The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

109 год от З.Э., Порт Коринф Корабли подошли к окраинам порта на широкой глубокой реке; из-за тесноты в гавани было трудно пробиться дальше, к защищенным берегам. Его восемь галеонов и карраки — как коринфской, так и браавосийской постройки — тянулись насколько хватало глаз. Более сотни судов стояли в доках, и это зрелище пробуждало в нем некое великое чувство. Его флот был одним из крупнейших в Вестеросе и Западном Эссосе, уступая лишь флотам городов-государств, хотя ни один человек не владел столь огромной флотилией лично, как он. И уж точно ни один флот не мог похвастаться таким количеством каррак, которые занимали третье место в мире по тоннажу… уступая лишь его же галеонам и иббенийским китобойным судам. И Эйгон знал, что он лишь способствовал созданию этого чуда. Люди, решившие пойти за ним, люди, которых он успешно завербовал, и те, кого он освободил и приспособил к новому образу жизни, — успех Коринфа и их будущей родины был прямой заслугой тех, кто работал с ним и верил в его идеи и амбиции. Его знания и замыслы погибли бы бесславной смертью без этих людей, и Эйгон был бесконечно благодарен им, взирая на символ растущего величия своего народа. Другие корабли, пришедшие с Эйгоном, завидев сигнал, стали швартоваться у края порта, а не следовать за флагманом во внутреннюю гавань. Двойной рев заставил его поднять взгляд: Лиазмаринья и Мисарагорн пролетали над ним. В последние несколько дней Мисарагорна в полете сопровождал либо дракон его жены, либо один-два дракона его детей — верный знак того, что в Коринфе знают о его прибытии. Пока корабль медленно шел вглубь порта на одних лишь носовых и кормовых парусах, направляясь к свободным пирсам во внутренней части, где располагалась верфь, Эйгон наблюдал за рядами пришвартованных по обе стороны реки судов. У одного из немногих свободных причалов он заметил толпу ожидающих мужчин, и корабль взял курс на них. Паруса были убраны, судно шло по инерции. Когда они подошли достаточно близко, команда бросила на берег носовой трос, а затем спустила длинный кормовой. Люди на пристани подтянули канаты, разворачивая и направляя судно так, чтобы корма встала параллельно пирсу. Пока вносились последние поправки и якорь опускался в воду, Эйгон разглядывал толпу. Многие из этих людей сражались вместе с ним или охраняли Коринф в их отсутствие; на лицах каждого сияла радость. Их счастье от одной лишь встречи с ним было тем, чем он очень дорожил, видя, как много он значит для своего народа. Сир Седрик и сир Галаэнис были среди тех, кто ждал на пристани, когда они спустились по трапу. — Мой принц, — произнес сир Седрик с поклоном, которому последовали и остальные его люди. Улыбаясь, он продолжил: — С возвращением домой. — Сир Седрик, — ответил Эйгон с тенью улыбки. — Приятно снова быть среди вас. — Он перевел взгляд на сира Галаэниса: — На обратном пути проблем не возникло? — Никаких, мой принц. Прошли без помех, — ответил сир Галаэнис с хищной ухмылкой. — Воды очищены от этой заразы. Конечно, наверняка остались пиратские логова, которые они пропустили, или корабли, которым удалось ускользнуть, но на данный момент никто из них не осмелится беспокоить Коринф еще долгое время, и Эйгона это вполне устраивало. К этому моменту судно, отправленное им в Лис, должно было уже прибыть на место, и вскоре весть о его расправе над пиратами разлетится повсюду. — А вольные люди и женщины? Мы всех доставили в сохранности? Ухмылка сира Галаэниса погасла, он серьезно кивнул: — Да, мой принц. Нам пришлось отправить два десятка кораблей обратно на острова после того, как мы вернули наатийцев на родину, но теперь все вернулись, и корабль, посланный вперед, прибыл в Коринф максимально быстро. Суда забрали большую часть свободных людей, оставленных на Талоне. — И сколько из них решили сделать Коринф своим домом? — с любопытством спросил Эйгон. Семьсот Летнийцев уже присягнули ему, как и еще несколько сотен человек, которые, вероятно, готовы были принять место среди его народа, но насколько далеко это зашло, он не знал. Самые отважные, вероятно, собирались использовать корабли, в которых у Эйгона не было нужды — когги и прочие разномастные суда, захваченные на Василисковых островах. Он велел своим людям передать их бывшим рабам, чтобы те распоряжались ими по своему усмотрению по прибытии в Лотосовый Порт. Другие, скорее всего, найдут способ добраться домой, используя монеты, которые им выделили; этих средств должно было хватить на дорогу, даже если она не приведет их прямо к порогу родного дома. — Около трех тысяч, мой принц, — сказал сир Галаэнис, к немалому удивлению Эйгона. Это было гораздо больше, чем он ожидал. — Так много? — серьезно переспросил Эйгон, когда они сошли с пирса на твердую землю. Он на мгновение остановился. Перед отплытием он просил сира Галаэниса и остальных оценить количество вольных людей, желающих остаться. — Большинство из тех, кто хочет остаться, — простолюдины или те, кто был в рабстве еще до захвата пиратами. Похоже, многие считают, что среди нас их жизнь будет лучше, чем на родине, где бы она ни была. Особенно это касается тех, кто родом к востоку от Залива Работорговцев, где работа матроса считается уделом бедняков и презирается, — сказал сир Галаэнис, добавив: — Хотя некоторые из нас подозревают, что они просто боятся снова попасть в плен в открытом море. «Вполне понятно», — подумал Эйгон. Честно говоря, он был скорее доволен. Им понадобятся взрослые рабочие руки. — Сколько среди них выходцев с Дальнего Востока? — полюбопытствовал он. — Около сотни или двух, — ответил сир Галаэнис, прежде чем взглянуть на сира Седрика. «Превосходно», — размышлял Эйгон. Хотя эти и-тийцы или ленгзийцы вряд ли были цветом своих цивилизаций, они наверняка окажутся полезны — особенно учитывая, что они были моряками или занимали схожее положение в обществе. Он сможет узнать от них то, чему нельзя научиться в тех немногих портах, которые эти страны открывают для чужеземцев. — Точно не скажу, но я проверю данные переписи, — ответил сир Седрик на невысказанный вопрос. Помимо обязанностей командующего войсками, сир Седрик отвечал за поддержание порядка в Коринфе, исполняя роль, схожую с должностью лорда-командующего городской стражей — до которой Эйгон со временем официально его возвысит, когда они прибудут на новые земли. Частью этой роли было глубокое участие в делах города, что включало точное знание того, кто именно называет Коринф своим домом. Поэтому у сира Седрика был доступ к результатам переписи, которую Эйгон распорядился проводить каждый раз, когда их население пополнялось. — Должно быть, это шестая или, может, пятая часть из тех, кто решил остаться, — произнес Эйгон с вопросительной интонацией. Выходцы с Дальнего Востока были почти полной противоположностью Летнийцам: ксенофобные и отстраненные даже друг от друга. — Это не лучшие из них, — с гримасой сказал сир Галаэнис. — Низкорослые, заурядной внешности. К тому же они почти не говорят на Общем языке. Неудивительно. И на Высоком Валирийском, вероятно, тоже ни слова. — Это проблема для большинства новых людей, мой принц. Принцесса поручила ученым мужам заняться их обучением, — добавил сир Седрик. Эйгон подавил желание улыбнуться, гордясь действиями жены, хотя тоска по ней внутри только росла. Вместо улыбки Эйгон просто кивнул, заметив, что сир Галаэнис хочет сказать что-то еще. Он жестом предложил ему говорить. Сир Галаэнис на мгновение замялся, после чего заговорил более весомым тоном: — Принц Джалла желает поговорить с вами, мой принц. Эйгон оглянулся на корабль и людей, выгружавших долю трофеев, распределенную на его судно. Затем он снова повернулся к сиру Галаэнису и сиру Седрику, приглашая их следовать за ним. — Принц Джалла недоволен тысячами людей, которых мы высадили в его городе? — спокойно спросил Эйгон, проницательно глядя на сира Галаэниса. — Он этого не показывает, но да, мой принц, — серьезно ответил сир Галаэнис. — Вернувшихся Летнийцев, разумеется, встретили тепло, но, как вы знаете, не все освобожденные родом с Островов, а их — тысячи. Жителей Летних островов развезут по родным местам моряки Валано, как только завершатся празднования в честь их возвращения. В далеком прошлом, когда Летнийцы еще были бесстрашными исследователями, они устраивали фестивали, чтобы отпраздновать отплытие моряков и почтить богов ради их благополучного возвращения. Еще один праздник устраивался для встречи моряков из их странствий — в благодарность богам. В нынешние времена эта традиция все еще жива, хотя в ней появился и более мрачный элемент: приветственный фестиваль теперь проводится и для тех, кому удалось вернуться домой после… принудительного отбытия. И независимо от того, с какого именно острова был человек, любой остров тепло принимал каждого вернувшегося соплеменника. Кто-то однажды рассказывал Эйгону, что традиция этого фестиваля зародилась в десятилетия после Ксанды Ко — героини и единственной королевы Летних островов. Эйгон кивнул, жестом велев сиру Галаэнису продолжать. Пираты рыскали по морям и захватывали множество кораблей вместе с людьми на борту, поэтому среди освобожденных были представители самых разных этносов. Конечно, их было не так много, как наатийцев или летнийцев, которые оставались приоритетными, самыми легкими и многочисленными целями, но всё же число их было значительным. Эйгон и не предполагал, что знать Валано будет рада принять тысячи чужеземцев в своей столице, учитывая их и без того натянутые отношения с Коринфом. — Если бы не серебро, которое мы отложили для вольных людей, желающих дождаться корабля до дома, боюсь, у нас могли бы возникнуть проблемы посерьезнее, — закончил сир Галаэнис. Жители Летних островов не были ксенофобами; напротив, они были чрезмерно дружелюбны и возводили гостеприимство в абсолют. Эйгону это нравилось, как и многое другое в этом народе, и его люди тоже постепенно перенимали эту черту, внедряя её в свою жизнь. Однако Эйгон понимал, что за недовольством принца Джаллы стояли и другие факторы. Фактически, автономия Коринфа беспокоила Джаллу из-за его дворян, привыкших к суровому и жесткому правлению дяди принца. Присутствие Эйгона и его семьи означало, что значительная часть земель была фактически отторгнута и более не считалась территорией Летних островов — по крайней мере, в глазах знати. Это давало политическим оппонентам принца Джаллы отличный повод для нападок. Этого было недостаточно, чтобы поддержать другого члена семьи для формального вызова — по иронии судьбы, скорее всего, именно потому, что Эйгон и его люди были здесь, — но вполне хватало, чтобы постоянно раздражать принца Джаллу. Ситуацию не улучшало и то, что жена принца Джаллы, дочь могущественного вельможи Валано, определенно недолюбливала Эйгона. По правде говоря, дары, каменные дороги и множество других технологий, таких как повышение урожайности, должны были обеспечить ему определенное расположение знати Валано. Так и было со многими, но, как всегда, находились те, кто видел в конфликте возможность для собственного продвижения или интриг. — Я разберусь с этим делом, — кивнул Эйгон, закрывая тему. Он и так планировал встретиться с принцем Джаллой, чтобы обсудить планы на будущее Коринфа и Залива Работорговцев, а также скорый уход его народа с Валано. Это недовольство так или иначе касалось всех этих вопросов, так что в конечном итоге принц Джалла должен остаться весьма доволен. Говоря о будущем… Эйгон замолчал, глядя на галеоны, которые в буквальном смысле уплыли в будущее. В их будущее. Глаза Эйгона блеснули, когда он заговорил: — Я вижу, что наша победа на Василисковых островах — не единственный повод для праздника. — Он повернулся к мужчинам со слабой, но довольной улыбкой, которая не могла в полной мере передать облегчение и счастье, переполнявшие его. Эти корабли были для Эйгона физическим воплощением надежды — манящими и соблазнительными, словно говорящими, что всё, о чем он мечтал, находится на расстоянии одного плавания. — Хотя я не удивлюсь, если пропустил все торжества, — добавил Эйгон. Сир Седрик улыбнулся, а стоявшие рядом люди тихо усмехнулись. — О да, ликование длится уже не один месяц. «Значит, «Леди Рассвет» и «Открытие» вернулись уже так давно?» Гэль подавал сигнал об успехе Мисарагорну, но подробностей не сообщал. — Впрочем, не думаю, что кто-то из нас откажется от еще одного фестиваля, мой принц. Улыбка Эйгона стала шире — это было проявление искренней радости. Затем, посерьезнев, он сказал: — Расскажи мне всё, что сможешь, пока мы идем, Седрик. Уверен, за последние месяцы произошло немало событий. — Эйгон на мгновение замер, глядя на видневшийся вдали форт. Следующим заговорил сир Галаэнис: — Королевская семья уведомлена. Они встретят нас в городе, мой принц. Эйгон повернулся к Галаэнису и признательно кивнул ему. Когда Эйгон сел на коня, сир Седрик спросил: — Я не видел Форорлана, мой принц. Он на одном из других кораблей? Люди, спустившиеся с ним на берег, заметно помрачнели. Один из тех, кто был с ним на острове, отвел взгляд. — Мы потеряли несколько человек на Острове Жаб. Форорлан был среди них, — мрачно ответил Эйгон. Эта новость поразила Седрика и Галаэниса. Эйгон посмотрел на Галаэниса: — Позаботьтесь, чтобы их семьи получили всё, что им причитается. — Разумеется, мой принц, — ответил сир Галаэнис кивком, и разговор о смертях на Острове Жаб был окончен, к облегчению Эйгона. Его часы сна и без того были отравлены воспоминаниями о произошедшем там. Наяву он не желал слышать об этом ни слова, если была такая возможность. За полчаса пути до города верхом на лошадях сир Седрик ввел его в курс дел Коринфа с момента их отплытия на Василисковые острова. Мало что изменилось до того момента, пока два галеона не вернулись с Запада. К счастью, Гэль действовал быстро, как они и договаривались на случай возвращения кораблей во время кампании, и максимально изолировал Коринф от внешнего мира. Эйгон мельком подумал, не в этом ли отчасти причина недовольства принца Джаллы, прежде чем снова сосредоточиться на словах сира Седрика. Тот говорил о благоразумии, которое проявили команды двух судов благодаря указаниям Гэля. Эйгон испытал облегчение: это был важный момент, ведь информация о подобной находке рано или поздно всё равно просочилась бы наружу, какие бы меры ни принимались. Учитывая, что жители Коринфа теперь знали о существовании так называемых «обетованных земель» (пусть и не знали где именно), Эйгон был уверен: те, кто следит за его делами, либо уже догадываются об открытии, либо скоро узнают. Это означало, что время пошло на минуты… по правде говоря, счет пошел с того самого момента, как корабли вернулись с Запада. Рано или поздно Известный Мир узнает об открытии и о его местонахождении. Им нужно действовать быстро и решительно. Сир Седрик также сообщил о возвращении сира Утрика с целой свитой женщин — об этом было сказано со скрытым смешком, и Эйгон понял, что всеми любимому рыцарю-шпиону наверняка пришлось выслушать немало шуток по этому поводу. Среди них была и Миниша, женщина, которой Сейлис доверила Олдтаун. Эйгон был чрезвычайно доволен этим успехом. «Как своевременно», — подумал он. Им удалось заполучить стеклянные свечи еще до возвращения на новые земли. Ему нужно будет поскорее разобраться, как они работают. У него были догадки благодаря упорным поискам в валирийской литературе, но понять принцип действия следовало немедленно, так как он хотел отправить людей на новые земли в ближайшее время. Когда они въехали в город через ворота Коринфа, их встретили крики и ликование десятков тысяч людей — всего города. Отовсюду неслось: «Дом Таргариенов!» и «Принц Эйгон Благословенный!». Эйгон махал рукой толпе, и ему было трудно сдержать улыбку от столь бурного приветствия, которое дарили ему и старые, и малые. На мгновение мысли о пиаре, общественном мнении и его непостоянстве отошли на второй план, уступив место искреннему приему. У подножия форта Эйгон увидел свою семью. Окруженные стражей и отделенные от толпы, они ждали его. При виде их чувство триумфа отступило, сменившись волной любви к жене и детям; казалось, сердце в груди вот-вот разорвется. Он впитывал их улыбки, их счастье, их приветственные жесты с неистовой жаждой. Всё… всё, что он делал и собирался делать, было ради них. Убийства, заговоры и интриги, варварство, которое он обрушит на врагов, — всё ради них и того мира, который он для них создаст. Эйгону было почти невозможно отвести от них взгляд, но он заставил себя это сделать и обратился к толпе. Он остановил коня и поднял руку, призывая к тишине. Прошло несколько мгновений, прежде чем над площадью воцарилось молчание. Эйгон заговорил. — Мужчины, женщины и дети Коринфа! — начал он звучным, сильным голосом, обводя взглядом присутствующих. Он говорил на Высоком Валирийском. — Когда я и наши воины отправились на Василисковые острова, мы уходили с жаждой справедливости и праведным гневом в сердцах, — произнес Эйгон, и толпа, казалось, ловила каждое его слово. — Мы шли покарать работорговцев, дерзнувших заковать в цепи наших людей — тех, кого мы знаем как соседей, друзей и близких! — В его голосе промелькнула ярость, и он сжал руку в кулак. — И когда мы покинули Василисковые острова, мы оставили там свершившийся суд! И впредь эти работорговцы не посмеют тревожить наш народ! — торжествующе провозгласил Эйгон. Плотина прорвалась: раздался оглушительный рев, и Эйгон с триумфом смотрел, как его люди неистово скандируют его имя и название его дома. Эйгон снова подал знак, призывая к тишине, и когда они повиновались, продолжил: — И теперь, вернувшись, я вижу, что наш народ обрел землю из моих видений! — выкрикнул он, вскидывая руки. «Земля из моих видений…» Чушь несусветная, но для народа это звучало куда понятнее, чем просто интуиция, основанная на опыте жизни в другом мире. По правде говоря, он испытал облегчение от того, что интуиция его не подвела. Чувство вины за обман своего народа значительно притупилось благодаря находкам. Эйгон смотрел на подданных скрытым мрачным взглядом. И всё же он продолжит обманывать их и дальше. Опора на религию была опасной игрой, особенно учитывая, что Эйгон доподлинно знал о существовании Бога, богов или иных сущностей, но он также понимал, что религия — один из сильнейших объединяющих факторов цивилизации. И, к несчастью, Вера в Семерых была почти априори враждебна Эйгону и его семье — людям, обладающим высокой предрасположенностью к магии. Именно поэтому он начал искоренять влияние Веры, тщательно следя за тем, чтобы среди его людей не было септонов и септ. Он намеревался взрастить следующее поколение религиозных служителей в полном соответствии с интересами своей семьи. Ему это претило, но было необходимо для установления контроля над духовной жизнью. Это было критически важно для выживания его дома и его планов на будущее, включавших осторожное и ограниченное внедрение магии в общество. — Наши праведные деяния не остались незамеченными, и боги сочли благом вознаградить наш народ безопасным возвращением моряков, которые указали нам путь к изобильным землям, явленным мне богами в сновидениях! — провозгласил Эйгон с воодушевлением, и народ ответил ему тем же: религиозный экстаз смешался с обожанием, которое они питали к своему принцу. Среди криков чаще всего слышалось «Эйгон Благословенный» и «Эйгон Сновидец», но, к его неудовольствию, проскальзывало и «Эйгон Пророк». «Откуда это взялось?» — пронеслось у него в голове, но он тут же отогнал эту мысль. Эйгон опустил руки, и лицо его снова стало серьезным. Когда он заговорил снова, пыл толпы поутих: — Однако мы должны сохранять бдительность и сосредоточенность, мой народ. У нас есть враги с черными сердцами, и мы не должны позволить им уничтожить нас или обокрасть. Мы — люди Коринфа, и мы должны стоять плечом к плечу, ибо только вместе мы выстоим, — слова Эйгона заставили людей посерьезнеть. Он всегда заботился о том, чтобы его люди ощущали себя крепким сообществом, чувствовали единство и сплоченность. Но он понимал: этого никогда не будет достаточно, ведь люди сложны, и ни у кого не бывает абсолютно одинаковых стремлений и нужд. Даже у так называемых «простолюдинов». С теми возможностями, которые у этих людей уже были и еще появятся, эта сложность будет лишь расти. Однако культура глубокого общинного чувства могла бы удержать этот процесс от перехода в измену или эгоизм, идущий во вред целому. Глядя на свой народ, Эйгон понимал: обращение к ним как человека, ищущего помощи, как принца — наездника дракона, взывающего к сотрудничеству, привяжет их к нему эмоционально еще сильнее. Это гарантировало, что они исполнят любую его волю почти безропотно. Люди хотят чувствовать себя нужными и ценными, и он сделает так, чтобы его народ прочувствовал это до глубины души. — Но я верю в вас, — продолжил Эйгон, улыбнувшись людям. — Наш путь к землям обетованным еще долог, впереди много испытаний, которые мы должны преодолеть и покорить, но… — голос его зазвучал громче, он снова поднял руку, — я не сомневаюсь, что мы сокрушим их все, точно так же, как мы сокрушили Василисковые острова! Толпа взревела, и Эйгон, перекрывая гул, выкрикнул: — И я не сомневаюсь, что вы, мой народ, приложите все силы вместе со мной для достижения наших целей! Ибо в вас живет тот же дух и та же вера, что были у мужчин и женщин, пришедших с Эйнисом Изгнанником, тот же дух и вера, что были у тех, кто помог Эйгону Завоевателю покорить Вестерос! — СЛАВЬСЯ, ДОМ ТАРГАРИЕНОВ! — ЭЙГОН БЛАГОСЛОВЕННЫЙ! — ДОМ ТАРГАРИЕНОВ! Овации, которые Эйгон сорвал в тот миг, были самыми громкими и неистовыми за всё время, граничащими с фанатизмом. Самому Эйгону это понравилось гораздо меньше, чем то теплое приветствие, что он получил вначале. Он сыграл на истории, на достижениях предков, использовал это в своих целях, выстраивая нужный нарратив и потакая их гордости. Он заставил их чувствовать себя такими же значимыми для успеха Таргариенов, как и великие люди прошлого. Эйгон обвел взглядом лица людей. «Сколько из этих ликующих потеряли братьев… отцов… сыновей среди тех двух сотен с лишним, что пали, служа своему народу… и Эйгону? Будут ли они славить его, несмотря на гибель любимых, на смерть, к которой он их повел? Будут ли они славить его, когда он потребует еще больше их братьев, отцов и сыновей?» Он подавил эти мысли глубоко внутри. Он исполнил свою роль, свой долг, и со стоическим видом принимал поклонение в этот миг триумфа. Некоторое время спустя он, наконец, освободился и смог пойти к своей семье — к тем, кого он желал видеть больше всего на свете. — Отец! — три восторженных голоса его старших сыновей зазвенели в воздухе. Мальчики бросились к нему, как только он спешился. Эйгон тепло улыбнулся, видя, как они подбегают. Было заметно, что им хочется броситься к нему на шею, но под взглядами сотен людей они, как принцы, сохраняли приличия. Казалось, за время его отсутствия сыновья успели немного повзрослеть. — Сыновья мои, — ласково произнес Эйгон. Он положил одну руку на плечо Полэриса, другую — на плечо Касториса, а Валарр оказался посередине между старшими братьями. Эйгон присел, чтобы его глаза были на одном уровне с их глазами. «Стали выше», — отметил он про себя. Валарр, пожалуй, подрос на дюйм, братья — примерно так же. «Растут и физически, и ментально…» — Отец, — начал Касторис, переглянувшись с братьями, которые согласно кивнули. Затем он снова посмотрел на Эйгона с тем самым выражением лица, которое было у самого Эйгона при решении государственных дел: — Мы исполнили свой долг, как ты и просил. Эйгон был тронут и едва сдерживал искушение обратить всё в шутку, но одного взгляда на серьезные лица мальчиков хватило, чтобы понять: любое его подтрунивание будет воспринято ими как насмешка и ударит по их самооценке. Эйгон взглянул на Гэль, державшую Рейну на руках. Она улыбалась ему ободряюще. Он хотел было снова переключить внимание на мальчиков, но заметил Сонориса на руках у одной из служанок, а у другой — еще одного… ребенка? На вид ему было года два или три. Он отложил этот вопрос на потом, снова сосредоточившись на сыновьях. — У меня не было ни тени сомнения, что вы проявите твердость в своих обязанностях, сыновья, — ответил Эйгон со всей серьезностью, которую они заслужили. — Сир Седрик отзывался о вашем поведении в мое отсутствие только в самых лестных словах. Довольные мины на их маленьких лицах выглядели так трогательно, что ему нестерпимо захотелось крепко обнять их всех разом. — Мы скучали по тебе, отец, — сказал Валарр на греческом, его голос немного дрогнул. Эйгон не удержался и взъерошил волосы сына. Мальчикам наверняка было нелегко: он никогда не уезжал так надолго, по крайней мере, на их памяти. Несмотря на всю свою недетскую серьезность, они оставались маленькими детьми, глубоко привязанными к родителям. — И я скучал по вам, Валарр, Полэрис, Касторис. Очень сильно. Эйгон произнес это тихо, но веско, и добавил с теплой улыбкой: — Этот вечер мы проведем вместе, чисто мужской компанией. Вы сможете рассказать мне обо всем или спросить о чем угодно. Мальчики просияли, дружно закивали, и Эйгон выпрямился. — Эйгон, — нежно произнесла Гейль, подходя ближе. Эйгон посмотрел на нее с плохо скрываемой нежностью. Ему не нужны были слова, чтобы понять, как она счастлива его видеть. — Гейль, — его голос звучал спокойно, хотя в нем проскальзывали мягкие нотки, а на кончике языка замерло множество слов, которые так хотелось