The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

109 год от З.Э., Порт Коринф POV Гейль Даже на таком расстоянии, приближаясь к двойным дверям помещения в глубине грузового трюма, она слышала ропот недовольства и невольно ускорила шаг. Стражники распахнули перед ней двери, и более сотни голов разом повернулись в её сторону. Недовольный шум мгновенно стих, едва они её увидели. Гейль приказала держать их в порту — по крайней мере до тех пор, пока не переговорит с ними лично. Пока она ехала через город, новости о возвращении «Леди Рассвет» и «Дискавери» уже успели разлететься, а её поспешный приезд лишь подстегнул злые языки. Какие бы вести ни привезли её люди, она должна была убедиться, что они не дойдут до врагов, или хотя бы отсрочить это насколько возможно. Хотя Коринф был уединенным и защищенным местом, его всё же посещали люди, прибывавшие из Лотосового Порта. Немногие отваживались на такое путешествие, но и этого было достаточно. Более того, она не хотела, чтобы об этом узнали даже жители деревень Летних островов. Именно поэтому она велела сиру Седрику отправить по домам всех, кто не был жителем Коринфа, и запереть городские ворота. По правде говоря, она не знала, когда их откроют снова; если их надежды оправдались, то, возможно, ворота останутся на запоре до самого возвращения Эйгона. — Моя Принцесса, — пронеслось по залу. Капитаны Брайс и Локк опустились на колено и склонили головы, остальные последовали их примеру. Гейль улыбнулась и жестом велела им подняться. — Люди Коринфа, — начала Гейль. Её лицо выражало искренность и доброту, пока она изучала их черты. Они выглядели изможденными, но в целом здоровыми. — Прежде всего, я хочу сказать, что я безмерно рада видеть всех вас вернувшимися в здравии, — произнесла Гейль с неподдельным чувством, не скрывая теплоты в голосе. Она действительно была счастлива, что её люди вернулись целыми и невредимыми. Её слова подействовали на моряков успоивающе, они приободрились. Улыбка Гейль стала мягче. — Ваше путешествие было трудным, я вижу это по вашим лицам. Наш народ в долгу перед вами, и вы будете вознаграждены за свою службу. Признаюсь, — Гейль сделала паузу, и в её глазах промелькнула тень печали, — я уже начала терять веру и бояться, что мы потеряли вас навсегда. — Да, моя Принцесса. Несколько раз мы и сами думали, что нам конец, — с усмешкой отозвался капитан Брайс. Некоторые моряки рассмеялись, другие согласно закивали. — Но Семеро присмотрели за нами и привели к землям, которые они явили нашему Принцу! — радостно воскликнул Брайс, и в мгновение ока зал взорвался ликованием. Крики радости подхватили и стражники в зале, и те, кто сопровождал её. Что же до Гейль… Она почувствовала, как с души свалился груз, о тяжести которого она и не подозревала. Она слышала слухи от стражи, пока ехала сюда, — мол, землю нашли, — но услышать это официально? Это значило всё. Абсолютно всё. Она почувствовала чистое, огромное облегчение: наконец-то… наконец-то они могут по-настоящему начать строить свою жизнь. «Любовь моя… ты должен был услышать это первым», — подумала она. Гейль подняла руку, и стража помогла утихомирить толпу. — Истинно так? Вы нашли её? Капитан Брайс отбросил веселость и серьезно кивнул: — Истинно так, моя Принцесса. — Брайс оглянулся на своих людей, и она заметила, как его взгляд задержался на некоторых из них. Одним из них был… кажется, Эдмин? Она сделала мысленную пометку и снова сосредоточилась на Брайсе. — Земля хороша… нет, она велика. Калдрен говорит, что почва легко примет наши культуры. Сама земля огромна. И острова там не хуже материка. Она продолжала слушать описания капитана Брайса; другие моряки вставляли свои замечания, и Гейль поймала себя на том, что слушает их уже довольно долго. Она прервала их, и на её лицо легла тень серьезности. — У нас еще будет время обсудить ваши невероятные открытия, добрые сиры, — сказала Гейль, на мгновение взглянув на стражников, а затем снова на моряков. — Уверена, вы слышали, что наш народ вступил в войну с Василисковыми островами? Ропот подтверждения прошел по рядам. Она безмятежно кивнула. — У нас много врагов, добрые сиры. Врагов, которые желают нам зла и смерти нашему народу, — произнесла она отрезвляющим тоном, и лица людей помрачнели. Она поспешила их успокоить. — Мой муж и наши люди одержат верх над врагами на Василисковых островах, в этом нет сомнений. Однако, — Гейль обвела всех взглядом, — они не единственные враги. И именно поэтому мы должны быть осторожны, чтобы не выдать эту землю — сокровище, которое рабовладельческие города с радостью приберут к рукам. Шум в зале усилился, но Гейль снова подняла руку, призывая к тишине. — Я знаю, — сказала она с доброй улыбкой. — Это не их земля… это наша земля. И мы все должны внести свой вклад, чтобы так оно и оставалось. Именно поэтому я должна просить вас поклясться хранить тайну: не разглашать местонахождение этих земель и не покидать Коринф. — Моя Принцесса, неужели вы думаете, что мы предадим вас? — с возмущенным шоком спросил капитан Локк, и это возмущение отразилось на лицах большинства присутствующих. — Нет, — твердо ответила Гейль, качнув головой, и встретилась с ними взглядом. — Я ни на миг не допускаю мысли, что вы предадите наш народ или дом Таргариенов. — На некоторых лицах она заметила замешательство и поняла его причину. — Тогда почему я прошу об этом? Из-за наших врагов, — пояснила Гейль, и это было чистой правдой. — Многие из вас хотят рассказать всё своим семьям, не так ли? — Она видела, что попала в точку. — Я понимаю, — мягко сказала Гейль. — Вы хотите поведать о своем великом достижении, равного которому еще не бывало. Вы хотите рассказать о землях, которые видели, и о морях, которые покорили. Я понимаю это, добрые сиры, и я не отнимаю у вас этого права. Гейль покачала головой. — Всё, о чем я прошу — не раскрывать никаких подробностей о том, что вы нашли, пока мой муж и наши воины не вернутся с войны. — Она снова посмотрела на них. — Подумайте об этом. Вспомните, как вы были взволнованы, найдя нашу новую землю. А теперь представьте, что почувствует остальной наш народ. Гейль выждала паузу, видя, что к людям приходит понимание. — Нашим врагам не составит труда выведать местоположение и описание самой земли, если об этом будут болтать повсюду. — Они не смогут пересечь моря на своих кораблях, чтобы добраться до нашей земли, моя Принцесса, — возразил один из моряков, и его поддержали одобрительные выкрики. — Возможно. Но разве нельзя добраться туда на карраке? Все посмотрели на капитанов, те обменялись взглядами. — Это не невозможно, но они наверняка потеряют два или три корабля из пяти в попытке. А без наших компасов и знаний о пассатах — и вовсе четыре из пяти. — И вы думаете, рабовладельческие города это остановит? Когда они ценят жизни так дешево? А если по какой-то несчастливой случайности они захватят вас в море, разве они не узнают от вас, что это возможно? После этих слов