгновение — и человек (пусть корсар, но всё же человек) лишился большей части руки. Смерть пришла за этим заслужившим её беднягой секунды спустя: клинок вспорол жалкую кожаную броню от груди до пупа. Кровь хлестала, жизнь утекала в смертоносных количествах, а лицо врага навсегда застыло в гримасе агонии, страха и осознанного отчаяния перед ликом смерти. Какое отчаяние… Мейкар двигался дальше, вперед, не удостоив мертвеца вторым взглядом. К следующему несчастному, чьим уделом станет встреча с ним. К следующему, кого нужно сделать трупом. Один. Два. Восемь. Мейкар потерял счет. Его меч свистел и крушил, тело двигалось почти само по себе, ведомое собственными нуждами и желаниями — жаждой смерти и мести. И он позволил себе кануть в бездну этих желаний. Разум и мысли опустели — там не осталось места ни для чего, кроме битвы и той воли, что сулила жизнь ему и смерть другим. Ужасающий звук сотряс поле боя. Дрожащий, шокирующий гул. Сотрясающая землю мелодия. Песок под ногами пришел в движение, подобно бурным водам некогда мирной реки или земле под копытами десяти тысяч обезумевших от страха лошадей. Звук, который вгрызался в подсознание, даже если сознание твердило: «Пламя и Кровь — не нам их принимать…» Битва замерла. Ощущение тревоги сгустилось в воздухе, став осязаемым, когда тень размером с Кровавую Луну нависла над ними. В реве драконьего пламени было нечто величественно-пугающее. Это было в тысячу раз хуже треска обычного костра и в тысячу раз страшнее звука стали, режущей плоть — физическое воплощение беспомощности перед лицом рока, судьбы, неизбежности. Поток сине-белого пламени, затмевающий красоту самого изысканного сапфира, пронзил ряды пиратов. Колонны людей срезало, словно острым ножом по брюху свежевыловленной рыбы. Их полные ужаса и паники крики, мольбы о пощаде обрывались мгновенно. Последние мгновения их жизней навсегда останутся пеплом, который развеет соленый морской ветер. Вдалеке, в самом сердце сражения между рядами стали и щитов, он на миг увидел Принца, сражающегося среди моря людей на окраине синего пожара — свистящий вихрь смерти. И так же быстро потерял его из виду. Мейкар вернулся в строй, крепче сжав рукоять. Он снова бросился в бой; его меч, один среди сотен других, прерывал дыхание тех, кому «посчастливилось» избежать быстрой смерти в пламени, заменив её долгой гибелью от потери крови. Обильной, густой, безграничной крови. Он не знал, когда и как, но реки крови иссякли, а поток смерти сменился силуэтами танцующих синих огней — радостных, убийственных, бесконечных. Сопротивление врагов таяло, превращаясь в распростертые фигуры, что дрожащими телами молили о пощаде перед Принцем, который взирал на них сверху вниз; его борода сочилась кровью, а доспехи были покрыты останками их товарищей. …Пощада не пришла. И не придет. Мейкар стоял среди своих, пока хрустели шеи и резко свистели веревки. Искры жизней гасли так же внезапно, как эти пираты гасили жизни тех несчастных, что встречались им в неумолимых морях — закованных в цепи, обреченных на рабство и раннюю смерть. Милосердие… Милосердие было роскошью, которую ни один из этих пиратов не заслужил. Они не ведали его к другим, а значит, не получат и сами. Их сталь и их убежденность, выкованные в труде и огне, требовали полного уничтожения всего, чем эти люди были и что они олицетворяли. Мейкар смотрел на тех, кого они освободили. В Черной Гавани. В Кровавой Расщелине. Он видел — они все видели — тысячи рабов, обретших свободу. Благодарность. Облегчение. Неверие. Мейкар никогда не знал цепей рабства. Он был всего лишь мальчишкой с Драконьего Камня. Низкого происхождения, сын бедного рыбака, но всё же ему повезло. Повезло родиться на Драконьем Камне, на землях Повелителей Драконов, с которыми пришли его предки. Повезло получить шанс на рыцарство, когда принц Эйгон дал ему и его братьям возможность стать оруженосцами. Научиться сражаться. Научиться читать. Научиться учиться. Многие из этих людей были похожи на него. Им повезло родиться в мирных краях, но не повезло оказаться под защитой последних великих Валирии. Им не довелось почувствовать тепло дома Таргариенов. Победа далась ценой сорока его товарищей. Мейкар смотрел, как горят их погребальные костры, превращаясь в пепел, который вернут домой их близким. Эти люди пали ради мести за Коринт, ради свободы других; сотни получили ранения. И всё же, как думал Мейкар, снося голову шестому пирату на белых пляжах Талона недели спустя, он знал: такие потери не ослабили решимость воинов Коринта. Нет. Сине-белое пламя полыхало вдалеке на побережье, смешиваясь с болезненно-зеленым огнем. Подобно пожару в душах его братьев, этот огонь заставлял их нести кару и мучения тем, кто сам сеял зло и терзал невинных. Мейкар опустил меч широкой дугой, так быстро и сильно, что воздух вокруг взвизгнул. Сталь нашла цель там, где шея встречается с плечом, оборвав жизнь жертвы мгновенно. Мейкар отпрянул, позволяя теплой крови вытечь до капли. Он двигался и двигался, становясь всё быстрее и сильнее, удары становились резче. Раны — порез на бедре из Черной Гавани и ушиб кости левой руки из Кровавой Расщелины — почти не мешали ему убивать. Было бы оскорблением позволить заживающим ранам помешать ему вместе с братьями гнать пиратов в объятия Неведомого. Когда пиратов выбили с их ценных невольничьих рынков и окровавленных пляжей, те немногие, что выжили, отступили в свое темное убежище — сотовые пещеры, зияющие бездонной глубиной и жаждой крови его соратников. Но этот голод так и не был утолен. Вопли и крики, слившиеся в мелодию агонии, эхом отражались от пылающих стен пещеры. Мейкар смотрел внутрь, на бушующие потоки огня. Языки ядовито-зеленого пламени яростно плясали, вынося с собой наружу предсмертные стоны. Эти стоны стихли гораздо раньше, чем погас зеленый огонь. Мейкар шел среди своих по рыночной площади, залитой красно-коричневым. Здесь пахло кровью и испражнениями — здесь людей продавали так же, как его отец продавал свой самый крупный улов в Королевской Гавани. Они увидели еще десять тысяч рабов, освобожденных из когтей Талона. Это были люди самого разного происхождения, для которых домом были даже такие далекие земли, как Ленг. Были среди них и те, кого едва ли можно было назвать людьми — существа, обладавшие кожей и обликом человека, но при этом низкорослые и куда более мускулистые, чем любые мужчины, которых Мейкар видел прежде, с длинными руками и тяжелыми челюстями на приземистых лицах. Тем не менее, эти существа сражались плечом к плечу с другими рабами: они совершили побег и бились своими цепями или припрятанным самодельным железным оружием, внося в ряды пиратов столь желанное смятение. Помимо освобожденных людей, сам Талон был ценным призом. Будучи рынком для продажи редкой добычи, он был хорошо снабжен провизией. С небольшой помощью подвергнутых пыткам пиратов и самих бывших рабов из Талона были изъяты целые сундуки с золотом и серебром, пополнившие мешки с драгоценным металлом, захваченные на абордированных кораблях. Однако цена была высока. Погибло более сотни их товарищей — в три раза больше, чем они потеряли за всё время до этого, и столько же было ранено. Цена была крутой. И все же она не пошатнула их решимость. Не тогда, когда они видели, что принесла жертва их братьев. Что эта жертва принесет в будущем. Для многих из них, для людей Коринта, когда-то называвших своим домом Драконий Камень и Вестерос, рабство было личным оскорблением. Злом, за которое Семеро проклянут тебя и низвергнут в Семь Преисподних. Но по мере того как они узнавали рабов, которых Принц и Принцесса освободили в своей безграничной доброте и благочестии, по мере того как все они, как единый народ, открывали свои дома, жизни и семьи для этих детей и взрослых, чувство праведного гнева лишь углублялось. Мейкар знал, что для многих возможность разбить цепи этих людей стала данью памяти тем, кто остался дома — тем, кого они называли друзьями… или назваными сыновьями… или назваными дочерьми. И когда они приняли в свои ряды почти две тысячи бывших рабов — две тысячи мечей и луков, присоединившихся к их походу по очистке проклятых островов от пиратов и их Пиратского Короля, — их воинство, подобно рою саранчи, стало еще более жадным до уничтожения всего на своем пути, дабы оставить после себя лишь бесплодные и мертвые пустоши. Недели сменяли друг друга. Серые Воды. Кровавый Утес. Туманные Берега. На каждый из этих проклятых островов обрушивался удар, и каждый оставлял после себя лишь дымящиеся, заваленные пеплом логова. Пленники выходили на волю, и еще пятьсот человек из тысячи присоединялись к их делу, не оставляя в живых ни одного пирата. Их корабли