сказать. — Папа! — радостно закричала Рейна, порываясь выпрыгнуть из рук Гейль. Эйгон негромко рассмеялся, подошел к жене и забрал дочь. Малышка залилась смехом, когда он подбросил её в воздух. — Соскучилась по отцу, моя маленькая принцесса? В ответ послышалось восторженное «да» и поток лепетных фраз. Она обхватила шею Эйгона ручонками, пока он удобно устраивал её на локте. И вот, Эйгон шел к форту, служившему их семье домом, в окружении своих близких. Тяжкий груз на время спал с его плеч. Несколько часов спустя… Присутствие семьи казалось слаще самого изысканного чая с медом. Эйгон наслаждался этим чувством, проводя утро и полдень в их окружении: Рейна и Сонорис устроились на его коленях, пока он беседовал с женой и старшими сыновьями, сидевшими по обе стороны от него, а Рекс, седая гончая, мирно дремала у его ног. Семья, казалось, выросла в его отсутствие с появлением Брианни — его племянницы, дочери Деймона. Глядя на девочку, сидевшую на коленях у Гейль, он подумал, что она вполне могла бы сойти за его собственную дочь. Похоже, малышка отлично прижилась в его семье, а семья приняла её. Позже, оставшись наедине с Гейль, он обязательно спросит, кто был матерью ребенка. Зная, как Деймон недолюбливал всё невалирийское, эта женщина — наверняка вестероска, судя по имени, которое она дала дочери, — должна была быть в чем-то особенной. Тема войны в их разговорах не поднималась, хотя Эйгон понимал, что сыновья наверняка сговорились расспросить его позже, вдали от неодобрительных взглядов матери. Вместо этого беседа вращалась вокруг того, чем мальчики занимались в отсутствие отца, и, конечно, вокруг новых земель. Эта тема преобладала: мальчики наперебой придумывали названия для материков и для диковинных зверей, которые могли там обитать. Слишком скоро наступили сумерки. Сдержав обещание, данное сыновьям, Эйгон отправил троих младших детей с Гейль и служанками (одной из которых была Иллера, женщина из Олдтауна), а сам вместе с мальчиками направился в конюшни. Именно там они начали задавать вопросы, которые так долго их мучили. — Отец, какой была война? — задал главный вопрос Полаэрис. Мальчик прислонился к своему дракону Тираксесу; в его голосе слышались благоговение и живой интерес. Взглянув на остальных сыновей, чьи драконы дремали позади в центральном зале драконьих стойл, Эйгон увидел в их глазах то же детское любопытство. Это было любопытство, приправленное восторгом от рассказов о славных битвах и победах. Эйгон пытался учить сыновей истинной природе вещей, насколько это было возможно, но еще не давал им уроков о войне из-за их юного возраста. Глядя на их лица — им было всего лишь восемь и девять именин, — он понимал, что такие уроки нужно начинать скорее раньше, чем позже, вооружая их советами и пищей для размышлений. Он ненавидел саму мысль о том, что им это когда-либо понадобится, но, зная о зловещих сущностях, скрывающихся в щелях этого мира, и о жестокости многих его народов, он осознавал: со временем им придется опереться на его уроки. Он сделал бы всё, чтобы его сыновья никогда не столкнулись с подобным, но понимал, что это лишь несбыточная мечта. Он мог погибнуть в любой момент, и с его планами такой шанс был весьма велик. — А как вы думаете, какой была война? — пристально спросил Эйгон, поочередно заглядывая каждому в глаза. — Сир Галаэнис и сир Маэрро вернулись уже давно. — Он улыбнулся, откидываясь на табурет, на котором сидел. — Уверен, вы задавали им эти вопросы много раз. Смущенный вид Валарра и переглядывание близнецов стали красноречивым ответом. Эйгон лишь приподнял бровь, ожидая, что они скажут. Касторис заговорил первым: — Ну, сир Маэрро сказал, что все сражались благородно и что у пиратов не было ни единого шанса против них. — И еще он сказал, что наше дело было правым, так что всё логично. Конечно, мы победили, — добавил Валарр, пожав плечами. — Все действительно сражались благородно, и да, наше дело было правым, — кивнул Эйгон, прежде чем резко посмотреть на мальчиков. — Но на войне всё это не имеет значения. Резкий тон отца удивил сыновей. Эйгон тихо вздохнул и продолжил уже спокойнее: — Вы знаете о ройнарах? — Это те, кто теперь дорнийцы, верно? — нахмурившись, спросил Валарр. — Нет, ройнары пришли в Дорн, но не все дорнийцы — ройнары, — поправил младшего брата Полаэрис. — Верно, Полаэрис, — подтвердил Эйгон и продолжил объяснение. — Ройнары были народом, жившим на берегах реки Ройны в Эссосе. Они поклонялись реке как богине, там они возводили свои города и создали свою цивилизацию. — Эйгон взял один из посохов драконьих стражей. Он провел концом посоха по каменному полу, оставив белую черту на сером камне. — Это была древняя цивилизация, гордая и могущественная, с колдовством, отличным от магии Старой Валирии, но столь же сильным. — Он постучал по началу линии. — И когда Валирия начала основывать колонии в устье Ройны, продвигаясь всё дальше на север… — Эйгон повел посохом вверх по линии. — …возникло напряжение. Пока однажды оно не переросло в конфликт, а конфликт — в войну. Он видел, что сыновья слушают его очень внимательно. — Почему они сражались? — нахмурился Касторис. — Никто не знает наверняка. Всё это случилось очень давно, остались лишь легенды и шрамы на земле. У войны никогда не бывает одной единственной причины, но я полагаю, ройнары сражались потому, что им не нравилось вторжение валирийцев на их земли. Валирийские колонии, вероятно, постоянно посягали на территории ройнаров ради земли и ресурсов. Мелкие стычки приводили к вражде, вражда — к конфликтам, пока в один прекрасный день (и неважно, кто напал первым) противостояние не оберлось полноценной войной, привлекшей внимание Сорока Семей. А это был смертный приговор. — Значит, у ройнаров был повод? — нерешительно спросил Касторис, и Эйгон улыбнулся старшему сыну. — Был. И сражались они благородно, и дело их было правым, — улыбка Эйгона погасла, голос стал тихим и низким. — Но в итоге, как бы доблестно ни бились ройнары, какой бы справедливой ни была их цель, Валирия победила и уничтожила их цивилизацию. От них осталось лишь наследие в виде десяти тысяч кораблей Нимерии, которая была достаточно мудра, чтобы понять: битва против Валирии — это заведомо проигранное дело. Эйгон обхватил посох обеими руками, обводя сыновей взглядом. — Какими бы ни были ваши причины для войны, в конце концов все войны одинаковы. В битве нет чести или рыцарства, есть только выживание и победа. Против пиратов мы были лучше вооружены, мы напали внезапно и быстро, и у нас был дракон. Мы уничтожили пиратов, и мы остались единственными на Василисковых островах. Вот что такое война, и вот почему мы победили. Эйгон строго посмотрел на детей. — Не потому, что мы были благородны, не потому, что мы были правы, и не потому, что боги благоволили нам, — твердо отрезал он. Касторис и Полаэрис, казалось, глубоко задумались над его словами. Валарр же выглядел так, будто хочет о чем-то спросить. Эйгон шевельнул пальцами, всё еще крепко сжимавшими посох, разрешая сыну задать вопрос. — Значит, ройнары были неправы, решив сражаться против Старой Валирии, отец? Эйгон вздохнул, на этот раз слышно, и негромко хмыкнул. — Это сложный вопрос, Валарр, — ответил он с мягкой улыбкой. История ройнаров напоминала Эйгону Пунические войны: две цивилизации неизбежно столкнулись лбами — одна на подъеме, другая — старая сверхдержава. Гибель одной из них была предрешена. Ройнары были Карфагеном: сильный народ, искусный в магии, по праву гордый. А Старая Валирия взошла на вершины цивилизации, еще храня свежую память об уничтожении Гисской империи. Конфликт был неизбежен, компромисс — почти невозможен, и каждая война, вплоть до последней, делала эту невозможность еще более абсолютной. — И да, и нет, — ответил Эйгон, заметив замешательство на лице сына. — Большинство вещей в жизни нельзя описать простыми «да» или «нет», Валарр. Это тяжелая тема. — Он снова стукнул посохом о пол. — Да, ройнары были неправы, сражаясь с Валирией, потому что их шансы на победу были равны нулю. Даже если бы ройнары создали магию, способную лучше убивать драконов, они никогда не смогли бы захватить сам Валирийский полуостров — гористый и густонаселенный. Он видел некоторые из старых карт Валирии и понимал, почему Гискарская империя так и не смогла пробиться к самому сердцу Земель Вечного Лета. Северные горы полуострова, ныне расколотые в клочья, как и вся Валирия, в те времена были подобны вратам из валирийской стали, преграждавшим путь захватчикам. А проходы, ведущие в Валирию и из нее, можно было укрепить лучше, чем Фермопильское ущелье. Единственным выходом для ройнаров было бы нападение с моря, но у них не было в этом опыта. Таким образом, они столкнулись с гордым врагом, который мог зализывать раны за своими горами, обучать людей и рабов, искать средства против чужой магии и, возможно, даже облачать драконов в броню из валирийской стали. Рано или поздно Валирия снова вцепилась бы им в глотку, жаждая нанести смертельный удар. Совсем как Рим в период своего расцвета. — Старая Валирия была несравнимо мощнее. У них было больше людей, их родину невозможно было атаковать, и у них были сотни драконов. У ройнаров не было шансов на победу, — мрачно сказал Эйгон, обводя взглядом лица сыновей. — Так почему же я говорю, что они не были неправы, решив сражаться? — Эйгон сделал паузу и слегка мрачно улыбнулся. — Потому что важно то, за что ты сражаешься. Его улыбка стала мягче. — На войне у тебя должна быть цель. Что-то, чего ты хочешь достичь, например — безопасность и будущее своего народа. Ройнары не были слепцами, они видели мощь Валирии. Но они также понимали, что Старая Валирия — это угроза для их общества, культуры и цивилизации, даже если они не будут воевать. И они сделали выбор: лучше сразиться сейчас, поставив всё на карту ради призрачного шанса на полную победу, чем обречь себя на долгое увядание и поражение в будущем, когда они станут слишком слабы для отпора. Эйгон не знал, так ли всё было на самом деле, но подозревал, что этот фактор сыграл свою роль. И, подобно Карфагену во Второй Пунической войне, они надеялись заставить Валирию уступить, фатально недооценив сущность валирийцев — так же, как Карфаген недооценил Рим. — В итоге они решили, что война ради выживания необходима, хотя и знали, что, скорее всего, потеряют всё. Так и случилось: они потеряли всё, а их народ почти забыт миром. — Такова природа войны, сыновья, — сурово произнес Эйгон. — На войне ты либо побеждаешь, либо проигрываешь. Вот и всё. Он продолжил: — На войне нет ничего важнее победы и выживания. И причины, по которым вы идете в бой — какими бы праведными, справедливыми или необходимыми они ни были, — всегда должны взвешиваться против того, что вам известно. Насколько силен враг? О чем он думает, как себя ведет, что ценит? Что он сделает, если победит? Обо всем этом вы должны поразмыслить прежде, чем решитесь на войну. Руки Эйгона крепче сжали посох. — Я даю вам этот урок не для того, чтобы вы сравнивали войну ройнаров с нашим походом против пиратов. Я хочу, чтобы вы поняли: когда дело доходит до битвы, понятия «правильно» и «неправильно» перестают иметь значение. Единственная причина, по которой стоит начинать войну — это если у вас есть веские основания и если вы готовы нести ответственность за последствия, которые обрушатся на вашу семью и ваш народ из-за вашего решения. Эйгон улыбнулся сыновьям — теперь его улыбка была легкой, контрастируя с тяжелой темой разговора. — Со временем вы узнаете об этом больше. Но не сегодня. На этот вечер я сказал достаточно. Их протестующие взгляды не подействовали на Эйгона; он посмотрел на них так, что мальчики проглотили все возражения. — А теперь, — Эйгон снова стукнул концом посоха о каменный пол (Шрикос и Гаэлитокс приоткрыли глаза на звук, но тут же снова заснули), — это всё, о чем вы хотели спросить отца, или вы желаете узнать, какие названия я придумал для нашей новой земли? Эйгон довольно улыбнулся, когда сыновья засыпали его вопросами и вариантами названий. Следующие пару часов он просто болтал с ними, пока не пришла Гейль и не отправила мальчиков спать — время для отдыха было давно упущено. Гейль пошла проверить Брианни и Рейну, а Эйгон заглянул к Сонорису, обнаружив того крепко спящим. Оказавшись в их покоях первым, Эйгон начал снимать одежду, оставаясь в тунике и исподнем. На него навалилась свинцовая усталость. Он взглянул на стол, где при свете свечей лежали разложенные карты. Пересилив изнеможение, он подошел к ним. Эйгон провел пальцами по карте новых земель — карте, которую он увидел лишь сегодня и мельком. Главный картограф Элрик составил её на основе набросков других мастеров, которые уже ступали по тем берегам. Земли к востоку от Серебряных