Гейль увидела, что они приняли необходимость секретности, и задержалась еще на некоторое время, принимая от них клятвы. Она понимала, что нельзя полностью полагаться на клятвы — слова часто улетают с ветром, — но перспектива лишиться награды и давление со стороны молчаливого большинства, особенно в её присутствии, заставят их придержать языки. К тому же, она позаботится о том, чтобы ни один из этих людей не покинул Коринф до возвращения Эйгона. Она приметила нескольких человек, которые давали клятву с неохотой, и за ними она установит особый надзор. Ей не нравилось подозревать собственных людей, особенно тех, кто сослужил её семье и народу такую великую службу, но осторожность и цинизм Эйгона передались и ей. Когда дело касалось обеспечения наследства её детей и будущего её народа, она не собиралась уклоняться от необходимых действий и слов. Она разрешила людям сказать семьям, что они нашли землю, видения о которой были ниспосланы Принцу, но запретила говорить, где она находится и какой путь туда ведет. Она не ждала, что они будут хранить тайну вечно или скроют её от жен, но требовала, чтобы всё остальное осталось в секрете. Позже в этот же день она обратится к горожанам, чтобы убедиться: жители не станут обсуждать новую землю с чужаками. Могут пройти луны, а то и больше, прежде чем Эйгон и остальные вернутся. — Сир Утрик, — позвала Гейль, когда они смотрели, как моряки расходятся по городу к своим женам и семьям, и звуки их веселья разносились в воздухе. — Да, моя Принцесса? — отозвался неизменно исполнительный сир Утрик. Гейль повернулась к двадцатичетырехлетнему мужчине. Шатен с карими глазами и обветренной кожей, он обладал внешностью, по которой трудно было определить его происхождение. Он с равным успехом мог сойти за выходца из Пентоса или из солнечных краев Простора, и именно эта неопределенность делала его идеальным человеком для тех задач, которые возлагал на него Эйгон. Хитрый как лис — качество, взращенное необходимостью выживать в Королевской Гавани мальчишкой, чьи родители погибли на дороге от рук разбойников, — он был человеком, научившимся лавировать между слоями общества. Эйгон узнал об Утрике вскоре после их свадьбы — после того, как разбойников, убивших его родителей, отправили на Стену, лишив каждого одной руки. Эйгон решил взять Утрика в их дом оруженосцем к одному из своих рыцарей. Им не потребовалось много времени, чтобы понять ценность Утрика. Воспитанный не хуже сына знатного лорда (будучи сыном богатого купца), он оказался одним из самых преданных людей, которых она знала. — Мне придется отложить твое возвращение в Вестерос, — сказала она ему с тяжестью в голосе. Это решение далось ей нелегко, но нужды здесь были превыше. Отчеты, которые Утрик предоставил ей о положении их семьи в Королевской Гавани и в Долине, глубоко тревожили Гейль, и она знала, что Эйгон разделит её беспокойство. Неожиданная новость о первенце Визериса ясно дала понять: им нужно менять способ передачи информации. Огромное расстояние между Летними островами и делами Королевства не способствовало оперативности, но то, что они узнали о рождении сына Визериса так поздно, было недопустимо. Долгие годы их сбор информации в Королевстве был скорее пассивным — в отличие от Лиса или Волантиса, где они активно действовали в своих интересах. В Вестеросе же их усилия в основном концентрировались на Староместе и укреплении позиций в Королевской Гавани, а также на простом наблюдении за игроками в столице. Все должно было измениться, когда Утрик вернется в Королевскую Гавань. Влияние Хайтауэров в столице росло с каждым днем, пока Отто Хайтауэр оставался Десницей. Стюард Визериса, некий Эйлон Малис, выходец из захудалого дворянства Клешневого острова, умер в 107 году от летней лихорадки, и на его место был выбран мелкий дворянин из Простора. Подобным же образом совершались и другие, на первый взгляд незначительные назначения в Красном Замке и в самой Гавани — от бейлифов до Королевских правосудиев. Королевская Гавань медленно заполнялась людьми с двойной лояльностью. Это были явные признаки того, что авторитет Визериса — и авторитет дома Таргариенов — постепенно подтачивается. Утрик должен был отправиться в Королевскую Гавань вместе с Селисой и разузнать больше о том, что происходит с Визерисом. Король часто устраивал турниры раз в несколько лет — одни пышнее других, если они совпадали с именинными или иными торжествами. Утрик мог бы участвовать в них, собирая сведения среди съехавшейся знати. Как бы много простолюдины ни знали о делах господ, этого было недостаточно, да и правдивость их слов всегда была под сомнением. Заполучив надежные источники в совете Визериса и среди знати, приближенной к Хайтауэрам или членам Малого совета, они смогли бы лучше понять ситуацию вокруг короля. Хотя… это её стремление во всём разобраться было скорее попыткой унять страх. Гейль боялась, что Визерис на самом деле не так слеп, каким кажется. — Я понимаю, моя Принцесса, и я согласен, — сказал Утрик с легкой улыбкой, которая тут же погасла. — Ни на миг эти люди не останутся без присмотра. Гейль улыбнулась Утрику и отвела взгляд. Хотя они и контролировали въезд и выезд из Коринфа, фермерам всё равно нужно было добираться до полей и плантаций, а порту требовались портовые рабочие и корабелы. Кстати о порте… ей нужно будет поговорить с Баннетом Сталли, мастером над кораблями, и узнать состояние их запасов твердой древесины и меди, которой обшивали днища галеонов. Судя по словам моряков, отправляться к этим новым землям на чем-то меньшем, чем галеоны, означало полностью вверить свою судьбу в руки Семерых. Гейль понимала: им нужно построить еще много таких судов. Один такой корабль мог безопасно перевозить более двухсот пятидесяти человек, хотя четверть или пятая часть из них требовалась лишь для управления судном. Чтобы переправить туда весь их народ… с нынешним флотом галеонов это заняло бы слишком много времени. Она поморщилась, подумав о расходах на строительство такого количества кораблей и о необходимой рабочей силе. Гейль тряхнула головой. Она не будет думать об этом сегодня — не сейчас, когда есть более насущные вопросы безопасности. Она полагала, что кто-то из экипажей «Леди Рассвет» и «Дискавери» вполне мог попытаться сбежать из Коринфа, если за их передвижениями не следить. Впрочем, она не видела причин для такого поступка: чести, престижа и земель, которые эти люди получат от своего народа, они не найдут больше нигде. — Надеюсь, все эти меры окажутся излишними, — тихо произнесла Гейль. — Я тоже на это надеюсь, моя Принцесса. Но лучше потратить усилия впустую, чем потом всю жизнь жалеть о том, что не сделал необходимого, — мягко ответил Утрик. Гейль слегка склонила голову: — Согласна с вами, сир Утрик. Позже, когда она возвращалась в город через ворота, которые снова заперлись за её спиной, её остановил сир Седрик. — Моя Принцесса, — Седрик поклонился, и Гейль велела ему говорить. — Город под охраной, все посетители покинули его. — Хорошо сделано, сир Седрик. Одной заботой меньше, — ответила Гейль, внимательно глядя на него. Она заметила, что он хочет сказать что-то еще. — Говорите, сир Седрик. Я вижу, вас что-то беспокоит. — Люди задают вопросы, — почтительно произнес Седрик. Смысл его слов был ясен. Гейль улыбнулась. — Как и ожидалось. Моряки уже вернулись к своим семьям. Весь город сгорал от нетерпения, желая узнать, что же они нашли. Гейль добавила: — Велите горожанам собраться на центральной площади. Я выступлю перед ними. Игнорирование этого вопроса лишь породило бы проблемы в будущем. Так она сможет призвать их к благоразумию и секретности — точно так же, как просила моряков. Сир Седрик кивнул, поклонился и поспешно удалился. Гейль тихо вздохнула. «Возвращайся скорее, любовь моя. Ты нам здесь нужен», — подумала она, прежде чем собраться с духом и подготовить речь, которую должна была произнести перед своим народом. ***** 109 год от З.