подходили к этим берегам — пусть малым, но всё же проклятым — встречаемые приветствием из догорающих остовов судов, дрейфующих в заливах и разрушенных гаванях. Пираты, которые еще оставались в живых, жили лишь до тех пор, пока не встречали свой конец от стали. Пиратские гнезда опустошались одно за другим. Их золото, еда и множество драгоценных, использовавшихся во зло кораблей — всё, что уцелело в огне возмездия, — забиралось как военные трофеи, как кровный долг мертвецов. Они перемещались с острова на остров, подобно плоским камням, пущенным по поверхности озера: быстро, стремительно, так что последствия их деяний ощущались еще долго после того, как сами они уходили дальше. Корабли, мнившие себя ужасными и грозными, украшавшие свои корпуса и палубы отрубленными головами в надежде создать легенду, о которой будут шептать в ужасе, превращались в ничто — в корм для морских глубин. Их горделивые корпуса и хвастливые мачты служили лишь фитилями для синего и зеленого пламени. Страх, который они когда-то внушали другим, оборачивался против них самих, когда их легкие наполнялись пеплом, огнем или морской водой. Их рождающаяся легенда, некогда сеявшая ужас, превратилась в предостережение — предупреждение о том, что значит дергать дракона за хвост. К тому времени, когда они подошли с флотом блокады к Острову Слез, оплоту власти этого короля Островов Василиска, под их началом было пятьдесят три корабля и более девяти тысяч человек. Три тысячи моряков Коринта. Три тысячи воинов Коринта. И три тысячи человек, которым суждено было стать частью Коринта. Все они были едины в одном деле. В единственном деле. В деле «Пламени и Крови». — Конечно, ты опять пишешь в своей дурацкой книжке, — знакомый голос брата вырвал Мейкара из раздумий и письма. Он поднял глаза и увидел старшего брата, который смотрел на него с раздраженным, но понимающим видом. Из всех братьев Мейкар был самым прилежным — тем, кто использовал любую возможность, чтобы учиться и познавать. Отец видел его любознательность и отличие от брата; однажды он сказал, что если бы у него были деньги, он бы отправил Мейкара в Цитадель, чтобы тот стал мейстером-целителем. По правде говоря, Мейкар был даже рад, что отцу так и не удалось наскрести сумму, необходимую простолюдину для обучения в Цитадели, ибо целитель из него вышел бы никудышный. Таланты Мейкара, как он сам рассуждал, лежали скорее в области искусств, нежели наук. — Тебе стоит перестать называть «дурацким» всё, чего ты не понимаешь, Ломерис, — отозвался Мейкар с усмешкой. — Пф! Будто кому-то есть дело до твоих высокопарных словес, — фыркнул Ломерис, закатив глаза, и с тяжелым стуком сел рядом. Брат тяжело выдохнул, будто только что преодолел полосу препятствий, но Мейкар знал, что это от скуки. Из четверых братьев Ломерис был самым неусидчивым. Его интересовали только драки, а сейчас ни у кого не было настроения подставляться под его удары просто для того, чтобы развеять его скуку. — У тебя такой вид, будто ты сам хочешь что-нибудь написать, — заметил Мейкар, вскинув бровь. Ломерис повернулся к нему с гримасой, которая, впрочем, не была обидной. — Оставлю сочинительство тебе, младший брат, — покачал он головой. — Нет, я просто… места себе не нахожу, и всё. Мейкар закрыл дневник, окинул взглядом лицо брата, а затем перевел взор вдаль — на Остров Слез, который манил своим присутствием за горизонтом. — Слышно что-нибудь о том, когда мы атакуем? — негромко спросил Мейкар. И атакуем ли вообще. Остров Слез не был обычным островом. Он отличался от логовищ, рынков и крепостей, которые они штурмовали до сих пор. Это… это было средоточие власти, город в той же мере, что и крепость. И там жило более десяти, а то и двадцати тысяч человек. И многие… многие среди его жителей были обычными людьми. Беглые рабы там смешивались с работорговцами так же легко, как дети бывших рабов с детьми тех, кто ими торговал… или тех, кто всё еще был в цепях. Это место разительно отличалось от тех притонов, которые они выжигали. Они вытянули из пиратов правду об этом городе, который Саатос Саан сделал своим: город был клубком противоречий, сгустком хаоса, который, как мрачно отметил про себя Мейкар, по-своему был логичен. Пираты жили по своему коду, согласно которому сильный всегда находил место среди сильных, независимо от прошлого. Будь ты благородным, простолюдином или рабом — это не имело значения. Мейкар смотрел на город вдали. Конечно… никто из тех людей не имел значения. Они были того же пошиба, что и пираты. Головорезы, убийцы, работорговцы и те, кто наживался на них. Единственное, что действительно имело значение — это невинные, которых было немного, и которых они не хотели бы убить драконьим пламенем или использовать как живой щит. Очистка островов не была такой уж скрытной, как они надеялись. Нескольким кораблям удалось ускользнуть во время прошлых битв, и некоторые из них, на удивление, дошли до Острова Слез, чтобы предупредить о приближении врага. Кто бы мог подумать, что у пиратов существует некое подобие братства? К счастью, кое-кто из их людей видел ускользающие суда. Принц, вместо того чтобы посылать дракона в погоню, решил сжечь большинство пиратских кораблей, стоявших в гаванях, еще до их прибытия, но это также означало, что эффект внезапности был утерян. В результате оборона города стала внушительной. Штурм привел бы к гибели множества их людей. Через подзорные трубы (Дальнозоры) они уже видели рабов, прибитых гвоздями к столбам за пределами деревянных стен города. «Предупреждение и обещание», — подумал про себя Мейкар. — Вестей нет, — ответил Ломерис со слабой гримасой, вздохнул и продолжил: — Мы сожгли все корабли — те, что не спалил дракон Принца, и разорили те немногие логова по окраинам островов, которые пираты не считали проклятыми или слишком близкими к Гогоссосу. Так что у горожан и пиратов нет шансов на побег. А на самом острове уже есть наши люди, которые следят, чтобы никто не ушел в джунгли, если им удастся прорваться сквозь горящие деревья. Принц сжег джунгли вокруг города, расположенного на северном побережье острова. Земля там резко уходила вверх, превращаясь в густые холмистые заросли, стоило отойти на лигу от городской черты. — Значит, со вчерашнего дня ничего не изменилось, — резюмировал Мейкар. Или с позавчерашнего. — Нет, — признал Ломерис. — И я сомневаюсь, что Саан настроен на какие-либо переговоры. Они отправили корабль в городскую бухту и в день прибытия сумели добиться того, чтобы к ним направили посланника от Саатоса Саана. Принц, разумеется, не доверял пиратам и понимал: любой, кого они пошлют в город, будет схвачен или, что еще хуже, убит. Поэтому они подали сигнал городу, чтобы те сами прислали представителя для переговоров. Условия были просты. Город должен сдаться, и в ответ Принц пощадит жителей. У посланника, конечно, были свои требования, которые сводились к одному: «Уходите с частью нашего золота, и мы обещаем больше никогда на вас не нападать». Это было верхом идиотизма, и, судя по всему, никакие угрозы сира Галаэниса не могли заставить корсаров изменить позицию. — Конечно, он не отступит, — пробормотал Мейкар. — Он знает, что он покойник, что бы он ни сделал. — И он скорее предпочтет увидеть всех мертвыми рядом с собой, чем умрет в одиночестве, — проворчал Ломерис, и его плечи слегка опустились, а на лице появилось выражение хмурого недовольства. — Удивлен, что его до сих пор не прирезали свои же, — произнес Мейкар вслух то, о чем, вероятно, думали все. У пиратов было бы больше шансов выжить, если бы они предали своего лидера. Впрочем, была одна весомая причина, почему этого еще не случилось. — Думаю, наша репутация напугала их настолько, что они предпочитают держаться за Саана, — с горькой усмешкой сказал Ломерис, но тут же помрачнел. — Нам следовало действовать более методично. Мейкар подозревал, что рассказы сбежавших пиратских судов запугали горожан, заставив их следовать за Саатосом Сааном до самого горького конца. Конца, который вполне мог наступить для каждого в этом проклятом городе. — Как думаешь, Принц сделает это? — спросил Мейкар после долгого молчания. — Я бы не хотел, чтобы наши люди гибли ради тех, кто стоит на стороне пиратов, — жестко отрезал Ломерис. Мейкар взглянул на брата, чей взор был прикован к городу. — И наш Принц этого тоже не захочет. Это лишь вопрос времени. Лицо брата выражало непоколебимую уверенность, и Мейкар подозревал, что подобные чувства испытывают сейчас все. Сам же он колебался. Он был согласен с братом, но в то же время понимал: это не то же самое, что выжигать драконьим пламенем ряды воинов на поле брани. Погибнут невинные. Мейкар тихо вздохнул, отвел взгляд