гор (это название придумал один из картографов, потому что заснеженные пики напоминали полированное серебро), вероятно, станут местом для их столицы и пашен. Плодородная равнина, обильно питаемая глубокой и широкой рекой, исток которой еще предстояло найти. На востоке — горы и холмы, на северо-востоке от устья реки — длинная береговая линия с утесами и пляжами с белым песком, уходящими в нетронутые леса. К западу от реки земля была более плоской, заросшей лесами, похожими на те, что на Летних островах, но перемежающимися затопленными лугами. Даже если юг окажется более гористым, чем он предполагал, или если там обнаружатся пустыни из-за горного щита, здесь было всё необходимое для процветания цивилизации. Даже самого большого острова — который он склонялся назвать Драконис — хватило бы для его целей. Он так пристально вглядывался в карту, что почти не услышал, как в комнату вошла Гейль. Сонная дымка рассеялась, когда он почувствовал, как Гейль обняла его сзади за талию, нежно прижавшись к нему. Он замер на мгновение, прежде чем расслабиться и почувствовать, как она положила голову ему на спину. Так они простояли какое-то время, наслаждаясь близостью друг друга. Эйгон прикрыл глаза. В прошлой жизни он любил, но никогда не испытывал к кому-то такого глубокого чувства, как к Гейль. Ее доброта. Ее понимание. Поддержка. То, как она улыбалась ему. То, как она влияла на окружающих самим фактом своего присутствия. Пурпурный цветок, царящий в сердцах всех, кто неизбежно попадал под ее очарование. — Это то, о чем ты мечтал? — тихо спросила она. — Всё это и даже больше, — ответил Эйгон, оборачиваясь к ней. Он мягко улыбнулся и положил руки ей на плечи. — Я скучал по тебе, мое вечное пламя, — прошептал он, переплетая свои пальцы с ее ладонями. У них было не так много времени, чтобы просто побыть вдвоем, а он жаждал провести с ней целые дни. К сожалению, сейчас он не мог позволить себе такой роскоши — нужно было слишком много узнать и еще больше сделать. Гейль прижалась головой к его груди и удовлетворенно вздохнула. — И я по тебе… — приглушенно ответила она. — Я не знала спокойного сна с того дня, как ты уехал. Эйгон тихо хмыкнул и коснулся подбородком ее макушки. — Мне тоже было нелегко, — нежно сказал он. Не проходило и дня, чтобы он не думал о семье и их безопасности, хотя присутствие драконов Гейль и детей гарантировало им защиту настолько надежную, насколько позволял этот мир. — Но мысль о том, что я могу доверить тебе защиту нашей семьи в мое отсутствие, делала разлуку терпимой. И это было правдой. Гейль не была воином, но она знала, как оберегать их дом — словами, добротой и пониманием. Его наставления стали лишь опорой для нее; она развилась как самостоятельная правительница, чья власть облегала реальность так же идеально, как перчатка облегает стальную руку. Доказательством служило то, как она уладила ситуацию с «Леди Рассвет» и «Открытием». Все экипажи были под присмотром, и, по словам сира Седрика, они беспрекословно выполняли всё, что требовала Гейль. Всё могло пойти прахом, могли возникнуть обиды, но Гейль обезоружила их своим обаянием и внушила преданность. Конечно, Эйгон понимал, что рано или поздно — если это еще не случилось, учитывая, что весь город уже гудел, — вести об открытии просочатся наружу. Но в этом не было вины Гейль: добиться полной секретности среди целого народа можно было разве что с помощью магического заклятия. Гейль отстранилась от его груди и посмотрела на Эйгона, слегка улыбаясь; уголки её глаз смягчились, когда она пристально глянула на него, хотя во взгляде и промелькнуло лукавство. — Только «терпимой»? — поддразнила она, и в её словах послышался вызов. — Не облегчением? Не чувством уверенности? Тебе стоит подбирать слова мудрее, дорогой муж. Я знаю, ты на это способен, судя по тому, как ты говорил с нашим народом. Гейль приподняла бровь. Эйгон тихо рассмеялся; на его лице расцвела нежная улыбка, а взгляд стал пронзительным, когда он встретился с её прекрасными фиалковыми глазами. — Мои извинения, моя прекрасная принцесса. — Улыбка чуть угасла, сменившись торжественным выражением. — Я хотел сказать: знание того, что ты, всадница Лиазмариньи, Королева Летнего моря, защищаешь наши маленькие сокровища, приносило мне такое утешение и покой, что даже если бы сами боги объявили мне, что присматривают за ними, это не сравнилось бы с тем спокойствием, которое дарила мне ты. Эйгон закончил и наклонился к её лицу; его руки легли на изгиб её спины, нежно и осторожно притягивая её к себе. Маленькая мягкая улыбка на её лице стала шире — его слова достигли цели. — Так-то лучше… — прошептала она. Эйгон подался вперед и коснулся её губ своими. Поцелуй был трепетным и нежным, его борода касалась её гладкой, почти эльфийской кожи. Их поцелуй был медленным, они забыли обо всем на свете, растворяясь друг в друге. Эйгон не знал, сколько времени прошло, когда они, наконец, отстранились и прижались лбами друг к другу. — Рядом с тобой я чувствую покой, Гейль… — тихо сказал Эйгон, прикрыв глаза. Он почувствовал, как её руки сжали его тунику. Когда она отстранилась, он открыл глаза, вновь встречая её любящий взгляд. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она взяла его за руку и потянула за собой к постели. В ту ночь им обоим было не до сна: они заново открывали тела друг друга с жаждой, которую с трудом почувствовал бы даже дракон. На следующее утро Эйгон провел много времени, обсуждая планы Гейль, которые он либо одобрял, либо корректировал. Позже в тот же день они призвали Элрика и капитанов «Леди Рассвет» и «Открытия», чтобы часами изучать их находки. Леса, которые они описывали, представляли собой смесь умеренных и тропических широт, что не удивило Эйгона. Он вычислил, что Летние острова находятся чуть выше экватора, а остров Джала — почти на самой линии. Новые земли, согласно измерениям капитанов с помощью астролябии, располагались значительно севернее Летних островов, примерно на той же широте, что и Валирия. Погода на западной стороне была прохладнее, чем на восточной, за горами, несмотря на большую высоту над уровнем моря. Эйгону это показалось странным; он предположил, что дело в системе ветров, приносящей теплый воздух с экватора, в то время как с севера шел холодный фронт. Это объясняло, почему леса на востоке были явно более тропическими, чем на западе. Впрочем, в причинах этого предстояло разбираться будущим поколениям. Что касалось пахотных земель, стало ясно: западная часть новых территорий идеально подходит для земледелия. Болота (или водно-болотные угодья, он еще не решил, как их классифицировать) были идеальны для рисовых полей. Его крестьяне были знакомы с рисом — хотя в Коринфе его сажали мало и ели еще меньше, Эйгон решил, что рис станет одной из первых культур. Он был крайне калориен и, если он правильно помнил, уступал в этом только кукурузе, при этом занимая меньше площади, чем пшеница или ячмень. А поскольку он понятия не имел, где в этом мире искать кукурузу (скорее всего, она существовала на этих землях в диком виде, но Эйгон не знал, как правильно окультурить её), рис должен был стать основой рациона его народа. Больше еды означало больше людей, а больше людей — большую безопасность. Была веская причина, по которой в Азии всегда была самая высокая плотность населения, и имя этой причине — рис, чудо-продукт. «Хм…» Ему нужно будет поручить поварам поэкспериментировать с рисом. Его почти никто не ел — даже сам Эйгон пробовал его лишь пару раз. Нужно приучить людей к этой пище. А с их изобилием специй? Что ж, он был уверен, что сможет заставить народ полюбить пряный рис. В любом случае, Эйгон изучал остальную территорию. Луга и леса после расчистки идеально подходили для множества культур. Реки, питающие болота, можно было направить в каналы для орошения засушливых частей равнины, если дождей окажется недостаточно (в чем он сомневался). Он опасался, что почва может быть бедной, но, судя по отчетам картографов, это касалось только лесов на востоке, где было постоянно сыро (это беспокоило Эйгона, так как вырубка там могла привести к вымыванию почвы). Услышав обратное о западных землях, он обрадовался. Эйгон изучал места, отмеченные как «представляющие интерес» — там, где можно было заложить поселения и столицу. Он не нашел изъянов в предложениях, кроме того, что некоторые точки были слишком удалены от каменоломен. На первых порах им нужны поселения с легким доступом к камню. И хотя Эйгон подумывал об использовании драконов для перевозки камня (эта мысль одновременно забавляла и интриговала его — предки, вероятно, прокляли бы его имя за такое), он усмирил воображение реализмом. Хорошая новость заключалась в том, что чем выше по течению реки, тем выше становился рельеф, и поблизости было несколько потенциальных мест для карьеров. А по реке они смогут доставлять тонны известняка с побережья вверх по течению для строительства тех величественных зданий, что он задумал. Да… Эйгон решил строить столицу выше по течению, в окружении суровых земель. Столица должна находиться в центре, чтобы по мере роста населения «все дороги вели в Рим». Два дня спустя… — Джентльмены, — кивнул Эйгон мужчинам, вошедшим в комнату, служившую залом совета. — Мой принц. — Моя принцесса. Эйгон окинул каждого взглядом, прежде чем заговорить. — Вы все понимаете, что настоящая работа начинается именно сейчас, — сказал он. Кто-то кивнул, кто-то стал еще серьезнее. Эйгон обошел стол и указал на карту, составленную картографами. — Земля, которую мы нашли, при должном труде станет идеальным домом для нашего народа, но труд этот будет колоссальным. — Эйгон сел в кресло и посмотрел на членов совета, остановив взгляд на Баэрросе. — Баэррос, — начал Эйгон, и тот выпрямился. — Ты отправишься в И-Ти и Ленг в течение луны с торговым флотом из двадцати пяти каррак. Количество кораблей удивило и Баэрроса, и остальных. — Самоцветы, благовония, пурпурное дерево, слоновая кость — всё, что угодно, всё, что ты или жители Дальнего Востока в Коринфе сочтете ценным для и-тийцев и ленгийцев, должно быть обменяно на золото и серебро. Твоя единственная цель — чтобы эти корабли вернулись, переполненные монетой. Ты сделаешь это дважды, может быть, трижды. Если сроки, в которые он планировал уложиться, окажутся слишком сжатыми, дополнительное золото будет жизненно необходимым. Он хотел было попросить Баэрроса закупить как можно больше книг в И-Ти, но решил оставить это для второго рейса. Сейчас хозяевами положения были золото и монета. Баэррос кивнул, и на его лице появилась плутовская улыбка: — Если представится возможность «подзаработать» сверх того, я её не упущу, — сказал он. Эйгон тонко улыбнулся и склонил голову. Шелк станет важным товаром, по крайней мере, вначале. Это была «дойная корова», которую легко защитить; он сомневался, что способ его получения смогут быстро скопировать в Западном Эссосе или Вестеросе, особенно если его разведывательная сеть будет развиваться и останется эффективной долгое время. И если Баэррос справится, Эйгон щедро его вознаградит. Он знал Баэрроса: этого человека гнала вперед не только жажда наживы, но и потребность побеждать, обставляя других. Родись он в другое время, он стал бы управляющим фонда или корпоративным юристом. — Монета необходима для нашего переселения, — обратился Эйгон к совету. — Моя супруга подсчитала наши средства после того, как воинам была выплачена их доля, — он кивнул Маэрро и Галаэнису. — У нас большой излишек, который мы используем для увеличения числа граждан нашей будущей земли. — Эйгон всё еще избегал таких терминов, как «королевство». Вчерашний разговор с женой был долгим и плодотворным. Некоторые её идеи были весьма хороши, включая предложение увеличить численность населения сверх того, что они выкупали за эти годы. Видя масштабы земель, стало ясно: им нужно много, очень много людей, чтобы их государство могло «догнать» державы Вестероса и Эссоса. Эйгон предпочитал, чтобы это были люди, чей успех и сама жизнь целиком зависели бы от него и его семьи. Гейль видела это иначе. Её ум не был столь циничен: она больше думала о рабочих руках для ферм и заселении просторов, что тоже было верно. Но в конечном счете Эйгон считал, что нужно привязывать подданных к себе всеми возможными узами верности. Отношения, которые они выстроили с работорговцами Лиса, были добрыми — то, что ситуация на Ступенях била по Лису, обернулось удачей, — это позволяло им выбирать рабов, соответствующих их критериям. Капитаны знали, на что обращать внимание в будущих новых гражданах, как бы ужасно это ни звучало. — Именно поэтому в ближайшую луну мы выкупим десять тысяч валирийцев, а затем еще двадцать тысяч в четыре этапа в течение следующего года, — произнесла