Э. — Лис POV Джоанна Сванн Джоанна откинулась на спинку кресла, пристально глядя на информатора. — Значит, они принесли череп Саатоса Саана прямо на заседание конклава? Корабль из Коринфа прибыл день или два назад, так что она узнала об успехе войны против пиратского короля в течение часа. Было нетрудно понять, какой смысл несло возвращение черепа предателя Лиса обратно в Лис. Чего она не знала наверняка, так это того, как на это отреагируют магистры. Конклав не был монолитом согласия. Здесь правили интересы и контринтересы, а некоторые и вовсе предпочитали вставлять палки в колеса лишь потому, что недолюбливали друг друга из-за личных обид или фамильной вражды. Расколотые, трудные и вероломные. И хотя во времена того предательства Джоанна еще не была рабыней для утех, история Саатоса Саана и его измены была широко известна и оставалась коллективной болезненной темой как для знати, так и для вольноотпущенников. — Именно так, — подтвердил информатор. Он был вольноотпущенником, работавшим в здании Собрания Конклава — месте, откуда правил совет и где была сосредоточена почти вся политическая власть, если не считать бальных залов и пиршеств. Он служил связующим звеном с рабами, подававшими напитки и еду членам конклава. Джоанне удалось переманить их на свою сторону полгода назад, когда её дела с семьей Лорис подошли к концу, и она «вырвала им зубы». Фигурально. Пока что. — Какова была их реакция? — настойчиво спросила Джоанна. Ритте, сидевшая рядом, едва заметно шевельнулась — почти неуловимо, но достаточно, чтобы Джоанна поняла: Ритте тоже ждет ответа. — Некоторые были довольны, другие… не очень, — сообщил информатор, после чего перечислил имена тех членов конклава, кто выразил радость, и тех, кто остался мрачен (по крайней мере, по словам слуг). Несколько имен оказались неожиданными, и она позволила мужчине досказать всё, что передал ему слуга. Когда информатор закончил, она отпустила его с кошелем золота и осталась наедине с Ритте, переваривая услышанное. Было ясно: никто не расстроился из-за смерти Саатоса Саана. Этот человек был позором Лиса с тех пор, как дезертировал, уведя с собой более пятидесяти военных кораблей и тысячи людей. С потерей флота и солдат — более половины из которых были рабами-воинами — город лишился огромных средств, что стало тяжелым ударом по престижу Лиса. Так что, в целом, Джоанна верила, что в душе магистры ликовали, узнав о гибели изменника. И всё же… Это не отменяло того факта, что ситуация для конклава была довольно… неловкой. Саатос Саан заключил соглашение с Триархией по настоянию Мира и при безразличии Тироша. Лису пришлось согласиться на это под давлением и с великим раздражением. Таким образом, убийство Саатоса Саана не было событием, которому Триархия в целом должна была радоваться. И теперь… Лис оказался в ловушке. Джоанна представляла, как весть о смерти предателя разлетится по городу; вольноотпущенники и многие дворяне будут счастливы это слышать. Если Мир потребует ответных действий против принца Эйгона, такие новости будут встречены в штыки многими семьями и могут даже вызвать беспорядки. На данном этапе создание ненужного врага было крайне нежелательным, особенно когда этот враг мог быть полезен хотя бы как нейтральный торговый партнер. Семья Мопанар была одной из таких семей — они были главными сторонниками принца Эйгона… в определенном смысле. Правда, информатор упомянул, что конклав считает подобное требование со стороны Мира маловероятным. Никто из них не хотел, чтобы еще один драконий владыка вступил в войну на Ступенях, которая и без того превращалась в головную боль. Даже большую, чем раньше. Всего месяц назад Триархия убедила Дорн вступить в союз, увеличив число своих людей и кораблей на Ступенях и наняв новые отряды наемников. Всё это делалось в попытке вырвать контроль у принца Деймона, который захватил все острова, кроме двух, и, казалось, был готов окончательно победить и объявить Ступени своими. Война стала бездонной ямой, пожирающей золото. Действовать против принца Эйгона сейчас было бы верхом безрассудства. Его победа на Василисковых островах стала для многих лисенийцев грозным предзнаменованием того, что может случиться на Ступенях, если младшему брату позволят объединиться со средним сыном Бейлона. Существовала и вероятность того, что король Визерис наконец очнется от бездействия, если двое его братьев плечом к плечу выступят против Триархии. Мир, вероятно, был достаточно мудр, чтобы понять шаткость положения, и ему придется пожертвовать своей вендеттой, хотя бы ради того, чтобы не вносить раскол в альянс. Тирош вряд ли останется равнодушным к их мелким интригам, а Конклав с радостью положит конец претензиям Мира. И на самом деле, Джоанна гадала: на что Мир надеялся и чего они теперь добьются? По правде говоря, она не совсем понимала их логику. В лучшем случае Мир мог рассчитывать нанести непоправимый ущерб торговым возможностям Коринфа. Разрушить Коринф было невозможно — не с двумя-то драконьими всадниками, — так что максимум, на что они могли надеяться, это подорвать доходы принца Эйгона. Ни больше, ни меньше. Поэтому привлечение пиратов было лишь мелочным актом мести, который привел лишь к тому, что они «разбудили спящего дракона». И приобрели врага, без которого Миру жилось бы куда спокойнее. Это был детский и глупый способ нажить себе противника. Нравилось это Миру или нет, но стеклоделие — притом превосходное — уже освоили в Браавосе. Секрет был раскрыт, и Браавос, несмотря на блокады, умудрялся находить коридоры на Ступенях, чтобы выводить свои корабли, пусть их число и поубавилось. И это не говоря о том, что Браавос греб золото лопатой на сухопутных торговых путях в Квохор, Норвос и дальше, а также на торговле с Вестеросом. Миру следовало бы искать способы вернуть превосходство своего стекла, а не бросаться на других из-за потери монополии. Их затея с пиратами против принца Эйгона полностью обернулась против них самих. Но