от брата и вновь посмотрел на город, маячивший в отдалении. Впрочем, он не мог избавиться от мысли, что этих людей уже вряд ли что-то спасет. Решимость пиратов стоять до последнего была очевидна. Несколько часов спустя… Оглушительный рев вырвал его из сна, едва не выбросив из гамака. Вцепившись в края, Мейкар обменялся взглядами с товарищем в соседнем гамаке; оба тут же вскочили, схватили доспехи, которые было легко надеть, мечи и присоединились к остальным, бегущим на главную палубу. Пока они поднимались по ступеням, вокруг загремели боевые горны. Все поняли: начался штурм. Когда он выбрался на палубу, солнце уже начало подниматься над горизонтом. В его лучах они увидели исполинскую фигуру дракона Принца. Затягивая узлы на доспехах, Мейкар на мгновение замер. Он игнорировал суету вокруг, не замечал всплесков воды от спускаемых шлюпок — всё его внимание было приковано к дракону, который взял прямой курс на город. И Мейкар понял — это поняли все: Принц решил покончить со всем разом. Мейкар видел стрелы и нечто похожее на снаряды баллист, выпущенные в Мисарагорна, но всё было тщетно. Дракон пролетел низко и разверз пасть. Поток пламени, вырвавшийся из глотки зверя, был почти такой же ширины, как сам дракон. Даже с такого расстояния Мейкар услышал ужасающий гул драконьего огня спустя мгновение после того, как тот обрушился на цель. — Мейкар! — окрик брата заставил его вздрогнуть. Ломерис сердито махал ему рукой. Мейкар очнулся, поспешил к веревочному трапу и спустился в лодку. Пока они гребли к берегу, было невозможно оторвать глаз от Мисарагорна, который проходил над городом снова и снова, изрыгая огонь. Дым и синее пламя боролись друг с другом за право подняться выше к небу. Это было похоже на то, как если бы сами Семь Преисподних сошли на землю. Дракон, пролетающий сквозь пелену огня и копоти, казался посланником самих Богов, явившимся судить и карать горожан за их грехи. К тому времени, когда они достигли берега (они были далеко не первыми), пожары в основном утихли, как и тучи дыма. Мейкар видел своих соратников, расхаживающих среди руин. Мощные деревянные стены, что защищали город, исчезли, превратившись в пепел. Войдя внутрь, Мейкар увидел ту же картину. Воздух был пропитан дымом, гарью и туманом; не осталось ни запаха крови, ни запаха нечистот. Ничего, кроме пепла и гари. Мейкар не знал, что было за этими стенами раньше, но мог представить, где стояли дома — по тому, как оплавленный камень и обломки осели сами в себя. Продвигаясь вглубь города, он видел здания, которые обгорели меньше, хотя всё равно были полуразрушены, и понимал, насколько плотной была застройка. — Выжившие, — с удивлением произнес его брат, указывая вдаль, где дым был не таким густым. — И здания, которые более-менее уцелели, — добавил Мейкар почти с недоверием, глядя сквозь туман на самое большое строение. Огонь лизнул и его, но здание казалось относительно сохранным. Принц явно сделал это намеренно, хотя Мейкар и не мог вообразить, как ему удалось так ювелирно направить пламя. К ночи Мейкар и его товарищи заковали в цепи тех выживших, кого удалось найти. Некоторым посчастливилось спастись и от огня, и от дыма (а может, это было их проклятием), в то время как отряды были разосланы по окрестностям ловить тех, кто пытался бежать. Человек, навлекший на себя это возмездие — Саатос Саан, — оказался среди выживших. Мейкар заметил ярость на лице Принца. Его гнев сопровождался постоянным низким рычанием Мисарагорна, который устроился прямо в центре выжженного города. Когда Принц взирал на уцелевших после этого разорения, Мейкар счел за благо держаться от него подальше. С таким выражением лица Принц сам казался воплощением Неведомого. Мейкар понимал это… по крайней мере, ему так казалось. Он знал, что Принц — хороший человек. Он слышал о его добрых делах еще до того, как принц Эйгон стал взрослым мужчиной: о том, что он делал для жителей Драконьего Камня и бедняков Королевской Гавани. С тех пор как они прибыли в Коринт, он воочию видел, насколько добры были Принц и Принцесса на самом деле. И то, что Принца довели до необходимости сеять столь безрассудную смерть… Неудивительно, что он был в такой ярости. И всё же Мейкар не чувствовал жалости ни к Саатосу Саану, ни к выжившим. В цитадели, где забаррикадировался Саан, с ним было более двухсот человек. Когда разрушение закончилось и пламя почти угасло, двери открылись. Саатоса Саана вместе с его семьей вывели наружу те, кто уцелел, предварительно бросив оружие. Похоже, они надеялись, что выдача своего Короля Принцу принесет им снисхождение. Это так и осталось лишь надеждой. Всю следующую неделю, после того как тела горожан, найденные под завалами, были сожжены (их было очень много), Принц приказал прочесать город в поисках уцелевших ценностей. Выживших «убедили» указать места тайников. Они находили оплавленное и грязное золото и серебро повсюду. В некоторых местах удалось найти нетронутые запасы монет и украшений, но большая часть добычи находилась в цитадели Саатоса Саана: драгоценности, несколько кинжалов из валирийской стали и какой-то бочонок, который, по слухам, привел в восторг пироманта Форорлана. Возможно, золота было и больше, так как пираты утверждали, будто остальное лежит на морском дне — в обломках кораблей, сожженных драконом. Всю неделю Принц заставлял выживших пытаться достать эти сокровища со дна, но безуспешно. Мейкар не думал, что они плохо старались — обещание прощения за преступления было достаточным стимулом, чтобы трудиться на совесть. И вот теперь пришло время казней. Мейкар смотрел, как петли накидывают на шеи осужденных — их было более ста пятидесяти человек. Многие выглядели совсем истощенными. Их почти не кормили и не поили, намеренно, и теперь у них едва хватало сил даже на то, чтобы выказывать ярость. Мейкар взглянул на тех немногих, кому суждено было избежать петли. В основном это были женщины и дети, а также несколько рабов, которым посчастливилось оказаться в цитадели или найти укрытие в подземельях господских домов. Всего в живых остался тридцать один человек — из более чем четырнадцати тысяч, называвших этот город домом. До Мейкара дошли слухи, что жители Летних островов, пришедшие с ними, согласились забрать их к себе, когда вернутся домой, — об этом их попросил Принц. Мейкар надеялся, что дети (среди которых были внуки и дочь Саатоса Саана) воспользуются этим шансом, чтобы начать жизнь заново. Пусть грехи отцов не наследуются, они не будут забыты. Одного за другим мужчин сталкивали вниз; одна за другой натягивались веревки, и ломались шеи. Единственными звуками, нарушавшими этот хруст, были рыдания детей и ликующие крики его соратников. С последним сломанным позвонком и угасшей жизнью закончилась и эта война. — Люди! — начал Принц. Его взор скользнул по рядам столпившихся воинов. Все внимание было приковано к нему — фигуре, вокруг которой вращался их мир, человеку, за которого они сражались. Он стоял в самом центре, на фоне качающихся тел мертвецов. — Мы не просили этой войны, — произнес Принц суровым тоном, указав на висельников. — Но мы не отступили перед ней и показали им, как безрассудно идти против народа Коринта! Раздалось оглушительное ликование. Крики «Коринт!», «Пламя и Кровь!» и «Дом Таргариенов!» гремели над островом. — Мы отомстили за наших братьев, которых забрало это отребье, и в ответ мы забрали у них всё! Их золото, их корабли и их жизни! — вновь взорвалась толпа радостными воплями. — И каждый из вас исполнил свой долг перед нашим народом и моим Домом. За это вы получите долю добычи, которой распорядитесь по своему усмотрению. — Последовавшие за этим крики были еще громче. Хотя они сражались не ради наживы, как-то делают наемники, золото всегда было желанным гостем в любом кошельке. — Мы также не забудем павших. Доля тех, кто отдал жизнь, исполняя долг, будет разделена между их ближайшими родичами. — Голос Принца стал более торжественным. Ликование поутихло, но Мейкар, как и остальные, смотрел на своего предводителя с одобрением и благоговением. — Мы не забываем своих, — кивнул Принц и продолжил: — Остальная добыча будет изъята во имя нашего народа, дабы направить эти некогда неправедно нажитые монеты на наше общее благо. — И мы вернемся домой, — Принц обнажил меч и вскинул его к небу, — триумфаторами! Крики восторга не смолкали до глубокой ночи, как и песни с хмельным весельем. На следующий день подтвердилось, что большая часть флота поплывет к островам, где всё еще оставались бывшие рабы. Их либо заберут на Летние острова, либо оставят достаточно припасов, пока за ними не придут другие корабли. Остаток флота вместе с Принцем отправится к Острову Жаба — правда, Мейкар не знал зачем. Накануне отплытия, когда он в одиночестве сидел у лагерного костра, занося в дневник последние хроники войны, он услышал, как кто-то окликнул его по имени. Мейкар поднял голову: перед ним стоял один из гвардейцев Принца, и глаза его расширились, когда он увидел самого Принца. Он быстро вскочил и отвесил глубокий поклон. — Мой Принц, — произнес Мейкар с глубочайшим почтением. Принц слегка склонил голову и жестом велел ему выпрямиться. — Присядь со мной, — сказал Принц, устраиваясь на обломке камня. Мейкар повиновался, гадая, зачем он понадобился господину. Ему доводилось говорить с Принцем несколько раз и даже однажды участвовать в учебном поединке, но каждое их общение было коротким и формальным — совсем не таким, как беседы Принца с высокопоставленными рыцарями. Взгляд Принца упал на дневник Мейкара. Мейкару показалось, что он заметил на лице Эйгона тень удовлетворения. — Командир говорил мне, что в свободные часы ты часто что-то пишешь в своей тетради. Мейкар удивился, и на миг его охватило беспокойство: не оскорбило ли принца Эйгона то, что он ведет летопись войны? — Будь спокоен, сир Мейкар, — резкий голос Принца прорезал его мысли. Мейкар снова встретился с его пронзительным взглядом. — Я не имею ничего против того, чтобы ты записывал ход войны. Напротив, я это полностью поддерживаю. Мейкар не смог скрыть изумления. — Мне отрадно видеть воина, рыцаря, который берется описать историю такой, какой он её прожил, вместо того чтобы ждать мейстера или ученого, который сделает это спустя много лет после битвы, — продолжил Принц, глядя на потрескивающий огонь. Слова сорвались с губ Мейкара прежде, чем он успел подумать: — Мой Принц… Я… — Принц вопросительно посмотрел на него. Мейкар отвел глаза, но всё же ответил на невысказанный вопрос: — В детстве я обожал истории, которые рассказывали нам, детям, деревенские старейшины. — Была ли среди них Старая Няня Несаэнна? Мейкар резко обернулся и увидел в глазах Принца озорной блеск. — Вы знали её? — ошеломленно спросил он. Старая Няня часто помогала их матерям присматривать за детьми, пока отцы были в море или работали в порту. Каждый, кто родился на Драконьем Камне, знал её. — Мельком, — кивнул Принц. — Мне довелось познакомиться с ней, когда корабелы то и дело упоминали её имя как угрозу. Мейкар не сдержал смеха. — О да. Мы все любили Старую Няню, хотя её слово порой разило сильнее, чем топор великана. — Жаль, мне так и не довелось испытать её силу на себе, но я видел отголоски этого, — с легкой улыбкой произнес Принц. Если и был среди простолюдинов кто-то, кто смел говорить так с мужчинами, способными переломить её пополам, то это была Старая Несси. — Я прервал вас, сир Мейкар, продолжайте, — вернул его к теме Принц. И Мейкар рассказал. О своем восторге от преданий об Эйгоне Завоевателе и о том, как всё это оживало в памяти каждый раз, когда он видел драконов. Он рассказал о своем интересе к истории Домов и войнам прошлого. Когда ученые обучили его грамоте, он не смог удержаться от желания писать самому, чтобы оставить след в истории как один из тех, кто видел её своими глазами. К тому времени, как он закончил, в костер пришлось подбросить дров. Спустя некоторое время Принц поднялся. Мейкар посмотрел на него снизу вверх. — Пиши дальше, сир Мейкар, — сказал он. — Однажды я хотел бы прочесть то, что ты написал об этом дне. — Принц отвернулся. — Пиши правду. Не только о событиях, но и о том, что ты о них думал. — И, возможно, наши потомки извлекут урок из того, как уродлива и жестока война, — закончил Принц и ушел со своей стражей, оставив Мейкара наедине с его мыслями… И его дневником. ***** Конец 108 года от З.Э. — Остров Слез Пологи его шатра распахнулись, и стража ввела людей, просивших о встрече. — Приветствуем, мой Принц, — мужчины поприветствовали его традиционным жестом летнийцев: улыбка при склоненной голове и правая рука, приложенная к центру груди. Обычно при встрече подают правую руку, где средний палец щелкает по среднему пальцу собеседника, но так как Эйгон был принцем, а стоящие перед ним — нет, лица более низкого ранга должны были поступать именно так, как эти люди сейчас. Эйгон окинул взглядом просителей. Это были высокие мужчины, выше самого Эйгона. Они различались между собой: кожа одних была коричневой, как древесина твердых пород, других — темной, как чернила. За эти годы он научился понимать, к каким островам относятся те или иные оттенки кожи. Летнийцы с более темной кожей, как правило, происходили с таких островов, как Джала или Молуу, в то время как более светлые обычно были с Валано, Коя или Омбору. Впрочем, среди знати встречались самые разные типажи, так как браки между домами принцев и лордов были обычным делом. Эйгон остановил взгляд на человеке, за которым следовали остальные. — Приветствую, — ответил Эйгон на летнийском языке. — Да пребудет с вами мир. Летнийцы выглядели довольными тем, что он заговорил на их родном наречии. Эйгон не владел летнийским в совершенстве — структура предложений сильно отличалась от того, к чему он привык, — но он понимал речь и мог изъясняться. — И да пребудет мир с тобой, — ответили летнийцы, и Эйгон жестом пригласил их присесть. Эти пятеро были среди тех, кто сражался плечом к плечу с его людьми после освобождения из Талона. Поэтому он не стал отказывать им в аудиенции, даже зная, что стоящий перед ним лидер — благородного происхождения. — Твое имя… Содхабхас Кхаксос… ты ведь сын знатного семейства с Омбору? — спросил драконий принц, пристально вглядываясь в него. — Да… лорд Золотой Долины — мой двоюродный дед. Балал Кхаксос. Я воспитывался вместе со своими кузенами, — ответил Содхабхас. — Я не знаком с твоим двоюродным дедом, но мне знакомо имя Балхаса Кхаксоса. Это имя явно было известно Содхабхасу: — Ах, да, это мой троюродный брат. — Он хороший воин, — честно сказал Эйгон. Балхас был среди бойцов Омбору, с которыми Эйгон тренировался. Он мастерски владел копьем. — Как и вы, мой Принц, — изящно ответил Содхабхас, добавив с похвалой в голосе: — Сказания о вашей доблести ничуть не преувеличены. Эйгон внимательно посмотрел на него, уходя от лести: — Значит, ты был на Островах до того, как тебя схватили? — Был, — трезво ответил Содхабхас. — Четыре луны назад я путешествовал по Джале вдоль западного побережья со своими людьми. Завершив дела в Эбеновой Голове, я собирался сесть на лодку в одной из деревень на северном побережье и отправиться на Омбору. Проливы Индиго, при всех прочих условиях, расположены не так далеко друг от друга, и рыбацкая лодка легко может совершить этот переход, так как воды между островами довольно спокойные. Если, конечно, не сезон дождей. — Понимаю, — Эйгон откинулся на спинку стула с серьезным видом. — Я рад, что я и мой народ успели вовремя и не дали вашим страданиям продлиться. Судя по собранным данным, рабов из Талона должны были отправить в Залив Работорговцев в ближайшие три-четыре луны. Весной и летом, когда Летние острова патрулируются слабее из-за религиозных праздников и собраний, пираты и работорговцы проводят основную часть своего промысла. — И я бесконечно благодарен вам за то, что вы не дали моим людям почувствовать цепи на запястьях. Собственно, поэтому я здесь, — сказал Содхабхас. — Здесь нет долга, только дружба, — ответил Эйгон, и в глубине души это было правдой. Он ненавидел рабство всей душой, и его сострадание к порабощенным было искренним. Конечно, подумал Эйгон с нарастающей мрачностью, была и другая его часть, которая желала использовать возвращенных жителей Летних островов в своих целях. Содхабхас покачал головой: — Вы заслужили больше, чем просто мою дружбу, и многие мои друзья согласны со мной. — Содхабхас посмотрел Эйгону прямо в глаза. — Я обязан вам жизнью. Я предлагаю ее вам в качестве службы. Слова были произнесены на летнийском, и Эйгон понимал их подтекст. Как и в большинстве культур, на Летних островах существовали кодексы чести, и одним из них была идея возврата долга за спасение жизни. Насколько он понимал, это исходило из культуры мореплавателей, где люди зависели друг от друга. Если судно терпело крушение и выживших спасал проходящий мимо корабль или жители деревни, ожидалось, что спасенный отплатит за эту доброту в той или иной форме. — Ты хочешь стать одним из моих гвардейцев? — спросил Эйгон, переводя взгляд на остальных летнийцев, задавая тот же вопрос глазами. — Я недостаточно искусен в обращении с копьем или мечом, чтобы быть вашим стражем, мой Принц, и не жду, что моего умения стрелять из лука будет достаточно, — со скромностью ответил Содхабхас. — Другие люди, желающие служить вам, подготовлены в этом плане лучше меня. Но