Гейль, обращаясь к совету, чем немало удивила всех, кроме самого Эйгона и Эдвина. — Во сколько же нам это обойдется, моя принцесса? — спросил Баэррос. — В общей сложности это будет стоить нам сто шестьдесят тысяч золотых монет, — ответила Гейль. Несколько членов совета так и застыли от названной суммы. Гейль ободряюще улыбнулась им. — Золото, отобранное у пиратов, вчетверо превышало эту сумму, и у нас осталось более двухсот тысяч золотом и втрое больше серебром после дележа добычи с Василисковых островов. Мы даже не притронемся к нашим основным резервам. «Добыча?» — Эйгон искоса взглянул на жену. Он заметил тень ироничного веселья в чуть приподнятом уголке её губ. Подавив ответную улыбку, он обратился к советникам: — Эти десять тысяч будут взрослыми, в равном количестве мужчин и женщин. Достаточно взрослыми, чтобы выполнять необходимую работу, но достаточно молодыми, чтобы завести семьи с нашими людьми. Следующие двадцать тысяч будут по большей части детьми. Интеграция такого количества людей разом станет вызовом, но Коринф к этому моменту был отлаженным механизмом, и Эйгон не сомневался, что созданные ими институты справятся. Учитывая, что возраст взрослых будет варьироваться от семнадцати до двадцати пяти лет, он не ожидал больших проблем: их постепенно введут в общество, обучая ремеслу и предоставляя выбор в дальнейшем обучении. — Нам придется расширить город, чтобы разместить их, мой принц. Мы уже приняли около трех тысяч вольноотпущенников, — заметил Соррос. — И это подводит меня к следующему пункту, — кивнул Эйгон. — До их прибытия мы отправим три тысячи наших людей на острова на восьми галеонах — на девяти, если успеем подготовить еще один. В течение года мы повторим это, но уже с большим числом людей. — Так вот почему я ухожу только на карраках, — проницательно заметил Баэррос. Эйгон тонко улыбнулся: — Именно. На данный момент только галеоны достаточно прочны и велики, чтобы бросить вызов открытому морю даже в случае шторма. Это было не совсем так, но достаточно близко к истине, чтобы никто не стал спорить — даже Баннет, который был кораблестроителем, а не моряком. Эйгон указал на Таргариенские острова, а затем перевел взгляд на Сорроса, главного строителя и мастера каменных работ: — Нам понадобится сотня ваших лучших людей. Половина отправится на Таргариенские острова, чтобы основать там поселение — оно будет служить местом отдыха и складом для чрезвычайных запасов продовольствия и товаров. Соррос уставился на карту островов; было видно, как в его голове закрутились шестеренки. — Я подготовлю список имен, мой принц, — он на мгновение замялся. — А вторая половина? — Вторая половина поможет строить поселения и всё необходимое на новых землях. — Эйгон перевел взгляд на Бодрина, мастера над сельским хозяйством. — Самая важная задача ляжет на твои плечи, Бодрин. Бодрин выпрямился, глядя на Эйгона с некоторой тревогой. — Тебе нужно отобрать фермеров, способных выдержать тяжкий труд по превращению акров диких земель в пашни, — предельно серьезно сказал Эйгон. Весь этот план не сработает, если к моменту прибытия основной части народа у них не будет готовых полей. Бодрин выглядел обеспокоенным: — Я слышал описания этих земель, мой принц. Хотя они кажутся такими же плодородными, как в Коринфе, они дикие. Потребуются колоссальные усилия, чтобы превратить десятки тысяч акров в угодья, способные прокормить наш народ. — Я знаю, Бодрин, — заверил его Эйгон, — именно поэтому мы выкупаем свободу такого огромного количества трудоспособных людей. — И награда, которую они получат, оправдает любой труд, — добавила Гейль. Дождавшись внимания мужчин, она продолжила: — Каждый, кто отправится на эту миссию, получит в вечное владение двести акров пахотной земли для себя и своих наследников. Со временем этот надел может вырасти. Бодрин был потрясен этим предложением, и, честно говоря, Эйгон его понимал. Простолюдины в Вестеросе не владели землей. Они были свободными работниками, которым выделяли участок, позволяя оставлять себе процент урожая для еды и продажи. Львиную долю забирал лорд, который затем перепродавал зерно на Север, в Штормовые земли или куда-то еще. Своя земля у простолюдинов — редчайшая вещь; в лучшем случае они владели домами в городах, но значительных наделов у них не было никогда. В Коринфе ситуация была схожей, хотя и более справедливой: Эйгон платил фермерам за труд и позволял оставлять часть урожая, а также выплачивал процент от прибыли с продаж. Это гарантировало высокую урожайность. Город был своего рода закрытой системой, но после заселения новых земель всё должно было измениться. Раздача земли фермерам станет началом этого пути. — Многие ухватятся за такую возможность, мой принц. Но предвижу, что многие будут недовольны тем, что им такого шанса не дали, — смиренно произнес Бодрин. Неудивительно. Стать владельцем первоклассной пашни — верный способ обеспечить процветание своего Дома. — Такая возможность представится еще не раз, Бодрин. Можешь заверить в этом фермеров, — ответил Эйгон. И это было правдой. Именно те, кто взялся за плуг, были залогом их успеха. Из десяти тысяч человек, ушедших с ним с Драконьего Камня, две тысячи стали земледельцами и за полтора года превратили заброшенные земли в цветущий край. Шесть лет спустя шестьдесят тысяч акров кормили Коринф и окрестные деревни. — Они будут рады это слышать, — с облегчением, но всё еще озабоченно сказал Бодрин. — Но нам всё равно нужно больше рук, чтобы расчистить землю. Эйгон кивнул и повернулся к Галаэнису: — Дружинники, которых мы пошлем для охраны фермеров и строителей, должны будут помогать им в этом. Сир Галаэнис задумчиво кивнул: — Я составлю список. — Сделай это, но учти: вряд ли там предстоит серьезная война, разве что охота на хищных зверей. Поэтому от них будет ожидаться помощь в труде, — предупредил Эйгон. — Я понимаю, мой принц. Выберу самых исполнительных, — склонил голову сир Галаэнис. Эйгон коротко кивнул и посмотрел на Маэрро. — С прибытием новых граждан у нас появятся люди, которых мы сможем перевести из фермеров в полноценные дружинники. Разузнай, кто будет заинтересован. Поскольку часть бойцов уходила на новые земли, им нужно было обучать замену. Сейчас у них было четырнадцать гарнизонов — около семи с половиной тысяч солдат, включая рыцарей и семьсот летнийцев. Эйгон планировал отправить один полный гарнизон, оставив в Коринфе семь тысяч человек. Это было внушительное число для их размеров, особенно если учесть, что население составляло около пятидесяти пяти тысяч человек. Но с теми планами, которые Эйгон строил на Залив Работорговцев, этого было крайне мало — даже если задумка с воинами Омбору и принцем Джаллой выгорит. И пока он не был полностью уверен, что новоприбывшие интегрировались в общество, он не горел желанием вооружать и обучать их — во всяком случае, в таких масштабах. — Как только фермеры и батраки узнают о новых возможностях, они станут проявлять нерешительность, — заметила Гейль. Эйгон повернулся к ней и слегка кивнул. Он ожидал, что батраки заинтересуются больше всех. Почти все они были бывшими рабами, прибывшими за последние несколько лет, — теми, кто предпочел простую сельскую жизнь любым другим городским ремеслам, где конкуренция была высока, а оплата на первых порах — ничтожна. Работа же на ферме приносила хороший доход с самого начала. — Да. Именно поэтому обещание собственной земли будет распространено и на любого, кто возьмет в руки меч, копье или лук, — объявил Эйгон совету. — Многие могут выбрать этот путь вместо жизни в нашем будущем городе, мой принц, — с некоторым беспокойством заметил Соррос, приподняв бровь. — Народ фермеров? — пробормотал Маэрро с оттенком тревоги. Эйгон был уверен, что услышал в его приглушенном шепоте еще несколько фраз, полных разочарования. — В фермерстве нет ничего плохого, — буркнул Бодрин. — Верно, в этом нет ничего плохого, — согласился Эйгон, взглянув на Бодрина, прежде чем продолжить. — Но это не будет единственным занятием. — Он повернулся к Сорросу: — Не все созданы для тяжелого физического труда на полях. Сомневаюсь, что слишком многие сделают такой выбор. К тому же, в будущей столице для нашего народа откроется масса возможностей: ремесленники, кораблестроители, ученые мужи и многие другие получат во владение собственные дома, построенные из доброго камня. Учитывая то, что Эйгон и Эдвин «выращивали» годами, в ближайшие десятилетия должны были расцвести новые отрасли производства, которые дадут работу десяткам тысяч людей. К тому же, размышлял Эйгон, учитывая изоляцию этих земель от остального Известного Мира, их народ неминуемо станет мореходным. Морская торговля станет мощнейшим двигателем экономики. — Соррос… — Эйгон обратился к мастеру-строителю. — Да, мой принц? — полюбопытствовал тот. — Планы города… ты всё еще хранишь их в надежном месте? Глаза Сорроса слегка расширились, а на лице проступил живой интерес. — Да, мой принц. — Соррос помедлил, встречаясь с Эйгоном взглядом. — Вы хотите, чтобы я вернулся к ним? — в его голосе звучала неподдельная жажда творчества. — Хочу, — ответил Эйгон с тонкой улыбкой, скрытой в бороде. Это должен был быть город, вобравший в себя черты Рима, Греции и Ренессанса из его прошлой жизни, но с сильным влиянием той архитектурной школы, которую развили Соррос и его товарищи. — Хотя мы еще не знаем, какими породами богаты новые земли, за исключением найденных залежей диабаза и известняка… — Известняк был делом почти решенным из-за теплых мелководий, а вот диабаз стал сюрпризом. Это означало, что на материке есть или были действующие вулканы. Эйгон не совсем понимал, как относиться к идее поселиться там, где земля может дышать огнем… — Я рассчитываю, что где-нибудь на этих землях найдется хотя бы гранит. Тем не менее, я хочу, чтобы ты рассматривал любые виды камня для строительства. — Эйгон добавил: — Вашим людям придется помогать в разведке мест для каменоломен. Именно карьеры во многом определят, где именно на материке мы заложим столицу. — Мы не будем использовать наш «мокрый камень» (бетон) для строительства, мой принц? — удивленно спросил Баэррос. — Он будет лишь дополнением, а не полной заменой. — Глаза Эйгона фанатично блеснули. — Наша столица станет королевой городов, Баэррос, и мы построим её из лучшего камня, какой только сможем добыть. Соррос выглядел чрезвычайно довольным. Несомненно, в глубине души он опасался, что Эйгон предпочтет бетон камню. Нет… Бетон не будет использоваться в черте города, если того можно избежать, и останется в основном для возведения построек на дальних рубежах. Говоря о строительстве… — Баннет, — голос Эйгона прозвучал резко, когда он обратился к мастеру над кораблями. — Сколько галеонов мы сможем построить из наших текущих запасов? Баннет тяжело нахмурился и несколько мгновений молчал. — Мы можем спустить на воду пять галеонов, мой принц, может быть, шесть, но точно сказать не могу. Нам потребуется больше твердой древесины и меди. Возможно, также больше стали и китового жира. Эйгон негромко хмыкнул. — Твердую древесину мы добудем в лесах Валано и на Омбору. С медью будет сложнее. Перед отплытием они закупили огромное количество меди у дома Ройсов. Летние острова были бедны на металлы, и он заранее позаботился о запасах меди и стальных слитков. — Новый Гис богат медью, мой принц, как и железной рудой, — вставил Баэррос. Эйгон спокойно посмотрел на него, хотя в совете послышался ропот недовольства. Хотя они торговали с Заливом Работорговцев, они старались избегать тех, с кем общение не было жизненно необходимым. Новый Гис был в их числе. — Принц Деймон практически взял Ступени под контроль, мой принц, — заметил сир Галаэнис. — Теперь мы должны проходить там беспрепятственно. — То, что мой брат владеет островами, еще не значит, что он их контролирует, — Эйгон бросил строгий взгляд на рыцаря, а затем снова склонился над картами. — Не больше, чем мы контролируем Василисковы острова. Ступени можно было обезопасить только подавляющей численностью или дипломатией… а лучше и тем, и другим. Нужно строить крепости, размещать гарнизоны, создавать порты и верфи. По правде говоря, будь Визерис хоть немного похож на Джейхейриса или их отца Бейлона, он бы нашел способ занять Деймона на Ступенях, поддержав его всей мощью Железного Трона. Можно было бы сотрудничать с Деймоном, раздавая лордства вторым сыновьям богатых домов, которые заплатили бы звонкой монетой за право основать свою династию. Конечно, с Деймоном было трудно работать. Эйгон знал брата. Но… Деймон жаждал наследия, жаждал быть кем-то большим, чем просто «вторым сыном». И наличие сына, Бейлона, могло стать ключом. «Ты действительно хочешь, чтобы твоя Бронзовая Сука была единственной, кто одарит твоего