The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало–середина 109 года от З.Э. — Остров Женщин (Абулу) ПОВ Дромарина — Рассыпай семена, Лария! — громко крикнул Дромарин, постукивая посохом по каменному выступу террасной фермы. — Используй линию стены как ориентир, когда сеешь, — добавил он, глядя вниз с самой верхней террасы. Почва не могла обеспечить хороший рост урожая, если в одном месте было посажено слишком много семян. Земля, которую они ежегодно привозили от Летних островитян, была хорошей, но климат на их острове был слишком суровым, поэтому им приходилось быть осторожными с тем, что и как они сажают. — Да, дедушка! — крикнула Лария. В её голосе слышалось детское раздражение, но он видел, как она вновь сосредоточилась, продолжая разбрасывать семена из корзины. «Хорошо», — подумал Дромарин, тяжело ступая по каменной стене, служившей тропой. Его внучке было всего одиннадцать именин, и она ненавидела работу в поле, но каждый должен был вносить свой вклад в жизнь общины. Он перевёл взгляд с работающей внучки на остальных сеятелей. Молодые и старые — не было никого, кто не исполнял бы свой долг и не трудился на благо общины. Так было с того самого дня, как Нимерия и Друзелка бросили их здесь. Дромарин продолжал идти вдоль стены, его старые глаза изучали кладку в поисках камней, требующих замены. Хотя дожди здесь были редкими, когда они случались, то обрушивались подобно океанским волнам на берег, заливая землю и камни неистовыми потоками. Это было одной из причин, почему им было так трудно выращивать урожай на равнинах, а ужасная каменистая почва только усугубляла положение. На протяжении поколений они боролись за пропитание, но со временем и в отчаянии им удалось приручить остров и его суровость. Они научились обеспечивать свой народ за счет земли и моря. Дромарин спустился по ступеням, идущим по склону террасных ферм. Его взгляд скользил по камням, удерживающим почву, и по песчаному, каменистому грунту, лежащему под ней. Так было до Второго Катаклизма. Им потребовалось еще двести лет после него, чтобы разработать этот метод ведения хозяйства — высоко на горе, вне досягаемости пиратов, донимавших их предков. Они строили террасные фермы, укладывая привезенную плодородную почву Летних островов поверх песчаного грунта, который, в свою очередь, лежал на гравии и камнях. Террасы никогда не затапливало: вода просачивалась сквозь слои почвы и камней в недра горы, где дождевая влага скапливалась в пещерах и акведуках, питая многочисленные колодцы, которыми пользовались люди и скот. Дромарин смотрел на соплеменников, спешивших посадить семена к сроку жатвы. Немногие уцелевшие свитки были написаны спустя долгое время после Второго Катаклизма, хотя память о нем еще была свежа в умах тех поколений. В них говорилось об отчаянии, охватившем их предков в те годы, когда численность народа сократилась до тысячи человек. Даже сейчас, столетия спустя, Дромарин видел лишь сотни людей на полях. Их число едва перевалило за половину от того, что печально считалось их «золотым веком», и достичь даже этой цифры стоило огромных трудов. Их по-прежнему донимали пираты, стремившиеся обратить их в рабство. Впрочем, врагам это давалось нелегко: его народ научился защищаться. Искусству владения копьем обучались все — девочки и мальчики, женщины и мужчины. Дромарин с горечью вспомнил о многих потерянных жизнях, но признал, что сейчас они находятся в лучшем положении за последние века. С этим горько-сладким чувством он ударил тупым концом копья о выветренные ступени, высеченные в горе предками, и направился к тропе, ведущей к деревням наверху. Именно на этой тропе он увидел мальчишек, бегущих ему навстречу. Эти ребята должны были быть на воде и ловить рыбу. Дромарин мгновенно понял: что-то случилось. Была лишь одна причина, заставившая бы их так нестись по ступеням. — Старейшина! — задыхаясь, крикнул мальчик по имени Сайренн, преодолевая последние