я владею семью разными языками и хорош в дипломатии. Мой двоюродный дед часто посылал меня выступать от его имени. Семь языков — это впечатляло, вынужден был признать Эйгон. Сам он свободно владел Общим и Высоким Валирийским. Сносно изъяснялся на летнийском. А английский и греческий здесь не в счет. Что же касается дипломатии… У него были люди, которые могли бы стать неплохими дипломатами, если потребуется, но большинство из них были бывшими браавосийцами или другими вольноотпущенниками. Он не доверял им до конца, даже если некоторые из них породнились с его людьми. Были вещи, которые он скрывал от них — например, секрет производства компасов или миссии на Запад. Он был почти уверен, что они его не предадут, но не собирался давать им такой возможности. Этому летнийцу он тоже не доверял, но был уверен, что чувство долга перед Эйгоном и его народом достаточно сильно, и у него нет очевидных мотивов для предательства. — Сколько еще человек хотят служить мне и народу Коринта? — спросил Эйгон. — Семьсот из нас, — ответил Содхабхас. Семьсот из двух тысяч. Возможно, их станет больше, когда остальных освобожденных рабов доставят в Порт-Лотус. Эйгон пристально посмотрел на Содхабхаса, пытаясь разглядеть истину в его лице. Семьсот человек, умеющих сражаться — это значительное прибавление для его небольшой армии. Достаточно крупное, чтобы стать проблемой. Может ли он так рисковать? Мысли о предательстве всегда занимали его. Причины, поводы, характер взаимодействия с людьми — его собственные действия могли спровоцировать измену. Одной ошибки достаточно, чтобы разрушить всё, что ему было дорого и за что он сражался. За что сражается сейчас. Весь смысл его существования. Он старался понимать свой народ. Выходцев с Драконьего Камня, из Лиса, Браавоса, Волантиса. Что движет ими. За что они хранят ему верность. Изучая человека перед собой, он взвешивал шансы: сможет ли он сохранить их лояльность, когда чувство благодарности за спасение угаснет? Можно ли ожидать от них предсказуемого поведения? — Хорошо, — произнес Эйгон, приняв решение. — Я поговорю с сиром Галаэнисом и велю ему взять вас с собой в Коринт, когда флот вернется к Летним островам. Облегчение и радость на их лицах были очевидны, но лицо Эйгона оставалось суровым. Одна ошибка… Спустя несколько часов, на закате, Эйгон наблюдал, как уходит основная часть флота. Большая часть кораблей и людей возвращалась домой, но по пути они должны были зайти на острова, где оставались освобожденные рабы, и доставить их в Порт-Лотус. Некоторые из них, возможно, захотят остаться с его народом, но большинство — вряд ли. Лицо Эйгона превратилось в холодный камень. Среди освобожденных рабов не нашли ни одного из его людей. Ни единого. Саатос Саан признался, что они старались продать этих рабов в первую очередь — в Волантис и Миэрин. Его моряки теперь могли быть где угодно. В каком-нибудь поместье на Ройне. Или, возможно, уже погибли в бойцовых ямах Миэрина. Кожа перчаток заскрипела, когда он сжал кулаки. Или, может быть, их истязают на каторжных работах. К счастью, он получил имена людей, которым Саатос Саан продавал рабов, и, возможно… возможно, он сможет вернуть их домой. Эйгон заставил себя разжать кулаки и тихо вздохнул, глядя на уходящие корабли и понимая, что сейчас он ничего не может сделать для своего народа. Пока не может. Меньшинство среди спасенных составляли выходцы из самых разных мест, вплоть до И-Ти, Кварта или Ленга. Эйгон проинструктировал капитанов сообщить восточникам, что их доставят в Порт-Лотус, где они смогут нанять корабль до дома, но также предложить им остаться в Порт-Коринте и присоединиться к торговому флоту, когда корабли отправятся на восток. Он ожидал, что немало людей из Дальнего Востока примут его предложение. Он хотел больше узнать об их родине и о возможностях, которые могли бы принести пользу его народу и семье. Возможно, он найдет способ безопасно перевезти шелкопрядов через море. Большинство рабов были летнийцами или наатийцами, которых Эйгон собирался отправить домой. Летнийцы смогут добраться до своих островов довольно легко — островитяне торгуют друг с другом ежедневно, и ни один капитан не откажет соплеменнику в бесплатном месте на борту в таких обстоятельствах. А вот наатийцы… Наатийцы были особым случаем. Он воспользовался возможностью поговорить с теми немногими наатийцами, которые решили помогать на корабле вместе с его матросами, и не мог не восхищаться этим народом. И в то же время — немного жалеть их. Не потому, что он считал их хуже, нет, отнюдь. Он видел их поселения и город в центре острова с высоты полета Мисарагорна. Это была развитая цивилизация, находившаяся на той же ступени, что и остальные культуры этого мира. Нет, его жалость касалась их уклада — мирного и безмятежного образа жизни, который никогда бы не уцелел в этом мире. Или в его старом мире в любое время до XXI века. Народ, исповедующий крайний пацифизм, предпочитающий творить музыку и отказывающийся убивать кого-либо, даже животных ради пропитания, всегда будет мишенью именно из-за тех качеств, которыми стоило бы восхищаться. Взор Эйгона помрачнел. Если бы не «бабочковая лихорадка», этот народ и его культура давно канули бы в бездну истории, а последние их следы сохранились бы лишь в чертах лиц потомков в городах Залива Работорговцев. Месть и гнев кипели в нем, когда его собственные люди оказались в рабстве, но теперь, когда он воочию увидел невольничьи загоны, безнадежность, голод, запах гнили и разложения… Он обернулся и посмотрел на черную мертвую землю. Чувства ярости и жажды мести выкипели из него в тот момент, когда он принял решение обрушить пламя Мисарагорна на тысячи людей; на их место пришли суровая трезвость и торжественность. Он убил тысячи невинных вместе с тысячами виновных. «Разграбить» и «убить» — слова, которые легко произнести и еще легче обдумать, но столкнуться с суровой реальностью того, что это означает на самом деле — совсем другое дело. Он мог бы сказать, что у него не было другого выбора. И был бы прав. И люди понимали. Его воины понимали. Его народ тоже поймет. Ибо что еще он мог сделать? Нападать обычным способом и рискнуть жизнями сотен, а то и тысячи своих людей? Держать в осаде и морить их голодом месяцами, рискуя тем, что они сбегут? Его долг был перед своим народом. Сделать так, чтобы они вернулись к своим семьям. Даже ценой жизней других людей. Даже ценой собственной человечности. Пока он шел через мертвый город к Мисарагорну, мысль, разросшаяся в его сознании пышным деревом, продолжала пробиваться на передний план. Несмотря на всю мрачность, несмотря на печаль по поводу вызванных им смертей и вину за гибель невинных — он сделал бы это снова. И снова. И снова. Если эта кампания и прояснила для него что-то одно, так это то, что мягкость — это порок, за который придется платить… тебе и твоему народу. — Я вернусь утром, — бросил Эйгон своей страже, когда Мисарагорн приник к земле, позволяя ему взобраться на спину. — Разумеется, мой Принц, — ответил один из гвардейцев. Эйгон сел в седло и окинул взглядом окрестности. Они потеряли слишком много своих людей на этих проклятых островах. Почти двести пятьдесят человек погибли в этой кампании. Вдвое больше получили ранения, и многие из них никогда больше не смогут сражаться. Та же неумолимая мысль продолжала настойчиво звучать в его голове. Им нужно больше людей. Им нужно больше солдат. Где бы они ни поселились, на Востоке или на Западе, им нужно больше людей. И еще… Им нужна репутация. Такая, которая заставит других медлить перед нападением… или лишит их дерзости порабощать его народ. Люди этого мира… они понимают только одно. Мисарагорн выпрямился во весь рост и после нескольких тяжелых шагов взмыл в небо. Эйгон позаботится о том, чтобы его народ начали понимать. Спустя почти час полета впереди показалась цель, которую трудно было не заметить среди джунглей и зелени. Черные стены из оплавленного камня встретили их, когда они приблизились к руинам Гогоссоса. Руины тянулись далеко к побережью; сорняки и деревья пробивались между зданиями, а в большинстве случаев — и прямо внутри них. Пролетая ниже над разрушенным городом, Эйгон видел величественные черные статуи горгулий, сфинксов и драконов, а также остатки архитектурных стилей разных эпох. Пирамидальные и спиральные фундаменты усеивали город, хотя многие спиральные и здания в романском стиле сохранились гораздо лучше пирамид. Этот город… этот город был памятником всему тому, что было порочного в Валирии. Построенный на костях гискарцев — народа, у которого Валирия научилась слишком многому, — этот Десятый Вольный Город прослыл местом самых черных магических