сына землей и титулом?» Деймон, скорее всего, лишь усмехнулся бы и заявил, что уже дал сыну величайший дар — свою кровь… но в глубине души Эйгон верил, что брат вцепился бы в Ступени зубами, чтобы сделать их по-настоящему своими… и своего сына. — Мы могли бы обеспечить себе проход через Ступени самостоятельно, не опираясь на принца Деймона, — предложил Маэрро, указывая на пролив между Перстом Дорна и островами. — К этому времени весть о разгроме Василисковых островов должна разлететься по всему региону. Они не посмеют провоцировать нас, опасаясь той же участи. Галаэнис одобрительно загудел, остальные ждали решения Эйгона. — Нет, — твердо отрезал тот. — Пока мой брат вырывает острова из рук пиратов, Дорн и Триархия усиливают натиск. Это лишь вопрос времени, когда конфликт снова вспыхнет с новой силой. Шансы на эскалацию слишком велики. Хватит одного безумного капитана Триархии или корсара, чтобы мы оказались втянуты в чужую войну. Эйгон никогда не спустил бы нападения на своих людей, и это вынудило бы его отложить переселение, что было недопустимо. Он снова повернулся к карте. — У нас есть дела поважнее. — В его голосе зазвучала финальная нота. Он посмотрел на Баэрроса: — Новый Гис — не единственный источник меди. Миэрин добывает её в окрестных холмах, если не ошибаюсь. На его лице отразилось неудовольствие. У него не было ни малейшего желания отдавать золото миэринцам, но нужда диктовала свои условия. Баэррос вздохнул и кивнул. — Да, но цены у них грабительские. Можно подумать, раз они используют рабов, цены должны быть ниже. — Почему их медь такая дорогая? — нахмурилась Гейль. — Бронза не является дефицитным товаром для оружия или чего-то еще. — Их медные рудники, хоть и глубокие, бедны на содержание металла, — пояснил Баэррос. — На тонну породы приходится слишком мало меди. К тому же эти рудники ядовиты. Старых и строптивых рабов отправляют туда умирать. У них нет причин что-то менять, ведь сами они используют медь лишь для украшений. — Если мы сделаем крупный заказ, ты не думаешь, что мы сможем выбить скидку? — настойчиво спросил Эйгон. Баэррос криво усмехнулся: — Я… я сомневаюсь. Мы торгуем с Заливом Работорговцев, потому что нам нужно их золото, чтобы выкупать рабов. И Великие Господа это прекрасно знают. Эйгон понял его без лишних слов. Стимула увеличивать добычу у них особо не было. Конечно, золото и серебро пригодились бы, но это не шло ни в какое сравнение с прибылью от продажи рабов. К тому же монеты поступили бы от человека, которому они не доверяли и которого, скорее всего, недолюбливали. Эйгон не удивился бы, если бы они начали тянуть время и в итоге заломили абсурдную цену за килограмм руды. — У Нового Гиса наверняка была бы та же проблема, не так ли? — нахмурившись, спросил Эдвин. Баэррос покачал головой. — Нет, потому что их склады меди полны. Даже слишком. Их беда в том, что никто не горит желанием плыть в Новый Гис за медью, да и сами они её особо не используют, — с кривой ухмылкой пояснил Баэррос. — Вольные города не признают ни медь, ни бронзу, а в Вестеросе Дорн, Западные земли или Долина могут поставить столько, сколько потребуется. Что же до Востока… там, если понадобится, скорее вскроют первый попавшийся холм и найдут богатейшую жилу, чем купят у кого-то, — закончил он. Эйгон немного поразмыслил, а затем взглянул на Баннета: — Ты всё еще можешь строить по два галеона за полтора лунных цикла при полной загрузке, или этот показатель можно улучшить? — Сейчас мы можем выдавать два корабля за полтора месяца, но только потому, что у нас уже есть выплавленная и отбитая медь, а также запасы нарезанной в размер древесины, — ответил Баннет. — Мы могли бы сохранить этот темп, если бы на верфь поступали уже готовые листы и раскроенное дерево, чтобы рабочим не приходилось подготавливать всё с нуля прямо во время сборки. — Мы построим еще несколько плавильных печей рядом с верфью и назначим туда учеников кузнецов, — распорядился Эйгон. Процесс выбивания медных листов был, к сожалению, необходим. Как бы ему ни хотелось отливать листы дюймовой толщины сразу нужной формы, это было бы совершенно неэффективно, учитывая обводы корпуса. Эйгон вопросительно посмотрел на Гейль и Эдвина. — Мы можем поручить заготовку леса и работу с медью новоприбывшим. Большинство из них еще слабы от недоедания, но скоро они должны прийти в форму. Это было скорее утверждение, чем предложение, и Гейль кивнула. — Я как раз думала, куда их пристроить, так что это кстати. — Гейль посмотрела на Баннета. — Но я бы советовала присмотреться к этим людям. Многие из них — моряки с десятилетним стажем. Они могут быть полезны. Баннет склонил голову: — Я сделаю, как вы велите, моя принцесса. Эйгон глянул на Эдвина; тот кивнул, помечая принятые решения. Затем Эйгон снова обратился к Баэрросу: — Готовь торговую миссию в Новый Гис. Выбери самых убедительных купцов. Я хочу обменять товары на медь и ограничить трату звонкой монеты. Баэррос погладил бороду: — Это будет непросто. Новый Гис — место небогатое, по крайней мере в сравнении с Вольными городами и Заливом Работорговцев. Им нужнa монета. — Всем нужна монета, Баэррос. Трюк в том, чтобы заставить их захотеть чего-то другого еще сильнее, — парировал Эйгон. — Я уверен, ты справишься. Баэррос выглядел одновременно заинтригованным и слегка озадаченным словами Эйгона, но тем не менее кивнул, принимая задачу. Хорошо. Эйгон повернулся к Баннету: — Путь до Нового Гиса и обратно занимает три луны, или две, если ветра будут попутными. С этого момента вы полностью сосредотачиваетесь на производстве галеонов. Эйгон кивнул Эдвину: — Передай ему список материалов и людей, необходимых для поддержания темпа «два галеона за полтора месяца». Также я хочу, чтобы ты подумал, что нужно сделать для увеличения производства до трех или четырех кораблей за тот же срок. — Как прикажете, мой принц. — И последнее: мы откроем наши врата для соседей через семь дней. — Эйгон посмотрел на Маэрро и Галаэниса. — Пусть гарнизон дружинников поступит в распоряжение сира Седрика. Я поручу ему, чтобы его люди и гарнизон сохраняли бдительность в отношении тех, кто входит в наш город и покидает его. Получив утвердительные кивки, Эйгон обвел взглядом присутствующих. — На этом сегодняшнее заседание окончено, если только у кого-то нет замечаний? Вопросов не последовало, и он отпустил советников, оставив в комнате только Гейль и Эдвина. — Думаю, в следующий раз нам понадобится писец, — сухо заметил Эйгон, глядя на Эдвина. На лице Гейль появилась забавленная улыбка. — Это бы сильно облегчило мне жизнь, — с юмором ответил Эдвин, но тут же посерьезнел. — Возможно, пришло время привести в действие административные механизмы? — это был полувопрос-полупредупреждение. На данный момент Коринф управлялся через совет: каждый советник отвечал за критически важную отрасль или функцию. Те, кто занимал должности ниже, либо назначались, либо одобрялись Эйгоном и Гейль. Честно говоря, они во многом опирались на систему гильдий, где советники (кроме Маэрро и Галаэниса) выступали в роли мастеров гильдий, направляя работу и обучение учеников. Они также рекомендовали размеры жалованья Гейль, которая ведала финансами, и устанавливали квоты на основе потребностей города. Существовали и другие гильдии — алхимиков, ученых, гончаров, — но они находились под прямым надзором Эйгона, Гейль и Эдвина. Сейчас это работало, но такая структура не была закреплена законом и не подходила для долгосрочной перспективы, когда население вырастет, а должности приобретут реальную власть. Давно Эйгон вместе с Эдвином разрабатывали структуру управления и законов для их будущего дома, и теперь Эдвин предлагал заранее внедрить более четкое управление различными секторами в Коринфе. Эйгон посмотрел на Гейль. Она знала об этом, хотя и не была полностью согласна с тем типом правления, который он был твердо намерен внедрить. Лишь аргументы о том, что происходило в прошлом их семьи и что происходит сейчас, сдерживали её возражения. — Я согласна с Эдвином. Так всё пройдет гладко, люди привыкнут к системе до того, как мы полностью заселим земли. И если ты переживаешь, не воспротивятся ли советники из страха потерять власть — не воспротивятся, — произнесла Гейль спустя мгновение, — особенно если поймут, зачем это делается. — К тому же, — добавил Эйгон, встретившись с женой взглядом, — у них не так много возможностей сеять смуту среди подчиненных. Лояльность Коринфа принадлежала Эйгону и его семье в первую очередь. Гейль кивнула, но затем слегка нахмурилась: — Хотя, полагаю, они будут менее счастливы от того, как мы станем распределять владения. Это беспокоило и Эйгона, поэтому он не собирался объявлять об этом публично до завершения кампании в Заливе Работорговцев. На новых землях не будет феодалов. Он закрепит в законе запрет для знати иметь личные армии и феоды (лены) внутри их новых границ. — Эти земли десятилетиями будут оставаться неосвоенными, и я не уверен, что мы освоим весь континент даже через век, — заметил Эдвин, качая головой. — Любое их сопротивление можно отмести вопросом: зачем им вообще нужны эти бесполезные пустоши, если большая часть людей будет сосредоточена либо в столице, либо в сельской местности на фермах? — Они могут почувствовать себя обманутыми, — указала Гейль. — Обманутыми в чем? — риторически спросил Эйгон. — В том, что им дали недостаточно, когда их возводят в дворянство с существенными личными землями, которыми они вольны распоряжаться как хотят? Их возвысят и одарят почестями за службу нашему Дому. То, что им не разрешат иметь или делать, не повод для обид, ибо мы никогда этого не обещали и не лишаем их того, что у них уже есть. — Нет, — твердо отрезал Эйгон. — У них не может быть ни единой причины для этого. Он не позволит аристократии иметь какое-либо влияние или власть над государством. Будет достаточно трудно добиться того, чтобы его потомки придерживались установленного им порядка; последнее, что ему нужно — это знать, способная влиять на судьбу его нового дома. Гейль была настроена скептически. По её взгляду Эйгон понял: она не верит, что на этом всё закончится. Он вспомнил её замечания о людях с «Леди Рассвет» и «Открытия», но в этом вопросе он не собирался уступать ни дюйма. Эйгон повернулся к Эдвину, возвращаясь к делу: — У тебя есть список тех, кто подходит для работы в администрации? — Есть, — подтвердил Эдвин. — Хорошо. Мы с Гейль изучим его. — Эйгон поднялся и протянул руку жене. Она приняла её и встала. — На сегодня это всё, Эдвин. Эдвин поклонился и вышел, оставив Эйгона и Гейль наедине. ***** 109 год от З.Э. — Коринф POV капитана Брайса Арентера — Мой принц. Моя принцесса, — Брайс низко поклонился, застыв на месте после того, как его сопроводили в соляр замка королевской семьи. — Присаживайся, пожалуйста, — произнес принц Эйгон, кивнув на стул в торце стола, и Брайс исполнил просьбу. Он украдкой огляделся, подмечая книги на полках, разнообразные навигационные приборы и еще несколько инструментов, назначение которых он не мог разгадать. В остальном же соляр был аскетичен — такой же серый, как и весь остальной замок и город Коринф. Когда они только прибыли в эти края, на лиги вокруг не было ничего, кроме редких деревушек. «Тяжелые были времена», — размышлял про себя Брайс. Они пришли сюда, имея при себе лишь корабли, провизию, припасы и свои навыки. Теперь, шесть лет спустя, Коринф стал полноценным поселением на пороге превращения в город. Он был возведен их руками, их умениями и чистой волей; каждая семья здесь процветала так, как не смела и мечтать. Каждый мужчина и женщина помогали производить и укладывать «мокрый камень» (бетон); каждый приложил руку к строительству дома своего соседа. Брайс до сих пор помнил чувство гордости, когда сам принц бок о бок с ним укладывал бетон для одного из домов. То, что сам принц, член последней семьи драконьих владык, трудился вместе с простолюдинами, воодушевило людей с Драконьего Камня. Чувство, что они сделали правильный выбор, последовав за принцем, стало непоколебимым. Брайс не был уверен, осознавал ли принц, насколько глубока преданность народа — тогда и сейчас, когда они упорно строили дом на этих землях, ожидая часа, чтобы отплыть в Земли Обетованные. Еще на Драконьем Камне все видели, как усердно принц трудился ради улучшения их жизни, а прибыв на Летние острова, они убедились, что он готов вкалывать собственными руками, создавая для своего народа безопасное место. Для Брайса и тысячи других выходцев с материковой части Вестероса это было невиданным зрелищем: чтобы принц, не говоря уже о простом дворянине, так заботился о простолюдинах и так пахал вместе с ними. Это отношение возвело верность людей в абсолют, когда был основан Коринф. И теперь, когда