она не думала, что Мир способен на долгосрочное планирование. Скорее, она ожидала, что Мир снова совершит какую-нибудь глупость, заставив дракона обратить взор на этот город-государство. И тогда Мир потребует поддержки у Тироша и Лиса. Присоединятся ли два других Вольных города к этой авантюре и станут ли оплачивать счета — золотом или людьми — она не знала. Послание, прибывшее вместе с черепом Саатоса Саана, было знаком дружбы, и лисенийцы не могли этого не заметить. Хотя лисенийская знать прекрасно знала, что принц Эйгон явно недолюбливает рабство (факт, который семья Мопанар блаженно игнорировала, что Джоанну забавляло), они также знали, что принц Эйгон поддерживал с ними дружеские отношения, несмотря на конфликт города с его братом. Товары из Коринфа пользовались большим спросом, и редко в каком благородном доме не было одного из дорогих фарфоровых сервизов. И теперь это. Когда принц Эйгон мог с легкостью возложить на них ту же ответственность, что и на остальную Триархию? Джоанна представляла, что некоторые магистры уже подумывают о том, чтобы не отвергать дальнейшие проявления дружбы. Конечно, череп можно было расценить и как предупреждение — и наверняка кто-то так и подумал… точно так же, как иные могли увидеть в этих жестах слабость. Впрочем, последних она считала дураками, которые только лают, но не кусают. — О чем ты там думаешь в своей голове? — спросила Ритте, вырывая Джоанну из раздумий. — О паре тысяч вещей одновременно, — беспечно ответила Джоанна. Ритте посмотрела на нее скептически. Джоанна весело улыбнулась, но затем посерьезнела. — Просто думаю об услышанном… — честно сказала она, добавив задумчиво: — и о том, что нам следует предпринять. Ритте хмыкнула и откинулась назад. — Разве мы можем на что-то повлиять? — спросила она, наклонив голову. — Возможно, лучшее, что мы можем сделать — это не делать ничего и просто наблюдать. Джоанна рассматривала такой вариант. — События будут развиваться и дальше, — признала она. А с развитием событий появится больше путей и возможностей. Ритте кивнула. — Если слова информатора правдивы, то столкновение интересов — лишь вопрос времени. — Ритте ухмыльнулась. — Мы можем это использовать. Джоанна провела пальцами по подлокотнику кресла. — Никаких гарантий нет. Война на Ступенях связала Триархию «вечным союзом». Пока эта война идет и пока она успешна, она не верила, что какой-либо из Вольных городов решится стать причиной потери лица всего альянса. К тому же, Тирош сейчас слишком сильно поддерживает Мир, и Лис рискует столкнуться с диархией, которая, возможно, была бы столь же сильна, как Волантис в те времена, когда Лис был покорен. Конклав, вероятно, это прекрасно понимал. — Гарантий нет… верно. — Глаза Ритте блеснули. — Но я уверена, мы можем поработать над тем, чтобы швы начали расходиться, верно? — Её тон был настолько же озорным, насколько и опасным. Джоанне это очень нравилось. — Да… да, мы можем. — Их путь к власти зависел от многих вещей, и ключевой из них была необходимость того, чтобы Триархия распалась не на мирной ноте. Триархией правили тридцать три магистра — по одиннадцать от каждой «дочери», — и у каждого были свои интересы и требования. До сих пор конфликт на Ступенях заставлял эти головы тянуть в одну сторону. Джоанна опасалась, что пока война продолжается (и, возможно, годы спустя), Ступени будут тем цементом, который скрепляет камни союза. Но… эта открытая «рука дружбы» принца Эйгона, вероятно, заставит некоторых лисенийских лидеров слегка потянуть в другую сторону. Клин, который Джоанна могла использовать, чтобы раздвинуть трещину еще шире. И если всё сложится правильно, она сможет раздуть пожар, который погубит весь альянс. Конечно… со временем ей также понадобится, чтобы Тирош и Мир были отвлечены чем-то другим, оставив её врагов в изоляции, без надежды на помощь. — Нам нужны люди в Тироше, — сказала Джоанна через некоторое время. Ритте посмотрела на нее с любопытством, и Джоанна продолжила: — Там мы можем найти возможности помочь нашему делу. Если мы найдем пути для разжигания розни в отношении Мира и Лиса, расшатать альянс будет проще. — Это будет непросто, — с сомнением заметила Ритте. — У нас там никого нет, а пытаться устроить что-то без нашего личного присутствия… — Поэтому мы начнем потихоньку, — успокоила её Джоанна. — Альянс вряд ли распадется в ближайшее время, пока Ступени остаются полем боя и в основном удерживаются принцем Деймоном. Кроме того, найти местных пособников не составит большого труда. Все ищут власти и богатства. Нужно лишь найти подходящих людей, готовых рискнуть ради восхождения. Ритте на мгновение задумалась. — В Тироше есть пара предприятий, в которые мы могли бы вложиться для начала. — Ритте выглядела одновременно озадаченной и раздраженной. — Уверена, там найдутся убыточные пекарни, которые мы сможем прибрать к рукам. Джоанна рассмеялась. Помимо прочего, Тирош славился своими чудесными сладостями и выпечкой, вроде «медовых пальчиков». Она лукаво взглянула на Ритте. — Я могла бы поручить тебе надзор за нашими делами в Тироше, если хочешь? Уверена, их знаменитые мастера смогут сшить тебе изысканный фартук из волчьей шкуры. Взгляд, который метнула в неё Ритте, был холоднее знаменитой Стены в Вестеросе. И всё же, это только заставило Джоанну смеяться еще громче, в то время как Ритте уже начала подбирать слова для несомненно язвительного и беспощадного ответа. ***** 109 год от З.Э., Остров Жаб Первое, что заметил Эйгон, ступив на Остров Жаб, была тишина. Тишина, которую он не мог до конца определить или классифицировать, но которую ощущал чрезвычайно остро. Дело было не в воздухе, хотя тот и был влажным, не в солнце, палящем так же нещадно, как в открытом море или на других островах, и не в запахах — пахло морем и буйной зеленью. Нет, это было нечто иное. Вскоре он отмахнулся от этого чувства, заметив, что никто из спутников ничего подобного не ощущает, и списал всё на предвкушение того, что им предстояло увидеть. Второе, что заметил Эйгон, ступив на берег, — слухи о местных жителях были одновременно и преувеличены, и пугающе правдивы. Эта истина ошеломила его, когда он поймал на себе взгляды существ, отступающих в дебри за береговой линией. Эйгон взглянул на своих стражников, шедших рядом и позади: Форорлана и одного из послушников, Дорлунда. Лица обоих выражали тревогу, пока они пробирались по заросшим тропам вглубь этого жуткого острова. Нетрудно было догадаться, что они думают об этом… месте… и его обитателях. Пираты, которых они допрашивали, признавались, что избегают этого проклятого острова из страха подхватить недуг, которым страдают здешние люди. Эйгон поначалу счел это обычным суеверием. Теперь он так не считал. Спустя полчаса пути они достигли одной из деревень, где у хижин толпились почти нагие люди, старые и молодые. Здесь у Эйгона появилась возможность рассмотреть их поближе. — Да присмотрят за нами Семеро, — пробормотал один из стражников, и