искусств. Магии, которая искажала и оскверняла людей, превращая их в полутварей и полукровок, лишая последнего, что у них оставалось — самой их человеческой природы. Эйгон направил Мисарагорна ниже, чтобы приземлиться на одну из фланговых башен, достаточно широкую для веса дракона. После того как Мисарагорн приземлился (несколько неуклюже), Эйгон снова устремил взор на руины Гогоссоса. Воздух был густым, а тишина — зловещей. Тишина, которую нарушали лишь шелест листвы и крики птиц. Когда-то этот город мог вмещать более ста тысяч душ. Эйгон не испытывал печали, видя его в руинах. Его внимание привлекло массивное купольное здание в центре, выделявшееся среди деревьев, которые доминировали повсюду. Казалось, когда-то оно стояло на городской площади, куда сходились все дороги, и именно там у деревьев было больше всего пространства для роста. Взгляд Эйгона помрачнел при мысли о том, почему это так. Гогоссос был столицей потомственного рабства, в лучшем случае равным тому, что практиковалось в Заливе Работорговцев, а в худшем… Эйгон утихомирил свои мысли, вглядываясь в руины. То, что он видел на Островах Василиска, было лишь малой частью того, что этот мир творил сам с собой. Брутальность, жестокость и абсолютное бесчеловечие. Какое наследие оставила после себя Валирия и её народ. Среди всех чудес и магии, что оставила Валирия (какими бы скудными они ни были по сравнению с утраченным), истинное её наследие было прямо перед ним. Не Дом Таргариенов. Не валирийская сталь. И даже не валирийская внешность. Нет… Их культура, породившая такой ужас и бесчеловечность, — вот их величайшее наследие. Наследие, из-за которого практически целый континент практикует бесчеловечность и упивается ею, за исключением одного города на самом его краю. От пастухов — до рабовладельцев непревзойденной жестокости. Эйгон и Мисарагорн оставались на башне до глубокой ночи. И только когда наступил рассвет, они покинули это место. Но мысли Эйгона не утихали, пока руины мертвого города исчезали вдали за горизонтом. ***** Конец 108 года от З.Э. — Остров Слез POV Форорлана Форорлан жадно уставился на бочонок. Он намеренно медленно извлек пробку и с блаженным видом вдохнул аромат гнилой плоти и испорченного мяса, прикрыв веки. Никогда в жизни он не вдыхал ничего слаще и величественнее этого запаха. Годами, десятилетиями он жаждал этой жидкости, но не мог найти её нигде. Ни в Волантисе, ни в других Вольных Городах, ни даже у купцов в Заливе Работорговцев. Не раз он порывался отправиться в Кварт и рискнуть всем, чтобы купить хотя бы жалкий флакон у того, кто мог им владеть. Но он всегда отступал от этого решения, понимая: явиться в цитадель власти Квартских колдунов — значит почти наверняка обречь себя на гибель. Первые упоминания о них он нашел в хрониках за век до Рока Валирии. В те времена ходили легенды о могущественных магах, занявших видное положение в квартском обществе, и со времен Рока слухи об их влиянии в Эссосе не утихали. Откуда они пришли и где черпали свою магию — никто не мог сказать наверняка. Однако существовали предания о неком валирийском чародее, который как раз в пору возвышения колдунов вернулся из Кварта с невероятным богатством и целым флотом рабов. Возможно, этот валириец даровал им некую магию в обмен на золото и невольников, а возможно, они учились там, где познавали тайны большинство не-валирийцев… в Асшае. Сам Форорлан считал историю о валирийском чародее более правдивой, ибо магия, на которую были способны колдуны — подобие бессмертия, прорицание и иллюзии, заставляющие человека прожить целую жизнь за один удар сердца, — была не из тех искусств, что приходят из Асшая. Но отсутствие имени этого чародея было самым вопиющим изъяном легенды. Утверждалось также, что этот валириец добирался до самой Стены и Пяти Фортов, но существовал ли он на самом деле — кто знает. Форорлан не верил, что колдуны способны творить собственную магию, иначе за последние два с лишним столетия они добились бы чего-то большего, чем просто жизнь за счет своего эликсира и неведомых желаний. Так что да… хотя колдуны Кварта и были шарлатанами, глупцами, игравшими с силами выше их понимания, превратившимися в иссохшие оболочки, неспособные покинуть свои гниющие чертоги, — они были сильны в магии. И они бы почуяли его приближение. Форорлан осторожно вернул пробку на место. Кто бы мог подумать, что он найдет столь бесценное сокровище в этой злосчастной экспедиции? Полог его шатра распахнулся. — Форорлан, — голос Принца, вошедшего внутрь, был резким и строгим. Когда Форорлан впервые встретил принца Эйгона, получив приглашение на Драконий Камень с обещаниями наград и финансирования, он решил, что Принц — всего лишь ребенок, не смыслящий в истинной сути магии. Его вопросы только подтверждали это впечатление. Форорлан думал использовать мальчика, чтобы выведать секреты последней семьи Повелителей Драконов. Даже если Таргариены и считались низшим домом среди Сорока Семей, у них наверняка хранились груды знаний. К несчастью для него, оба его первоначальных предположения оказались неверными. Принц Эйгон был далеко не тем наивным юнцом, за которого он его принял, а Таргариены разбирались в магии не больше остальных, несмотря на наличие драконов. Тем не менее, размышлял Форорлан, они продвигались в деле переоткрытия утраченного, пусть даже Принц и проявлял осторожность, не желая погружаться в истинную мощь магии. Это безмерно раздражало алхимика, но он знал, что не может дать и тени повода усомниться в своей верности: он будет мертв в ту же секунду, как ослушается приказа. Принц следил за ним слишком пристально, как и аколиты, которых Принц заставил его взять из своего народа. И хотя Форорлан, вероятно, мог бы сбежать обратно в Волантис, чтобы экспериментировать свободно, там его ждали свои опасности и угрозы, способные привести к куда более печальным последствиям. К тому же, Форорлан с раздражением вспомнил, что покинул Гильдию Алхимиков Волантиса не в лучшем свете — особенно после книг, которые прихватил из их библиотек. Пока что с Принцем было безопаснее всего. — Если хочешь использовать это — валяй, — сказал Принц. Форорлан поднял глаза и встретил его пронзительный взгляд. Эйгон сел напротив и добавил: — И если ты сдохнешь от этой отравы, пеняй на себя. Лицо Форорлана исказилось в болезненной гримасе, прежде чем он натянуто кивнул: — Хорошо, мы подождем до возвращения в Коринт. Пусть сначала проверит один из аколитов. — Только при условии, что они будут знать, что это на самом деле, — строго отрезал Принц, откидываясь на спинку стула с недовольным видом. — Да, да, я знаю, «никаких ловушек для людей», — раздраженно пробормотал Форорлан. Принц ничего не ответил, сосредоточив внимание на бочонке. — Ты действительно веришь, что это «вечерняя тень»? — задал он тот же вопрос, что и при первом известии о находке. — Да, — повторил Форорлан, глядя то на Принца, то на бочонок с безраздельным вниманием. — Это, без сомнения, вечерняя тень. Он знал об этом эликсире почти всё: легенды, мифы, возможности. Единственное, чего он не ведал даже отчасти — это где растет дерево, из листьев которого готовят напиток… и что именно он даст лично ему. Сведения о субстанции разнились. Одни свидетельства были ужасающими, другие казались слишком прекрасными, чтобы быть правдой. Он надеялся, что истина ближе ко вторым. — «Без сомнения», Форорлан? — Принц вскинул бровь. — Я считал, ты выше того, чтобы бросаться такими утверждениями. Случаи, когда вечерняя тень покидала Кварт, можно пересчитать по пальцам одной руки, — Принц сжал кулак, показывая ноль. Да, с этим Форорлан не мог спорить. Он и сам никогда не находил источника. — Саатос Саан подтвердил это, не так ли? — возразил Форорлан. — Зачем ему лгать, зная, что мы всё проверим? Когда Саатоса Саана спросили о бочонке, тот заявил, что взял на абордаж судно близ Кварта — корабль с синей каплей на белых парусах (герб, которого он никогда не видел). На борту находились два иссохших лысых человека с пугающими голубыми глазами. Он и его люди убили их и захватили судно, которое, по словам Саана, направлялось в Браавос. Пират клялся, что это была богатейшая добыча в его жизни. Бочонок выглядел странно, а жидкость в нем светилась синим даже в темноте, и Саан сохранил её из прихоти, сочтя за какой-то яд. — Он подтвердил, — кивнул Принц. — Но он был готов сказать и сделать что угодно, лишь бы убедить нас пощадить его дочь и внуков. Однако то, что он сам побоялся его пробовать, меня настораживает. — Высшие силы пугают ничтожных людей, — презрительно бросил Форорлан, но тут же осекся, наткнувшись на холодный, тяжелый взгляд Эйгона. — Они должны пугать всех