новые земли, обещанные принцем, были найдены, эта преданность вышла за рамки того, что Брайс мог описать словами. Верность, радость и азарт, буквально пропитавшие воздух Коринфа, были заразительны. Это сбивало с толку даже бывших рабов с Василисковых островов, и Брайс сам пребывал в этом восторженном состоянии. И как он мог не чувствовать этой преданности? Его жизнь стала куда лучше, чем он мог вообразить, когда решил покинуть Вестерос. А теперь… теперь его имя навсегда будет вписано в анналы истории: «Капитан Брайс, человек, который привел людей к обетованным землям Запада». И эта возможность появилась лишь благодаря вере принца в него — простого человека, в котором принц что-то разглядел, как разглядел и в других. И именно это — превыше всего — ценили жители Коринфа, будь то бывшие рабы или выходцы с Драконьего Камня, в своих принце и принцессе. Брайс знал: в ближайшие годы люди будут работать на износ, чтобы отплатить за это доверие. Хотя, как размышлял Брайс, усаживаясь в кресло, в глубине души он ощущал легкую грусть от того, что всё построенное в Коринфе, всё, что этот город значил, придется оставить, когда последние корабли уйдут к новой родине. — Я уверен, вы заметили, что работа на верфях усилилась, капитан Брайс? — голос принца Эйгона вернул его к реальности. Брайс утвердительно кивнул. — Да, мой принц. Я видел строительство новых галеонов, — ответил Брайс. Он также видел, как карраки загружают и готовят к отправке на Дальний Восток и в другие страны. Двадцать пять судов под началом Саллана Баэрроса уйдут на Дальний Восток, в то время как малые флотилии по пять-десять кораблей отправятся в Кварт, Фаррос, Волантис и портовые города Вестероса, чтобы обменять товары на золото, возобновляя торговлю с большим миром. За то время, пока двери Коринфа были закрыты, они накопили огромные запасы товаров, так что Брайс ожидал солидной прибыли в ближайшие луны. Он также знал о флотах, идущих на Омбору и Джалу, включая драконьи баржи, — они должны были доставить твердую древесину для постройки галеонов. В лесах Валано она тоже была, но, похоже, принц не собирался полагаться только на местные ресурсы. Принц кивнул, и его пронзительный взгляд остановился на Брайсе. — Да, и я уверен, вы понимаете, что это означает. — Так точно, мой принц, — Брайс выпрямился. — Вы желаете отправить больше кораблей на Запад. Он подозревал, что именно поэтому он здесь… и поэтому никого из экипажей «Леди Рассвет» или «Открытия» не назначали в торговые миссии. — Совершенно верно, — кивнул Эйгон с легкой улыбкой. — Мы отправим все наши галеоны и девятый, постройка которого близится к концу, к нашим новым землям. Однако сначала они зайдут на Таргариенские острова, чтобы превратить их в полноценный перевалочный пункт. Брайс кивнул: — Это мудро, мой принц. Если у нас будет безопасный порт на Таргариенских островах — а путь туда теперь, когда море разведано, займет всего две луны, — это успокоит нервы мне и многим другим капитанам. Один долгий переход между Коринфом и новыми землями был опасен. Им повезло, что во время поисков они были отлично снабжены. Превращение островов в промежуточную базу было лучшим решением. — Мы согласны, — с улыбкой произнесла принцесса. — Поэтому, как только флот прибудет на Таргариенские острова, он высадит там группу людей для строительства порта, а затем вернется в Коринф за первыми поселенцами для материка. К тому моменту, мы рассчитываем, будут достроены еще пара галеонов. Принцесса замолчала, обменявшись взглядами с принцем Эйгоном, прежде чем продолжить: — В общей сложности мы ожидаем, что через шесть лун на Таргариенских островах и новых землях будет уже три тысячи наших людей. Через год это число должно вырасти до восьми тысяч, а через полтора года мы планируем довести его до пятнадцати тысяч. Брови Брайса поползли вверх. — Это… амбициозно, — осторожно заметил он. — Мы знаем, — ответил принц Эйгон с блеском в глазах. — Но это достижимо. Улыбка принца немного угасла, и он задал вопрос, который показался Брайсу неожиданным: — Могут ли наши карраки совершить этот переход? Брайс опешил от внезапной смены темы. Он нахмурился, обдумывая ответ. Он и раньше размышлял об этом… — Весной — да… но боюсь, что летом и осенью даже нашим галеонам будет трудно выстоять против штормов, — честно ответил он. Имея компасы и зная положение звезд, доплыть было реально. Но океан был смертельно опасен, и Брайс не знал, насколько яростнее он становится со сменой сезонов. Он бы не рискнул идти туда на карраке даже за всё золото мира. — Ваши Грации думают использовать и карраки тоже? — нерешительно спросил Брайс. — Нет, можете быть спокойны, — заверил принц. — Я спросил лишь потому, что хотел узнать ваше мнение. Я сам счел это неразумным, полагая, что три корабля из пяти будут потеряны или разбиты, если судьба не будет к ним благосклонна. Как вы видите по нашим срокам, пройдут годы, прежде чем мы все переберемся на новые земли, и всё это время мы будем продолжать торговлю. Брайс понял намек и поморщился. Не все капитаны умели держать язык за зубами, даже если их преданность Коринфу не вызывала сомнений. — Так что знание того, что наши новые земли в безопасности от чужаков — по крайней мере, на какое-то время, — сильно облегчает наши заботы, — добавила принцесса. Брайс прикинул: по сути, путь туда знали только он сам, его помощник, Локк со своим помощником, ну и со временем — другие отобранные капитаны. Люди, которых, как полагал Брайс, будут выбирать лично. — Что касается амбициозных сроков… наши фермеры успеют подготовить пашни за отведенное время, — твердо сказал Эйгон. — А со всем остальным мы справимся. — Принц слегка улыбнулся. — Точно так же, как мы справились, когда прибыли сюда. Брайс решительно кивнул: — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь, мой принц. Даже если мои старые кости уже не так полезны, как молодежь. — Всё, что вам нужно делать, это командовать, адмирал Брайс Арентер, — произнес Эйгон. Глаза Брайса расширились. Он перевел взгляд на принцессу, которая лучезарно ему улыбалась. Адмирал…? Он…? — Ваше лидерство заслужило похвалу всех, кто был на обоих судах, адмирал Брайс. Вы блестяще справились с угрозой мятежа и сумели удержать корабли вместе, несмотря на множество рисков потерять друг друга из виду, — принц слегка подался вперед. — Вы — именно тот человек, который нужен для этой задачи. Я полностью доверяю вам исполнение миссии по освоению земель моих грез. Принц откинулся в кресле и добавил: — Вы принимаете это назначение, Брайс Арентер? Выражение лица Брайса, пытающегося осознать масштаб повышения, было таким, что и принц, и принцесса не смогли сдержать добрых улыбок. ***** 109 год от З.Э. — Коринф (три недели после возвращения Эйгона) POV Эдвина Эдвин сидел, уставившись на свечу из обсидиана перед собой, словно это был особо сложный фрагмент текста, который он пытался расшифровать. Скрученная, будто канат, с краями острыми, как сталь, черная стеклянная свеча мерцала неестественным светом по контурам — так сияет ободок луны во время солнечного затмения. — Должно быть, я выгляжу как сумасшедший, — пробормотал Эдвин, с опаской поглядывая на свечу в ожидании хоть чего-нибудь. Принц Эйгон оторвал его от юридического документа, в котором просил найти лазейки, именно ради этого, заявив, что ему наконец-то удалось заставить эти штуки делать нечто большее, чем просто сиять в руках подобно солнцу. Принц долго бился над загадкой стеклянных свечей в свободное время (которого у него было прискорбно мало), проделал с ними некие манипуляции, назвал их «дистанционными коммуникаторами» и решил, что шифр наконец разгадан. И вот Эдвин сидит здесь уже почти ча… Эдвин невольно отшатнулся, когда свеча внезапно вспыхнула неестественным белым светом, белее самого чистого фарфора. Но больше всего его поразило то, что он увидел — вернее, услышал — следом. — Эдвин? Звук собственного имени заставил его вздрогнуть и вывел из оцепенения. Эдвин огляделся: в кабинете никого не было, а дверь была плотно закрыта. — Эдвин? Ты меня слышишь? Эдвин снова перевел взгляд на свечу и нерешительно произнес: — Это вы, мой принц? — в его голосе осторожность смешивалась с благоговением. С той стороны раздался смех — звук, который от Эйгона можно было услышать крайне редко. — Да, это я! Наконец-то! Я заставил её работать так, как хотел! — в голосе принца звучало неприкрытое ликование. И оно было заслуженным, изумленно подумал Эдвин. Стеклянные свечи не работали со времен Старой Валирии. — Погоди, я кое-что попробую, — сказал принц, и свеча снова потускнела. Эдвин сидел неподвижно, его мысли пустились вскачь. Этот успех… применение этих свечей… Эдвин знал, что принц всегда считал стеклянные свечи бесценными реликвиями, обязательными к получению и изучению. Теперь стало ясно почему. Это был способ обходиться без воронов для связи на огромных расстояниях — величайшее благо. Информацией можно было обмениваться мгновенно, направлять армии и флоты, отдавать приказы за сотни лиг. Революция в военном деле и управлении. Свеча снова вспыхнула. — Эйгон? — голос принцессы Гейль звучал неуверенно, почти так же, как мгновением ранее у Эдвина. — Это Эдвин, моя принцесса, — почтительно отозвался тот. — Эд… — Я здесь, Гейль, — вмешался голос принца. Глаза Эдвина расширились, а рот невольно приоткрылся. — Значит, это правда работает? — спросила Гейль у мужа. — Да, работает. Все свечи сопряжены и могут использоваться одновременно, — с восторгом ответил Эйгон. — Я и не думал, что такое возможно, — туманно произнес Эдвин, глядя на белую свечу; теперь он заметил, что её свечение напоминает самые горячие всполохи пламени Мисарагорна. — Я и сам не был уверен, — признался принц Эйгон. — Но поскольку зеленая свеча, похоже, является управляющей, я рассудил, что нет причин, по которым она не могла бы соединить остальные. Эдвин покачал головой. Интуиция принца была странной вещью, но она чаще оказывалась верной, чем ошибочной. — Я так понимаю, мы передадим одну из свечей адмиралу Брайсу? — спросил Эдвин. — Именно, — подтвердил Эйгон. — И хотя мы не сможем напрямую влиять на события там, мы, по крайней мере, будем знать о них и, возможно, успеем среагировать. Эдвин кивнул, но тут же сообразил, что принц его не видит. — Я понял, — добавил он вслух. — Теперь, когда вы проверили свечи, я тебе еще нужна, Эйгон? — спросила Гейль. — Нет, Гейль. На сегодня всё. Спасибо, любовь моя, — сказал принц. Эдвину стало немного неловко от этой непривычной теплоты в голосе Эйгона. Ему показалось, что он подслушивает нечто глубоко личное. — Связь со свечой Гейль разорвана, Эдвин, — сообщил принц. — Вижу, — ответил Эдвин, а затем нахмурился. — Вы сознательно управляете соединением? — Да, — подтвердил Эйгон, и Эдвин испытал легкое разочарование. Это означало, что для работы со свечами всегда будет нужен кто-то, сведущий в магии. И даже знаний может быть недостаточно, если свечи подчиняются только крови драконьих владык. — По правде говоря, это не сильно отличается от управления пламенем: вместо огня ты направляешь связи между свечами. Но такая магия мне в новинку. У Эдвина не было ни малейшего представления о «связях», «потоках» и «нитях» магии. У него не было того внутреннего чувства, и он сомневался, что поймет суть, даже если потратит десятилетия на изучение высших таинств. — Кажется, теперь она вам уже не в новинку, мой принц, — с легкой улыбкой заметил Эдвин. — Пожалуй, так, — согласился Эйгон. — Поднимайся в мой соляр, Эдвин. Обсудим остальное лично. Прежде чем Эдвин успел ответить, свеча погасла. Он вздохнул и криво усмехнулся. — Похоже, сегодня поработать над законами не удастся, — сказал он себе, поднимаясь. Он осторожно уложил свечу в защитный футляр и направился в соляр принца, этажом выше. Стража пропустила его, и он увидел Эйгона, склонившегося над журналом за центральным столом; его перо стремительно порхало по страницам. — У стеклянных свечей есть и другие применения, хотя к их разгадке я пока не приблизился… пока что, — сказал принц, не отрываясь от письма. — Взоры на огромные расстояния, видения и сны? — уточнил Эдвин, ставя шкатулку на стол. Принц поднял голову и кивнул. — Да. — Он помедлил и нахмурился. — Но это меня тревожит. — Эйгон отложил перо и посмотрел на карту над столом. — Я до сих пор не уверен, не может ли кто-то еще услышать нас через другие свечи, разбросанные по миру. Эдвин кивнул. Ему было известно об этих опасениях. — Даже если слышат, если мы будем осторожны… Информация без контекста мало что стоит. — Верно, — согласился принц. — У нас есть время обучить адмирала Арентера тайному шифру. Эдвин снова кивнул, а затем нахмурился: — И вы думаете, что эти «другие»… — он подчеркнул это слово голосом, — могут… что-то