остальные эхом отозвались ему. Лишь Эйгон и Форорлан молчали, слишком поглощенные изучением туземцев. В облике этих людей действительно было нечто рыбье: лица казались одновременно и слишком узкими, и неестественно широкими. Кожа имела едва уловимый, но отчетливый мутно-зеленый оттенок. Глаза — невероятно большие, слишком чуждые, чтобы принадлежать человеку, с ирисами черными как ночь, совсем не похожими на темно-карие глаза людей в других частях света. Пятнистые люди, которых он встречал прежде, казались куда более человечными в сравнении с ними, даже несмотря на их дикий облик, напоминавший о древних истоках и путях эволюции. Эти же существа… эти рыболюди были куда более чуждыми. Таким же казалось и их поведение — пугающее, животное. Они то собирались в группы, то рассеивались, подобно косяку рыб, стоило кому-то попытаться приблизиться. Вокруг их хижин не было и следа земледелия, хотя у них имелись охотничьи копья и каменные орудия. В целом они выглядели исключительно примитивными по сравнению с остальным миром. Любая попытка заговорить с ними натыкалась на странные гортанные звуки с щелкающей вибрацией, которые, казалось, рождались в самой глотке и напоминали звуки тромбона — человеческий голос на такое не способен. Эйгон поймал себя на мысли, что ему не хватает безжалостности, чтобы заставить их заговорить. У него было так много вопросов. Что говорят их мифы об их происхождении? Что им известно об истории этого острова, Соториоса и всего мира? Но они были столь же безразличны к разговору, как и к виду его дракона, описывавшего круги в небе над ними — и это безразличие казалось Эйгону особенно странным и пугающим. Пятнистые люди охотнее рассуждали о своих корнях, хотя и они мало что знали, утверждая, что их народ был здесь всегда. В конце концов он решил просто пройти мимо них, к разочарованию Форорлана, который явно был готов применить силу, от которой Эйгон отказался. Они направились прямиком к идолу — свидетельству древнего наследия, былого могущества, величия и ужаса. К тому, что могло дать ключ к разгадке тайны этих людей и древнего мира. Это наследие, казалось, было разбросано по всем уголкам Известного мира. От Василисковых островов до Асшая. От Асшая до Пяти Крепостей. От Пяти Крепостей до Морского трона. Единственное, что объединяло эти места (помимо легенд о богах), — это то, что в центре создания этих творений стоял человек. Древние сказания, передаваемые из поколения в поколение, вдыхали жизнь в легенды о древних людях — легенды о делах великих и ужасных, которые помнят спустя долгое время после их бесславного конца. Легенды о титанических цивилизациях, которые пали, деградировали и превратились в проклятые места, где затаилось и дышит зло. И по мере того как они продвигались вглубь острова, чувство, которое он отбросил вначале, снова подняло свою уродливую голову. На этот раз оно ударило Эйгона с поразительной ясностью: он мгновенно осознал, что это место — еще одно из тех самых проклятых земель. Когда Эйгон и его отряд подошли к жуткому входу в руины города, его сопровождало гнетущее чувство предчувствия беды. Оно росло по мере приближения к этому проклятому месту, цепляясь за него с ужасающей навязчивостью, сотканной из голода и алчности. Чувство становилось невыносимым, когда до древнего идола в центре руин оставалось всего несколько сотен футов. — Вы это чувствуете? — спросил Эйгон, глядя на Форорлана, послушника и стражников. Все они шли словно по битому стеклу, напряженные и встревоженные. Впрочем, он видел, что их тревога была более приземленной — так чувствует себя человек, которому кажется, что за ним следят из темного угла комнаты. — Тут что-то есть? — Форорлан нахмурился и повернулся к Эйгону. — Это то, что я чувствую? — спросил он с любопытством, но и с явным опасением. Эйгон почувствовал на себе взгляды остальных. «…неужели оно настолько тонкое?» — Если вы чувствуете ветерок, то да, — спокойно солгал Эйгон, снова повернувшись к идолу. — Так глубоко в джунглях воздух должен быть неподвижен. Возможно, где-то рядом есть подземная пещера. Наводить панику в такой момент было бы контрпродуктивно. Он взглянул направо, где ветер шелестел листьями и стволами высоких серо-коричневых деревьев. Этот звук лишь усиливал ощущение опасности. Эйгон мог припомнить лишь один случай, когда испытывал подобную тревогу — когда он отважился зайти вглубь Божьего Ока. Здесь было нечто Иное. — Понимаю, — отозвался Форорлан, всё еще выглядя озадаченным. Стало ясно, что только Эйгон по-настоящему ощущает этот липкий голод и жадность, которыми был пропитан сам воздух возле идола. И тогда он понял: то, что он чувствует, имеет глубокую магическую природу… и эта природа глубоко порочна. Эйгон чувствовал, как его связь с магией этого мира крепнет по мере того, как он учился и экспериментировал. Это можно было сравнить с развитием вкуса у ценителя вина: со временем начинаешь различать тончайшие нюансы в структуре напитка. По мере того как росли его магические способности, росла и чувствительность к магическим эманациям. Эйгон потянулся к своей связи с Мисарагорном — сначала ради утешения, а затем ради защиты. Присутствие, давившее на него и на них всех, немного отступило, но не исчезло совсем. Свет пробивался сквозь переплетенные ветви деревьев, похожих на баньяны, падая на останки города. Это был разрушенный город, когда-то застроенный домами из камня и раствора, а теперь превратившийся в груды щебня и обломков. Всё это разительно отличалось от примитивных укрытий, которые рыболюди строили на побережье. Регресс. Полный социальный коллапс. Эти мысли не давали ему покоя. Он гадал, что могло довести этих людей до животного состояния в тени руин, которые когда-то — как он предположил, глядя на наступающие джунгли — могли быть столицей великого края. Многое было сказано о Гогоссосе и Заметтаре — бывшем гискарском городе, ставшем владением Валирии, а затем заброшенном из-за суровости Соториоса. Но об Острове Жаб не говорилось почти ничего. Даже во времена расцвета Валирии почти не сохранилось преданий об этом острове, хотя они заселили Василисковы острова тысячи лет назад. Это было… странно. Почти так, словно эту страницу истории мира намеренно оставили пустой. Даже о древних ройнарских городах, считавшихся проклятыми, ходили легенды — рассказы о том, как Фригольд пытался заселить земли поверженных ройнаров, но люди гибли от серой хвори, которой были пропитаны сама почва и вода. Здесь же ничего подобного не было. По крайней мере, так он думал, пока они не подошли к сорокафутовому идолу, восседавшему на каменном пьедестале. Света, падавшего на него, было мало, но достаточно, чтобы разглядеть детали. Это был грубо высеченный из сияющего иссиня-черного камня идол в форме гигантской жабы. — Великолепно, — с благоговением произнес Форорлан. Они остановились перед изваянием. Эйгон жестом приказал людям сохранять бдительность, его лицо было суровым. Они всё