людей, Форорлан, — тихо произнес Принц и вздохнул. — Хотя, думаю, всё это закончится для тебя просто чертовски странным видением. Форорлан нахмурился, но прежде чем он успел спросить, Принц продолжил, пристально глядя на него: — Ты действительно думаешь, что это поможет нам восполнить пробелы? Форорлан задумался. Были две вещи, которые Принц мечтал воссоздать превыше всего: Сплавленный Драконий Камень и Валирийскую Сталь. На данный момент они лишь слегка продвинулись в понимании того, как Повелители Драконов создавали свой знаменитый камень. Но поскольку Принц наотрез отказывался от любых человеческих жертв — даже если речь шла о пиратах и бродягах, — они были вынуждены искать иной путь. Форорлан на миг встретился с ним взглядом, затем снова посмотрел на бочонок. Принц не желал признавать, что вся валирийская магия, даже самая древняя, была продуктом жертвоприношений десятков, а может, сотен или тысяч людей, чьи жизни и кровь питали великие свершения. Самым неприятным было то, что, несмотря на доказательства того, что творят заклинатели теней и жрецы Р’глора с помощью жертв, Принц оставался непреклонен. Он заявлял: пока нет абсолютной уверенности, что именно так валирийцы создавали камень и сталь, он об этом и слышать не желает. Принц утверждал, что не вся валирийская магия требовала человеческой крови, и считал слухи о том, что кохорцы умеют перековывать валирийскую сталь без жертв, более правдоподобными, чем домыслы остальных. Они обнаружили, что кинжал из валирийской стали, подаренный Принцу Джейхейрисом, не плавился даже на йоту при температурах, в которых обычная сталь текла подобно воде. Однако под драконьим пламенем… Принцу, его дракону и кузнецам потребовалось много дней, чтобы восстановить кинжал. Принц был убежден, что секрет сплавленного камня и валирийской стали кроется не в человеческих жертвоприношениях, а в самих драконах. Форорлан не мог полностью отвергнуть эту идею, но не понимал, как все детали складываются в единое целое. Как и сам Принц. В последней попытке Принц использовал пламя своего дракона и собственную магию огня, почти сумев создать сплавленный драконий камень, но этого оказалось недостаточно. Было ли дело в частоте изрыгаемого пламени? Или отсутствовал какой-то иной компонент? А как насчет валирийской стали? Существовали истории — скорее даже легенды, — утверждавшие, что валирийцы использовали драконов в кузнях и с помощью магии огня и крови ковали свою сталь. Форорлан давно отбросил столь примитивные теории, ведь они низводили валирийских чародеев до уровня простых кузнецов, и он по-прежнему относился к ним скептически. — Возможно, — наконец произнес Форорлан. — Говорят, что любой, кто вкусит «вечернюю тень», увидит и услышит истины, лежащие перед ним. Быть может, тот, кто выпьет эликсир перед ковкой, узрит истинную суть стали. Принц посмотрел на него с сомнением: — Не могу сказать, что я убежден. Нет… Форорлан тоже не был уверен. — Это, пожалуй, единственный способ найти хоть какие-то зацепки. В противном случае всегда остается Асшай. Принц усмехнулся, в его разномастных глазах заплясали веселье и вызов: — Если ты вызываешься добровольцем… — У меня нет времени на такие отклонения от маршрута, — слишком быстро выпалил Форорлан. Принц уже несколько раз спрашивал, не желает ли тот отправиться в Асшай ради знаний, но у Форорлана не было ни малейшего желания ступать на эту проклятую землю. Он видел, что эта земля сделала с одним из Мудрецов Гильдии: тот выглядел так, будто стоял одной ногой в могиле, и это было еще не самое страшное. Хуже всего была резкая перемена в его натуре. Там, где раньше в глазах светились высокомерие и интеллект, теперь зияли жестокость и пустота. Он исчез за несколько лет до того, как Форорлан покинул Волантис, но ходили слухи, что другие Мудрецы из страха приказали убить его, чтобы помешать проведению ритуала, о котором было даже страшно говорить вслух. Форорлан слегка вздохнул и ляпнул не подумав: — Все это было бы проще, если бы вы просто… — Форорлан осекся, осознав, что сказал. Он замер, глядя на Принца, а в его памяти вспыхнуло то самое лицо, которое было у Эйгона, когда тот стоял, облаченный в кровь и плоть. — И как в прошлый раз… — Принц сузил глаза. — …или в разы до этого… — Его голос стал низким, угрожающим, и Форорлан отвел взгляд. — Ответ — нет. Я не допущу, чтобы наша магия была осквернена теми практиками, что погубили цивилизацию моих предков. Ничего хорошего не выйдет из той магии, которую ты так жаждешь открыть или воссоздать. — Смотри. На. Меня. Форорлан подчинился и слегка побледнел под тяжелым, пронзительным взором Принца. Свет факелов, казалось, потускнел и задрожал, и алхимик побледнел еще сильнее. — Ты понимаешь? — голос Принца был тихим, но опасность в нем была неоспоримой… как и та угроза, которую Форорлан ощущал кожей. — Да, мой Принц. Принц еще некоторое время буравил его взглядом, прежде чем снова откинуться на спинку стула. — Мы отправляемся на Остров Жаб с первым лучом света, — сообщил он, переводя взгляд с Форорлана на череп пятнистого человека, привезенный из Талона. Принц собирался добавить его в свою коллекцию по возвращении в Коринт. Это пробудило в Форорлане любопытство. Он никогда не бывал в тех руинах и не встречал странных существ, которые, по слухам, населяли тот остров. Те пятнистые люди (Brindled Men), которых ему довелось изучить — и мертвые, и живые, — ясно давали понять: легенды о странных народах этой части света небеспочвенны. Было поразительно видеть, насколько неестественно они выглядели. Как трудно им давалась речь, а когда они все же говорили, их голоса были пронзительно-высокими, как у истеричной женщины. Нет, даже хуже. Он знал, что Эссос тоже был домом для подобных существ — он видел их кости, — так что встреча с пятнистым человеком не была полной неожиданностью. И возможно… возможно, предания о Жабиьем Камне тоже были правдой. Он украдкой взглянул на Принца, который продолжал рассматривать череп. Маслянисто-черный камень также интересовал Эйгона: тот верил, что это наследие Рассветной эпохи, способное пролить свет на тайны павших цивилизаций. Форорлан подозревал, что Принц связывает гибель этих народов с занятиями черной магией, но сам алхимик в этом сомневался. Иначе Асшай, почти целиком выстроенный из такого камня, давно бы разделил их участь. — Разумеется, мой Принц. ***** Конец 108 года от З.Э. — Коринф POV Полаэриса Его глаза оставались закрытыми, пока спина и голова мерно двигались вверх-вниз в такт вдохам и выдохам. Вокруг слышалось лишь сопение и низкое гортанное урчание, и Полаэрис никогда еще не чувствовал себя более расслабленным, даже ощущая на лице дыхание Тираксес. Порой, когда он оставался с ней наедине, ему казалось, будто он чувствует две вещи одновременно, но это не ощущалось как нечто… раздельное. Это не было похоже на прохладу речной воды у лодыжек и жар солнца на плечах — два разных ощущения в один момент. Скорее это напоминало вкус лимонного пирога: сладкий и горький разом, смешанный, но узнаваемый. Именно так переплетались чувства, которые он ощущал сейчас: свои собственные… и те, что исходили от Тираксес. Ему и его братьям разрешалось проводить почти целый день в неделю со своими драконами, в дополнение к нескольким часам тренировок и уроков в будни. Он услышал, как она тихо заворчала, и в голове возник образ того, как он отдыхает у нее на брюхе. Смех Полаэриса застрял где-то в горле. Он знал, чего она хочет — она была большей принцессой, чем Рейна! Возможно, дело было в том, как он ее баловал (Касторис постоянно твердил об этом), но Полаэрис был только рад стараться. Он не всё помнил из раннего детства, но отчетливо сохранил в памяти ту ревность и грусть, когда у него еще не было дракона, как у отца, матери, Касториса или Валарра. И он помнил их первую встречу, когда Тираксес легонько прикусила его за палец, стоило ему протянуть руку. Даже сейчас это воспоминание оставалось самым ярким и любимым. Поэтому ему было плевать на обвинения в баловстве. Если Тираксес хотела, чтобы он пел, он будет петь. Полаэрис прочистил горло и начал: — Огнем дышащий. Крылатый вождь. Но две главы. К третьей пой. — Полаэрис запел первые строки колыбельной, которую отец и мать пели ему в детстве. Родители говорили, что это одна из немногих уцелевших песен дома Таргариенов, а отец считал, что она может быть такой же древней, как сама Валирия. Возможно, так и было, ведь Тираксес всегда выглядела крайне довольной, когда он пел ее. — Гласом моим пламя сказало. Цена уплачена. Кровной магией. — Полаэрис приоткрыл глаза и повернул голову к драконице, которая смотрела на него своими огромными желтыми глазами. Он продолжил с