сделать? Эйгон хмыкнул, откинулся на спинку кресла и погладил бороду. Он пристально смотрел на Эдвина несколько мгновений, прежде чем медленно кивнуть. — Да. Я не знаю природы видений и снов. Почему они существуют. Зеленовидение и Драконьи сны — это два пути познания, которые вроде бы не должны быть связаны, но оба позволяют видеть будущее. — Принц мрачно нахмурился. — Хотя Зеленовидение кажется более гибким. — На лицо принца легла темная тень, которая, впрочем, исчезла так же быстро, как и появилась. Эйгон снова взглянул на Эдвина. — Есть шанс, что Зеленовидение и Драконьи сны — это не просто магия, — произнес он очень осторожно. Эдвин нахмурился: — Я не совсем понимаю, мой принц… вы хотите сказать, что они могут быть… божественными? Принц словно боролся с какой-то мыслью, прежде чем ответить: — …Да. Эдвин увидел, что Эйгон абсолютно серьезен. Он присел напротив принца, обдумывая услышанное. — Вы верите, что боги действительно ниспослали вам… Драконьи сны? — Возможно. — В голосе принца звучало сомнение. — Или, быть может, они позволили мне увидеть обетованные земли. Как бы то ни было, я верю, что… боги… влияют на то, «что» и «почему» мы видим во снах. — Он указал на зеленую свечу. — И я знаю, что в мире есть и другие… боги… или сущности, которые ими притворяются. Последние слова он произнес сурово, с глубокой убежденностью. — Вы боитесь, что на вас может повлиять… — Эдвин запнулся, глядя на зеленую свечу. — Нечто извне, если я попытаюсь овладеть искусством видений? Да, — закончил за него принц. Эдвин начал пристально изучать артефакт. В словах принца была доля здравого смысла. Зеленовидение было тесно связано со Старыми Богами — дар, который, как говорили, встречался как у Детей Леса, так и у Первых Людей. О Драконьих снах было известно гораздо меньше; знали лишь, что именно они побудили Дейнис Сновидицу убедить свою семью покинуть Валирию за двенадцать лет до Рока. — Неужели это так сильно отличается от общения через стеклянные свечи? Или от вызова видений с их помощью? — полюбопытствовал Эдвин. Принц на мгновение замешкался, прежде чем ответить. — Да. В использовании свечей для общения есть физический и ментальный компоненты, здесь всё прямолинейно. Это всё равно что смотреть на свою руку и осознанно сгибать пальцы, вместо того чтобы они двигались сами по себе, без твоего внимания. А с вызыванием снов… Я пришел к выводу, что должен отпустить контроль. Полностью, как в обычном сне, и позволить видениям течь самим по себе. — Лицо принца стало суровым. Эдвин начал осознавать опасность, о которой говорил Эйгон. Отдаться на волю магии стеклянных свечей, не зная, что поджидает тебя «с той стороны» — будь то боги или те сущности, о которых твердил принц, — было затеей крайне рискованной. — Тогда ответ прост, мой принц, — заметил Эдвин с легким ужасом, косясь на артефакт. — Не делайте этого. — Не всё так просто, — покачал головой принц Эйгон. — Я зашел в тупик с технологией сплавленного камня и ни на дюйм не продвинулся в секрете создания валирийской стали, — торжественно произнес он. — Вам вовсе не обязательно заново открывать эти утраченные искусства, мой принц, — искренне сказал Эдвин. Он понимал, почему Эйгон так одержим наследием Валирии. Создать неразрушимые стены для городов на новой родине, вооружить свой народ валирийской сталью для защиты от любых угроз… Это стало навязчивой идеей принца, и вся магия, которую он изучал, была направлена лишь на достижение этих двух целей. — Я обязан это сделать, — отрезал принц, вновь встречаясь взглядом с Эдвином. — Наш народ никогда не будет в безопасности без этих знаний. И… — взгляд принца стал отстраненным, словно он смотрел сквозь Эдвина. — Настанет день, когда Жизнь может зависеть от нас, от оружия и крепостей, которые мы построим. «Жизнь? Что он имел в виду под этим?» Прежде чем Эдвин успел спросить, принц продолжил: — Выбор невелик: либо это, либо Вечерняя Тень. И хотя доброволец подтвердил, что эликсир безопасен для употребления, и описал свои видения… — принц поморщился, — мне не нравится то, как жадно он требовал добавки этого тоника. Добровольцем, о котором говорил принц, был один из людей, выпивший четверть бокала эликсира. Эдвин при этом не присутствовал, но слышал, что человек впал в бред: его взгляд стал отсутствующим, а язык заплетался. Однако, когда действие зелья ослабло, он рассказал, что видел дракона цвета стали с красно-синими глазами, летящего над буро-красным океаном, и красное с зеленым пламя, пожирающее дубовый стол с двух сторон. Были и другие вещи, которые Эдвин еще не успел изучить в записях. — Вечерняя Тень всё же может быть безопаснее, мой принц. Её эффект, по крайней мере, временный, — сказал Эдвин, хотя произносить это ему было неприятно. Он предпочел бы, чтобы принц не трогал ни то, ни другое. — Я бы не назвал эффект тяжелой зависимости временным, — сухо бросил принц. — Представь, во что превращает человека этот эликсир после второго или третьего приема. Эдвин поморщился. Принц посмотрел на него и вздохнул: — Думаю, пока я отложу это в сторону. У нас и так полно дел. Эдвин с готовностью согласился. Принц о чем-то задумался и спустя пару мгновений спросил: — Эдвин… ты помнишь проект драконьей брони, который мы отложили до лучших времен? Вопрос застал Эдвина врасплох. — Помню, — кивнул он. Еще на Драконьем Камне среди множества идей проект доспехов для драконов был одним из самых амбициозных. Эдвин внимательно изучил лицо принца: — Вы хотите создать их сейчас? — Хочу, — подтвердил Эйгон, и его взгляд стал твердым и непоколебимым. — Мы доказали, что это возможно. Наши методы ковки и литья значительно улучшились, а кузнецы теперь не уступают в мастерстве никому… Разве что, может быть, кохорцам. — У нас нет и доли нужного количества кож, — прикинул в уме Эдвин. Нужны были тысячи шкур. — И мы израсходуем все наши запасы стальных слитков. — Сталь, которую мы взяли на Василисковых островах, можно перековать. К тому же у нас есть Новый Гис, где, как мы теперь знаем, стали в избытке, — парировал принц. — Что же до кож, на этих островах полно животных, на которых можно охотиться или которых можно выменять. — Это займет многие луны и отвлечет лучших кузнецов от других обязанностей, — напомнил Эдвин. — Я знаю. Поэтому я хочу, чтобы броня была готова не позднее чем через полтора года. Эдвин вздохнул, и Эйгона, похоже, позабавила его реакция. — Ты был разочарован, когда я отложил эту идею. И ты недоволен теперь, когда я даю ей ход, — принц приподнял бровь. — Я не «недоволен», — подчеркнул Эдвин, глядя на принца в упор. С чего бы ему быть недовольным созданием того, чего никто не делал прежде? — Я просто в ужасе от количества проблем, которые мне придется решить. «Боги, их же будут сотни», — уныло подумал он. От формы чешуек до способа крепления стали к коже и тысячи других мелочей, от которых голова шла кругом. — Ты будешь не один, — пообещал Эйгон. Эдвин с любопытством посмотрел на него. — Я сам буду работать со сталью и буду лично инспектировать каждый этап. — Вы будете работать в кузницах? — удивленно переспросил Эдвин. — Да. Не только ради того, чтобы подбодрить людей, но и в надежде найти озарение, — принц нахмурился. «Ах… ну конечно». Что ж, Эдвин мог только пожелать ему удачи. Он не знал, как принцу удается совершать такие скачки в технологиях и теории, знал лишь, что это работает. И если интуиция снова вела его в кузню — кто такой Эдвин, чтобы сомневаться? Он видел достаточно примеров того, как безумие принца приносит плоды. Эдвин поднялся. — В таком случае, мой принц, я внесу драконью броню в список своих задач. Эйгон тихо рассмеялся. Получив дозволение уйти, Эдвин отправился исполнять обещанное, качая головой. ***** 109 год от З.Э., Коринф POV сира Утрика — Ваша Милость, — Утрик поклонился принцу, когда двери за его спиной с глухим стуком закрылись. — Что вы прикажете мне? — спросил Утрик, не поднимая головы. Принц жестом подозвал его ближе. Когда Утрик подошел, Эйгон указал на стул, и на его губах заиграла едва заметная улыбка. — Присаживайся, Утрик. Как только Утрик устроился на месте, он встретил взгляд принца. — Я потребую от тебя многого, сир Утрик, но я обязан просить об этом, — произнес принц Эйгон. Утрик поерзал на стуле, а затем выпрямился. — Мой принц, нет ничего, о чем бы вы ни попросили, чего бы я не исполнил, — искренне ответил он. Утрик был слишком многим обязан принцу. Всё, что у него было, и сама его жизнь были плодами доброты Эйгона. К тому же Утрик полагал, что неплохо изучил характер своего господина. Работая «в тени», он неизбежно соприкасался с интригами и неприглядными сторонами деятельности принца, и всё же он не видел в них ничего дурного или злого. Он повидал в жизни достаточно истинной грязи, чтобы распознать её с первого взгляда. — Ты больше не вернешься в Вестерос. Ты нужен мне на Востоке. Утрик удивленно вскинул брови. Принц достал из-под стола свиток и разложил его; Утрик сразу узнал карту. Он принялся внимательно её изучать. «Залив Работорговцев… что принцу понадобилось в этих проклятых богами землях?» — Мне нужно, чтобы ты отправился в Залив Работорговцев, — сказал принц Эйгон. Утрик оторвался от карты. Принц продолжил: — В каждый город. Элирия, Толос, Миэрин, Юнкай, Астапор. Разноцветные глаза принца, казалось, пронзали Утрика насквозь. — В каждый божий город Залива. Я хочу, чтобы ты узнал о них всё, что сможешь. Особенно о Мудрых Господах. О Добрых Господах. О Великих Господах. Титулы этих людей принц произнес с явным пренебрежением, но у Утрика не было времени раздумывать об этом: лицо Эйгона стало тверже мрамора, когда он заговорил снова: — Я хочу знать, где они живут. Куда ходят. С кем говорят и с кем ведут дела. Мне нужны имена и местонахождение каждой благородной семьи в этих городах. — Принц подался вперед. — Я хочу знать всё. — Я… боюсь, это может оказаться мне не под силу, мой принц, — нерешительно произнес Утрик, бросив взгляд на карту. Он знал, что в такие места чужакам проникнуть крайне трудно. Он сомневался, что человек с его внешностью сможет радушно войти туда… или остаться незамеченным. — Даже с теми людьми, которых я тебе выделю… нет, пожалуй, ты прав, — согласился принц Эйгон. — Но с помощью рабов, которых ты будешь выкупать в каждом городе, ты получишь необходимое содействие. Один из капитанов, который постоянно имеет дело с лисенийскими работорговцами, отправится с тобой, чтобы помочь отобрать лучших людей для этой миссии. Принц сделал паузу и продолжил: — Мы также расширим торговлю с городами работорговцев, так что у тебя будет прикрытие и пути отхода на случай нужды. Еще я хочу, чтобы ты отправлял на этих кораблях тех рабов, которых сочтешь умными, находчивыми и волевыми, в Коринф… ко мне. Принц снова поймал взгляд Утрика. — Тебе понадобится легенда. Ты будешь изображать изгнанника из Пентоса, который скрывается от врагов, нажитых в Браавосе и родном городе. Ты возьмешь имя одного из тех, кто погиб в неволе. Разумеется, ты не должен неоправданно рисковать собой, сир Утрик. Добывай сведения, но не ценой разоблачения или своей жизни и жизни твоих людей. Глаза Утрика слегка расширились, когда до него начал доходить масштаб замысла. — Вы… вы хотите, чтобы я внедрился в их общество? — Да. Ты и еще несколько человек, которые станут твоими стражами и доверенными лицами, — ответил принц. — Я не уверен в успехе, мой принц, — признался Утрик, отведя взгляд. Это отличалось от его привычной работы. Талант Утрика заключался в том, чтобы быть человеком, которого никто не замечает, а не в том, чтобы становиться кем-то другим. — Ты недооцениваешь себя, Утрик, — твердо сказал принц, заставив его снова поднять голову. — В тебе есть обаяние и ум, которые немногим дано даже осознать. Неслучайно ты нравишься всем, Утрик, — ты сам делаешь себя приятным каждому, кто встречается на твоем пути. Утрик изумленно замер, а принц ободряюще улыбнулся. — Не думай об этом слишком много и не считай, что делал что-то дурное. Это навык, такой же, как и любой другой. Утрик подавил желание сглотнуть. Он действительно подчеркивал в себе черты, располагающие к общению, но делал это не из злобы или корысти. Он просто считал, что так жить правильнее. — Мой принц… если я смею спросить… — …зачем? Утрик смиренно кивнул. Принц Эйгон оторвался от карты и повернулся к нему. Его глаза буравили Утрика с неистовой силой. — Думаю, ты и сам знаешь ответ, сир Утрик. Голос принца был тихим, но решительным. Утрик отвел взгляд от Эйгона и уставился на карту. Он был обязан принцу всем, и, вспоминая рассказы моряков о Заливе Работорговцев, он понимал: эта цель достойнее любой другой, которой он мог бы достичь в жизни. Утрик поднял глаза на принца и произнес лишь одно: — Когда я отплываю, Ваша Милость?