поняли. Они чувствовали это. Возможно, не ту злобную жажду и алчность, что исходили от статуи волнами, но на каком-то уровне?.. Эйгон перевел взгляд на подножие идола. Земля под ним была потрескавшейся и сухой, словно она десятилетиями не видела влаги; вокруг не было ни единого зеленого ростка, будто жабьий камень был проклятием для самой жизни. Взглянув на другие руины, Эйгон увидел, что там растения и деревья уверенно пробивались сквозь бывшие фундаменты и стены домов. Он снова посмотрел на идола, и его лицо исказилось от презрения и глубокой настороженности — он чувствовал, как волны голода и алчности исходят от камня почти непрерывным потоком. «Мисарагорн… будь рядом», — с настойчивостью попытался передать Эйгон через их связь. Ему не нравилась эта тварь. Ни капли. Его рука скользнула к кинжалу из драконьего стекла на поясе, хотя он не был уверен, будет ли от него прок. Какая досада. Эйгон молчал, пока Форорлан обсуждал с послушником маслянисто-черный камень, строя гипотезы о его происхождении. Эйгон не вступал в спор; всё его внимание было приковано к голове жабьего изваяния. Он почти не мигал, боясь, что стоит ему на мгновение отвести взгляд, и они обречены. Рассуждения Форорлана не были новыми: о том, как мог быть создан этот маслянистый камень и как он мог сохраниться столь долго. Как обычно, главным виновником считали магию жертвоприношений, и Эйгон был склонен согласиться — его лицо кривилось всё сильнее по мере того, как зловещее присутствие становилось невыносимым. Одна из теорий гласила, что создание «плавленого камня» требовало человеческих жертв, чтобы использовать силу «жизни» и «смерти» и наделить изначально мертвый материал подобием жизненного компонента. С помощью жертвы и огня — символа созидания и перемен — камню придавали вечную форму, делая его тверже и долговечнее всего на свете. Но Эйгон не верил, что настоящий плавленый камень создавался именно так. Прежде всего потому, что считал: драконьего пламени самого по себе достаточно для достижения такой прочности. Драконий огонь был воплощением созидания, рожденным в пасти существа из магии, жизни и смерти. Существа, которое по всем законам природы не должно было существовать, которое — судя по весу и костям — не должно было летать так легко. Но драконы летали, потому что были живым воплощением самого акта творения. Драконы существуют, хотя не должны, так же как существует жизнь во всем её многообразии. Лишь в нескольких случаях из бесконечных вероятностей жизнь возникла благодаря случаю и переменам, и жизнь породила жизнь — явленное чудо. Сама жизнь была своего рода магией, созиданием, вплетенным в суть каждого живого существа. А драконы… драконы были представителями созидания высшего порядка. Существа, которые дышат огнем, способным и созидать, и разрушать. Именно поэтому Эйгон верил: драконьего пламени и умения направлять это дыхание творца достаточно, чтобы превратить камень в любую форму и придать ему невероятную твердость. Когда он был на Драконьем Камне и шел по залам из плавленого камня, он чувствовал лишь то, что это место изначально задумывалось как цитадель. И если бы он вернулся туда сегодня со своими обострившимися чувствами, он знал, что ощутил бы то же самое родное тепло дома Таргариенов. Но эта штука… Эйгон смотрел на идола с отвращением и тревогой. Этот камень был воплощением «неправильности». Казалось, все негативные эмоции, когда-либо испытанные человечеством, были заключены в самих атомах этого камня, сочась из его пор черной маслянистой слизью. Алчность. Злоба. Гнев. Безумие. Черный камень, хранящий в себе всё самое черное, что есть в сердцах людей. Какая бы магия ни создала это… Она в корне отличалась от природы драконьего огня — созидания и разрушения, двух сторон одной медали. Здесь же ощущалось лишь презрение к жизни. Жизнь для этого камня была ничем — лишь инструментом, пищей, которую он пережевывал и калечил ради забавы. Эйгон заметил, что Форорлан неосторожно придвинулся ближе к изваянию. — Стой, Форорлан! Не подходи! — резко оборвал он его. Форорлан замер от резкого тона принца и обернулся. Эйгон встретился с ним взглядом. — Не смей касаться его, — голос Эйгона был острым и непоколебимым. Он покосился на злобную глыбу. — Эта дрянь оставит на тебе след, с которым ты не захочешь жить. Форорлан смотрел на него с растущим опасением; стражники рядом неловко переминались с ноги на ногу. Разговоры о магии и так действовали им на нервы, а слова Эйгона и вовсе напугали. Это было плохо. Страх может толкнуть людей на безумства, даже если они преданы своему господину. — Что вы имеете в виду? — нахмурившись, спросил Форорлан, косясь на жабьего бога. Эйгон начинал выходить из себя — присутствие, давившее на них, играло на его раздражительности. — Отойди от него, Форорлан… Живо! — приказал Эйгон, и тот нехотя подчинился. Эйгону было плевать на его чувства, лишь бы приказ был исполнен. Остальные тоже попятились от маслянистого идола. — Этот камень пропитан скверной, — произнес Эйгон, не сводя глаз с изваяния. — Он голоден. Он хочет сожрать тебя. «Он хотел сожрать нас всех с того самого момента, как мы ступили на этот проклятый остров». Рассказы пиратов о проклятии обретали смысл. Несомненно, они когда-то пытались обосноваться здесь, но встретили заслуженную кару. Эйгон начал подозревать, что эти рыбоподобные существа не всегда были коренными жителями острова. Холод пробежал по его спине, когда он развил эту мысль, впиваясь взглядом в голову жабы. Неужели в этом всё дело? Словно злокачественная опухоль, этот идол метастазирует, проникает внутрь, меняя саму суть тех, кто попал под его влиян— Черные глаза жабьего идола внезапно дернулись и уставились прямо на него. Из черных кристальных глаз хлынула жажда убийства. Повсюду разлившееся присутствие мгновенно сгустилось до удушающих, кошмарных масштабов. Эйгон смертельно побледнел под этим невозможным взглядом и ощущением чудовищного, злого умысла, застывшего на грани видимого. Эйгон почувствовал, как реальность ускользает. Излучаемая камнем алчность парализовала его; он словно падал в бездонную пропасть, в пустоту, прямо в объятия бездны, ждущей на дне. Лишь воля к жизни — как у раненого волка перед медведем, знающего, что без боя придет смерть, — позволила ему вырваться из этого оцепенения. Он вцепился в эту волю изо всех сил и рванул за свою связь с Мисарагорном. — Мисарагорн! — взревел Эйгон. Почувствовав, как пространство вокруг идола искажается, пропитываясь пожирающей скверной, он отбросил всякое притворство и достоинство. Он звал своего дракона, и в его голосе слышался первобытный ужас. — Мисарагорн! Мисарагорн, дракарис! Бегите, глупцы, бегите сейчас же! Эйгон схватил Форорлана за шиворот, разворачивая его для бега. Его лицо исказилось от ужаса еще сильнее, когда от жабьего камня потянулись черные сверхъестественные клочья тумана. С отчаянным чувством самосохранения Эйгон толкнул Форорлана вперед, заставляя бежать, и