нарастающей улыбкой, на что Тираксес ответила утробным рыком: — Огненным словом. Взором ясным. Троих связать. Тебе пою. Тираксес обнажила зубы в подобии улыбки, и лицо Полаэриса просияло еще сильнее. — Единым целым сойдемся. И тремя главами. Полетим, как нам предначертано. — Полаэрис запел тише, когда Тираксес извернула шею и придвинулась ближе, так что её голова почти легла ему на бедро. Он закончил шепотом: — Прекрасно, свободно. Он обожал эту песню. Каждый раз, когда он пел её, казалось, что это правильно, будто мелодия текла в его крови… и в крови Тираксес. Другие песни были чем-то похожи, но всё же иными. Если эту песню нужно было петь дракону, то другие казались обращениями к древним богам Валирии. К тому же, подумал Полаэрис, зажмурившись, слова в них были совсем не добрыми. Мать была очень недовольна, когда отец в шесть именин научил их этим словам и объяснил их смысл. Отец тогда сказал, что это часть их истории, которую нужно знать, чтобы извлекать уроки. Отец вообще иногда бывал странным: он часто рассказывал им ужасные вещи, задавал вопросы о том, что они думают, а потом делился своим мнением — почему что-то было правильным или неправильным, и как можно было поступить иначе. Полаэрис начал погружаться в дрему под теплым дыханием на лице, но его разбудил крик: — Полаэрис! — он узнал голос брата-близнеца. Тираксес зарычала, и Полаэрис похлопал её по шее: — Тише, Тираксес. Он надоедливый, да, но это мой надоедливый брат. — Очень смешно, — фыркнул Касторис, глядя на него, но тут же просиял. — К нам плывут люди из Вестероса! Очень много! Полаэрис тут же оживился: — Правда? — Да, честно! Я подслушал, как один из гвардейцев говорил об этом матери! — Они гости? — спросил Полаэрис, поднимаясь и машинально поглаживая чешую на шее драконицы. К ним редко заглядывали гости не с Летних островов, а если и заплывали, то из Лиса или Браавоса, но никогда из Вестероса. — Откуда мне знать? — Касторис развел руками. — Я только слышал, что людей из Вестероса целая толпа. В этом был смысл. Полаэрис кивнул: — Ладно, идем. — Он обнял Тираксес на прощание, пообещав вернуться позже, и вскоре они уже спускались с холма под присмотром стражи. Оказалось, мать уже была в порту вместе с сиром Седриком, а Валарр пропадал на тренировочных кортах в городе. — Может, сначала заберем Валарра? Ты же знаешь, он весь день ныть будет, если мы всё узнаем без него. Касторис простонал: — Но это же на другом конце города! — Он тяжело вздохнул. — Но ты прав. Валарр не замолкнет, если мы снова его кинем, как в прошлый раз. Тогда они ходили смотреть на маленьких валирийских обезьянок, которых привезли из Квохора и держали в больших вольерах у дома целителей — у них как раз должны были родиться детеныши. Валарр поминал им это три дня подряд. — Можем взять пони, так доберемся до порта быстрее, — предложил Полаэрис. Касторис кивнул, и они прибавили шагу. К тому времени, как они подъехали к порту, они увидели множество людей, идущих в сторону Коринта. Полаэрис заметил, что в основном это были женщины вестеросской внешности. — Как думаете, почему они здесь? — спросил Валарр старшего брата, поглядывая на очередную толпу впереди. — Не знаю, — признался Касторис и обернулся к одному из гвардейцев. — Вы знаете, сир? — Не могу знать, мой Принц, — преданно ответил гвардеец. — Возможно, они услышали о Коринте и решили начать здесь жизнь, как и многие другие. — Логично, — нахмурился Касторис. — Но почему так много женщин? — Касторис, спросим у мамы, — сказал Полаэрис. У матери должны быть ответы. Раз Касторис подслушал разговор, значит, она в курсе. Братья посмотрели на него с сомнением, и Полаэрис просто пожал плечами: — Мы всё равно уже здесь. Больше они не спорили, понимая, что шансы на то, что мать прикажет страже немедленно вернуть их в замок, довольно велики. Когда они увидели мать вместе с Эдвином и Утриком, Эдвин нес небольшой ящик, а мать держала на руках младенца. «Неужели она взяла с собой Рейну или Солониса?» — удивился Полаэрис. Стража заметила их и провела ближе. Мать, увидев их, явно рассердилась. Полаэрис заметил, что ребенок у нее на руках не был его братом или сестрой — он был старше и выглядел иначе. «Кто это?» — Почему вы не в замке? — строго спросила мать. — Мы… э-э… мы хотели узнать, кто прибыл в Коринт, мама, — с виноватой улыбкой сказал Касторис. Валарр и Полаэрис закивали. Мать одарила их уничтожающим взглядом и повернулась к гвардейцам: — Почему вы их не остановили? — Моя Принцесса, наш долг — защищать и служить принцам. Мы не могли им препятствовать, — ответил один из стражей, Карден, с виноватым видом. Мать вздохнула: — Отныне, если я не прикажу иначе, вы должны следить, чтобы они не покидали отведенных мест. — Слушаемся, Принцесса. Мать хотела еще что-то сказать, но Валарр выпалил вопрос, мучивший всех: — Кто это, мама? Мать удивилась вопросу. Крупный младенец на её руках повернул голову и посмотрел на них, что-то лепеча на Общем языке. Мать вздохнула: — Это ваша кузина, дочь вашего дяди Деймона. Ее зовут Брианни. — Это не валирийское имя, — сморщил нос Касторис. — Кто её так назвал? — Её мать, разумеется, — сухо ответила принцесса, и Полаэрис тихо хмыкнул, глядя на возмущенное лицо Касториса. Но у Полаэриса были другие вопросы: — А почему она не с кузеном Бейлоном и их матерью? Мать на мгновение замялась, прежде чем устало улыбнуться: — У вашей кузины другая мать, не леди Ройс. — О, — только и сказал Полаэрис. Это значило, что девочка — бастард. Отец объяснял им, что это значит. Он говорил, что есть два вида бастардов: бастарды по природе и бастарды по невинности, и последние ничем не хуже законнорожденных. — Это неважно, — пожал плечами Касторис. — Она же останется с нами, да? Она ведь семья. — Да! — поддержал Валарр, и Полаэрис согласно кивнул. Они знали, что среди бывших рабов в Коринте почти все были бастардами, и в этом не было ничего плохого. Мать с гордостью посмотрела на сыновей и мягко улыбнулась: — Да, она останется с нами. По крайней мере, на какое-то время. — Потому что дядя Деймон воюет на Ступенях? — со знанием дела спросил Валарр. Полаэрис подумал, что это логично: пока дядя на войне, за девочкой лучше присмотреть здесь. — Да. Потому что дядя Деймон на Ступенях, — чуть нетерпеливо ответила мать, а затем велела страже: — Уведите их в замок и заприте, чтобы носа не совали наружу. Их приглушенные протесты остались без внимания, и вскоре они уже ехали домой. Месяцы спустя — 109 год от З.Э. Полаэрис, как обычно, тренировался во дворе, когда заметил странную суматоху вокруг сира Седрика. Еще страннее было то, как сир Седрик сорвался с места и убежал. — Что происходит? — спросил Касторис у стражи, но те ничего не знали. Как бы им ни хотелось побежать и всё разузнать, они понимали: мать спустит с них шкуру, если узнает. Пришлось закончить тренировку и ждать новостей. К вечеру весть разлетелась по всему городу. — Наконец-то! — кричал Валарр. Они смотрели в сторону порта, хотя кораблей отсюда было не разглядеть. — Как же долго их не было! Что они там видели? Кракенов? Великанов? — Все знают, что великаны живут к северу от Стены, — сухо заметил Полаэрис. — Может, это другие великаны! — засмеялся Валарр. — А может, они нашли драконов, — предположил Касторис тоном их отца. — Думаешь? — Валарр так и подпрыгнул. — Возможно. Или новых зверей. Новые звери, новая земля! Да… Полаэрис подумал, что это вероятнее всего. В каждой земле свои твари. В Вестеросе — волки и тени-коты. В Эссосе — львы и птицы размером с волка. В Соториосе — виверны и гигантские змеи. — Как думаете, они такие же большие, как наши драконы? — спросил Валарр. — Никто не может быть больше наших драконов, — отрезал Касторис. — Говорят, кракены больше Балериона Ужасного, — вставил Полаэрис, за что получил сердитый взгляд брата. — Кракены жульничают! Их хвосты не считаются. — Щупальца, — поправил Полаэрис, и Касторис закатил глаза. — В любом случае, — Касторис снова просиял. — Не терпится услышать, что они нашли. Земли, звери… — Вы правда верите, что они нашли землю? — спросил Валарр. На мгновение они замолчали. Все они знали эту историю. Отец говорил, что на западе есть земля, и все верили отцу. Некоторые мальчишки, с которыми они тренировались, даже верили, что Семерые ниспослали Принцу видение об этих краях. — Они бы не вернулись, если бы ничего не нашли, — рассудил Касторис. Полаэрис подумал: «А разве они не вернулись бы, если бы не нашли вообще ничего?» Следующие часы пролетели быстро и странно. Полаэрис видел, как стражники и воины снуют повсюду, а ворота Коринфа закрылись. Ответ они узнали поздно вечером от матери. Земля действительно была найдена… к западу от Летних островов.