сам рванул следом так, словно от этого зависела его жизнь — а так оно и было. Рев пламени Мисарагорна раздался лишь мгновение спустя. Эйгон почувствовал облегчение: давящее присутствие словно съежилось под жаром огня. Он приказал дракону не садиться на эту проклятую землю. Но всё это становилось второстепенным, так как Эйгон заметил выпученные глаза, мелькающие в лесной чаще. — Враги по бокам! — закричал он, пока они неслись по жалкой тропе обратно к берегу. Одно из существ бросилось к нему. Эйгон одним резким движением нырнул под его загребущие руки и вогнал кинжал из драконьего стекла в шею твари. Он тут же выпустил рукоять, не желая тратить драгоценные секунды на то, чтобы вытащить оружие. Он выхватил кинжал из валирийской стали — бежать во весь опор с полуторным мечом в руках было невозможно — и продолжил нестись вниз по склонам к далекому берегу, который казался теперь целью всей его жизни. Мысленно он приказал Мисарагорну держаться подальше от этой адской дыры. Эйгон потерял счет тому, скольких рыболюдей он ранил или убил, и сколько человек осталось от их отряда — а их было пятнадцать. Крики и возгласы, зовущие его по имени, он ожесточенно игнорировал. Он всё еще чувствовал липкий голод, тянущийся вслед за ними. Миг, когда они достигли берега, показался ему бесконечно запоздалым. — В воду! В лодки, живо, живо! — проорал Эйгон людям у лодок, которые в ужасе смотрели на выбегающий из леса отряд. Он снова потянулся к Мисарагорну, почувствовал его тревогу и послал дракону волны тепла, благодарности и братства. Это успокоило ящера. Только когда Эйгон добрался до лодок, он заметил, что из джунглей вырвались лишь восемь его людей. Одним из тех, кто не вернулся, был Форорлан. — Мой Принц, — прерывистым шепотом произнес один из гвардейцев, бледный, как и все остальные, — я видел, как одна из этих тварей утащила его в чащу. Проклятье… Что, черт возьми, не так с этим миром? — М-мой Принц… что это было за зло? — дрожащим голосом спросил другой выживший, когда они устроились в лодке. Заговорил Дорлунд, молодой послушник. Его взгляд был отсутствующим, а голос — безжизненным: — Это… эта штука была их богом. Гвардейцы в лодке принялись шептать молитвы из «Семиконечной звезды», и, честно говоря… Эйгон ни в чем их не винил. Он пытался унять дрожь в руках, но холод, просочившийся в него, казалось, пробрал до самых костей. — Дорлунд прав, — произнес Эйгон с легкой запинкой, глядя на своих людей. Боль и вина за участь тех, кого пришлось оставить, едва не захлестнули его. Он никогда не был так напуган, как в тот момент. Террор, который внушала эта сущность, был почти духовным. Он боялся не за свою жизнь, а за саму свою душу. — Но он и ошибается. Эта штука… не бог. Это демон из глубин преисподней, проклятый и прикованный к камню в землях живых, — мрачно сказал Эйгон, хотя это была не вся правда. Он действительно считал, что нечто было заточено в этом маслянистом черном камне, но не думал, что это демон… по крайней мере, в религиозном смысле. Нет, он начинал подозревать, что эти сущности — не божества в классическом понимании, а ужасающие порождения людей и их деяний. Люди согласно забормотали, прежде чем снова погрузиться в молитвы. Эйгон смотрел на их перепуганные лица, и чувство вины за оставленных товарищей отозвалось в сердце острой сталью. — Люди. — Эйгон привлек их внимание и продолжил со всей серьезностью: — Я подвел вас. Я подвел наших братьев, оставшихся в утробе этого проклятого острова. Да смилуются Семеро над их душами. Примите мои извинения. — Мой Принц, — неверным голосом ответил один из гвардейцев, склонив голову, — если бы вы не приказали нам бежать именно тогда, когда это сделали, я не думаю, что хоть кто-то из нас выбрался бы из этого ада. Остальные ответили нестройным гулом согласия и твердыми, но испуганными кивками. Однако чувство вины Эйгона не уменьшилось. Он знал, что это место проклято, почти с самого начала. Никто не должен был погибнуть, не будь он так одержим поиском ответов на вопросы, которые, возможно, и не стоило задавать. Эйгон натянуто улыбнулся и тяжело вздохнул: — Мы никогда больше не заговорим об этом ни с одной живой душой. Зло этого острова, лишенного света Семерых, не должно вновь увидеть ни один из наших людей. — Эйгон обвел их резким взглядом. — Это понятно? Он говорил со строгостью, на которую пришлось собрать все остатки сил — это удивило его самого, учитывая, насколько он был выбит из колеи и… напуган. Согласие было единодушным. Те, кто греб обратно к флоту, были слишком напуганы обсуждением увиденного, чтобы спорить. Поднявшись на борт корабля, он приказал флоту на всех парусах возвращаться в порт Коринф. Всё еще взвинченный и терзаемый совестью, он смог немного успокоиться лишь оказавшись в одиночестве своей каюты. Эйгон рухнул в кресло, как мешок с костями, и обхватил голову руками. Что это за проклятый мир? Это было больше чем просто магия. Это была сущность — изголодавшаяся, но обладающая такой мощью, что Эйгон сомневался, можно ли её уничтожить вообще, какую бы магию он ни постиг. Боги… что же эти люди совершили, чтобы создать такое? Эйгон поднял голову, откинулся на спинку кресла и уставился в дверь почти пустым взглядом. Он не был уверен, что это дело рук людей, но ужас, исходивший от твари, казался слишком уж человеческим, пусть и извращенным до неузнаваемости. Может ли быть так, что древние совершили акты столь великого зла, что сама их суть и суть их жертв сплавились в подобное существо? Нет… Эйгон тяжело вздохнул. Это не имело смысла. В чем цель? У любого действия есть корень логики… корень предназначения. Что они могли выиграть от создания такого чудовища? Вряд ли он когда-нибудь узнает ответ. Мысли его невольно перенеслись к Божьему Оку и «Старым Богам». Теперь он был уверен как никогда: Старые Боги и эта сущность — из одной семьи, пусть и разные по своей природе. От присутствия Старых Богов веяло наблюдением, нежеланием принимать чужаков. Оно казалось более «личным», чем слепая алчность и злоба этого идола. Эйгон начинал понимать их истинную суть. Боги… Эйгон уставился в деревянный потолок. Ему действительно нужно найти лазейку в той клятве, которую он дал на Божьем Оку. Кем бы ни были Старые Боги, они могли быть не столь злонамеренны, как эта жаба, но было ясно: они не друзья человечеству, независимо от того, были ли они созданы людьми или рождены кем-то вроде Детей Леса. Эти вещи были дикими, иными, за пределами человеческого понимания, по ту сторону добра и зла. Горький смешок вырвался из горла Эйгона. Он был несказанно рад, что не последовал за своим любопытством в джунгли Соториоса и не ступил в Иин. Можно только догадываться, какие кошмары таит то проклятое место. Наверняка именно тени Иина когда-то похитили поселенцев-ройнаров, чтобы творить с несчастными что угодно. Эйгон поморщился, когда ужас зимним холодом незваным гостем прокрался в душу. Нет… он не хотел даже представлять это. Он закрыл глаза, заставляя себя прогнать эти мысли. Он потянулся к Мисарагорну. Дракон отозвался с тревогой и заботой, посылая образы самого себя, летящего над флотом. Эйгон мягко улыбнулся, успокаивая ящера и вновь делясь с ним бесконечной благодарностью за спасение. Он не был уверен, что спасся бы, если бы Мисарагорн не отвлек ту тварь. Воспоминания о черных, сверхъестественных щупальцах, которые он мельком увидел, всплыли в памяти, и его пробила дрожь во всем теле. Боги… это будет сниться ему в кошмарах годами. Эйгон вздохнул, сжав кулаки. Он сильно недооценил то, что прячется в расщелинах этого мира. И тот камень… он не имел ничего общего с плавленым камнем Валирии. Он едва сдержал очередной содрогание. Камень был живым. Живым в том смысле, который Эйгон не понимал, и он уже сомневался в собственном рассудке, раз до сих пор хотел это понять. Он сухо сглотнул. В мире были и другие такие вещи… и одна из них служит троном на Железных островах. Эйгон побледнел, подумав о чертовых ктулхических монстрах-богах, скрывающихся в глубине и влияющих на железнорожденных. Боги… он влип. Серьезно влип. В дверь постучали. Прошло больше часа с тех пор, как он заперся. Сделав глубокий вдох, Эйгон приказал стражнику впустить посетителя, пытаясь вернуть себе самообладание… насколько это было возможно. Дорлунд уже не был таким бледным, но всё еще выглядел потрясенным. Впрочем, вряд ли кто-то из них придет в себя скоро. — Садись, Дорлунд, — сказал Эйгон, наблюдая, как молодой человек проходит в каюту. Он был любимым послушником Форорлана — тем, кого алхимик лично выбрал себе в помощники. Дорлунд был умен, схватывал всё на лету, и Форорлан во многом полагался на его интуицию в экспериментах. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эйгон. Дорлунд слабо улыбнулся: — Так, как может чувствовать себя человек, заглянувший в ворота Семи Преисподних и сумевший спастись, мой Принц. Эйгон хмыкнул, понимающе поморщившись. — Это верно. — Он тяжело вздохнул. — Мне жаль Форорлана… вы были близки. Дорлунд кивнул, тень легла на его лицо. — Да… он был моим наставником. Старый ублюдок, верно, но он научил меня всему. Я буду оплакивать его. — Он встряхнул головой и посмотрел на Эйгона. — Вы ведь не верите, что это был демон, мой Принц? Эйгон слабо улыбнулся и покачал головой. — Если бы всё было так просто, Дорлунд. Нет, я думаю, это нечто похуже демона. Будь это настоящий демон, боги не оставили бы нас один на один с этим. «Будь это демон… у меня хотя бы были бы соль и пентаграммы как отправная точка, чтобы избавиться от него», — полушутя подумал Эйгон. — Вы думаете, это магия? — спросил Дорлунд с тихим ужасом в голосе. Эйгон понимал его. Для таких, как Дорлунд, магия была чудесной, запретной тайной — как прекрасная жена соседа: о ней знают, но о ней не принято думать или касаться её. Это событие вдребезги разбило иллюзию. — Я думаю, эта тварь — результат магии, но не сама магия, — осторожно произнес Эйгон. — Древние легенды, живущие тысячи лет, не столь мифологичны, как мы верили. — Он откинулся в кресле. В одном он был уверен точно: он не допустит, чтобы их собственные изыскания в магии когда-либо достигли того предела, который привел к созданию таких сущностей. И для этого нужно, чтобы ненависть к подобным чарам была заложена в основу гильдии Алхимиков — так же, как ненависть к магии вбивается в Цитадели Староместа. Он не считал, что прекращение изучения магии поможет в долгосрочной перспективе — не тогда, когда они знают, что подобные силы существуют. Цитадель совершает ошибку, стремясь к миру без магии, в то время как по всему свету есть десятки мест, где её практикуют с пугающим мастерством… или несут её жуткие шрамы. Зная, что в ближайшие столетия грядет Долгая Ночь — событие, которое уже случалось на Дальнем Востоке во времена Империи Зари, — оставаться в неведении было смертельно опасно. Как бы ни было травматично это событие, это была та травма, которая должна затянуться шрамом, сделав их кожу прочнее прежнего. — Мне нужна твоя помощь, Дорлунд. Мы должны быть уверены, что никогда не создадим ничего подобного. Дорлунд вздрогнул под пристальным взглядом Эйгона. — Я… я понимаю, мой Принц, — ответил он спустя мгновение. Тяжело вздохнув, он выпрямился с решимостью в глазах. — Я не позволю гильдии попасть в ловушки прошлого. Это ведет лишь к разрушению и вечному проклятию. Теперь я знаю это слишком хорошо. В голосе Дорлунда звучала пустота. «Да… теперь ты знаешь», — мрачно подумал Эйгон. Мало было сомнений в том, что Форорлан, скорее всего, игнорировал запреты Эйгона на изучение жертвоприношений в разговорах с Дорлундом и другими доверенными людьми. Нет… Эйгон смотрел вслед уходящему Дорлунду. Ничто не может оправдать путь магии, которая, возможно, и погубила величайшие цивилизации. Пока у него нет ключа к уничтожению таких существ, лучшее, что они могут — это постигать магию, следя за тем, чтобы никогда не переступить черту. Дни после… события… были тихими. Тишина была им необходима. Недели пути по морю постепенно снимали напряжение, сковавшее команду. Эйгон занялся своим дневником, стараясь забыть ужас, едва не лишивший его жизни (хотя это удавалось реже, чем хотелось бы). Он сосредоточился на настоящем и будущем, обдумывая следующие шаги своего народа. Он постоянно поддерживал связь с Мисарагорном, видя его глазами, как дракон парит над островами и охотится в море, прежде чем тот полетел обратно в Коринф. И когда Мисарагорн достиг Коринфа, Эйгон заметил неладное. Порт был забит кораблями. Это значило, что его люди вернулись, но галеонов было больше, чем положено. В тот миг, когда Эйгон понял, что это за корабли, его захлестнула волна облегчения. Его моряки вернулись с задания на Западе. Эйгон направил Мисарагорна к порту, поближе к «Леди Рассвет» и «Дискавери», надеясь, что Гейль поймет: он видит мир глазами дракона. Прошло немного времени, возникла суматоха, но Гейль с Лиазмариньей вышли и поняли, почему Мисарагорн ведет себя так странно. Именно тогда он узнал: миссия прошла успешно. Эйгон едва сдержал желание рассмеяться в голос, как безумец. Облегчение, торжество и триумф были столь огромны, что окончательно развеяли тени Острова Жаб. Следующие дни прошли как в тумане — его кораблям оставалось еще больше недели до Коринфа, но прежние планы были отброшены. Еще недавно он склонялся к тому, чтобы начать заселение Морака, поддавшись пессимизму после Острова Жаб. Он думал, что нельзя полагаться на одну лишь надежду, когда речь идет о безопасности его народа. Но теперь… наконец-то… у него был последний фрагмент мозаики. Эйгон стоял на палубе, глядя на открытое море. До дома оставалось несколько дней пути. Отыскать землю было лишь самым первым шагом. Двойной рев вырвал его из раздумий. Эйгон обернулся и увидел в небе Мисарагорна, Лиазмаринью и еще двух драконов — драконов его сыновей. Нет… он смотрел на них, и в его разномастных глазах вспыхнул огонь. Настоящая работа только начинается.