ступени. — Корабли приближаются! Квентин собрал всех в крепости! Рука Дромарина крепче сжала посох. Он надеялся, что последние несколько лет мира продлятся дольше. — Иди, — торопливо сказал Дромарин. — Зови остальных. Он знал, что Квентин послал мальчишек призвать всех мужчин и женщин, еще способных держать копье. Мальчики убежали. Вскоре, когда он добрался до развилки лестницы, ведущей прямо к южной стороне крепости, мимо него вниз бросились десятки вооруженных людей. Дромарин высматривал внучку и перехватил её за руку, когда она попыталась проскочить мимо. — Нет. Ты слишком молода. Ты знаешь правила, — сурово сказал Дромарин, глядя в непокорное лицо внучки. Их народ был слишком малочислен. Если случится худшее, молодежи должно остаться достаточно, чтобы род не прервался. На долю таких, как он, выпадет обязанность обучить их всему, что они знают, чтобы крупицы их истории и памяти не были забыты. — Эти правила глупые! Я лучше всех сверстников владею копьем! Я могу помочь! — сердито выкрикнула она, пытаясь вырваться. «Аллерас, твоя дочь — то еще испытание», — со вздохом подумал Дромарин. Он отпустил посох и положил свободную руку ей на плечо, удерживая на месте. — Лария из дома Требор! — произнес Дромарин властным голосом, почти переходящим на крик. Девочка перестала сопротивляться и посмотрела на него отчаянным, полным обиды взглядом. — Ты последняя из нашей семьи, Лария. Моей семьи. Ты не можешь сражаться, — твердо сказал Дромарин, глядя в карие глаза внучки. Она была его последней выжившей внучкой: её брата Боринна два года назад забрала зимняя лихорадка. Из шести детей и четырех внуков она была единственной живой плотью от его плоти. — Каким будет наследие нашей семьи, если я брошу битву так же, как Нимерия и остальные бросили нас, дедушка?! — гневно воскресила Лария, сумев вырвать руку, хотя его ладонь все еще тяжело лежала на её плече. — Отец хотел бы, чтобы я сражалась с пиратами, как он! Раздался звонкий хлопок — ладонь Дромарина встретилась с её левой щекой, заставив голову девочки дернуться вправо. — Твой отец больше ничего не хочет, — его голос звучал горько, несмотря на то что прошло почти десять лет. — Я остался чт… — он запнулся. Рука, лежавшая на плече Ларии, провалилась в пустоту: девочка резко присела и вывернулась. Потеряв равновесие, он попытался схватить её снова, но промахнулся. Вскоре он видел только её спину — она мчалась вниз к крепости. Чувство тревоги захлестнуло его. — Лария! — крикнул он ей вслед, но не получил ответа. Он поспешил за ней настолько быстро, насколько позволяли силы, пока мимо него пробегали другие жители деревень. Он добрался до верха ступеней, ведущих в проход к крепости. Сама цитадель была высечена прямо в горе: со всех сторон, кроме узкого прохода с тыла, её окружали острые скалы, на которые было невероятно трудно взобраться — непосильная задача для ленивых пиратов. Вдалеке он увидел два больших корабля и одну гребную лодку, приближающуюся к берегу. Он тяжело нахмурился. Это не были обычные пираты — те пришли бы с большим количеством кораблей и спустили бы дюжину лодок для атаки. Корабли явно не принадлежали Летним островам (у тех были «лебединые корабли»), и вряд ли это были сами островитяне — те не заходили к ним на памяти Дромарина. Именно поэтому он не мог исключать, что это не враги. В целом… он не понимал, что происходит. Из крепости доносились крики, эхом отражавшиеся от скал — эту особенность проходов они часто использовали для передачи сообщений наверх, так как высеченные каналы отлично проводили звук. Дромарин спустился вниз. Сотни воинов окружили лидеров ополчения, Квентина и Обеллу. Те спорили о том, стоит ли встречать людей из лодки на берегу и нужно ли их убивать или брать для допроса. Казалось, они были в таком же замешательстве. — Мы не должны атаковать, пока в этом нет необходимости, — резко бросил двадцатиоднолетний Квентин. Дромарин пробирался сквозь толпу, ища глазами внучку. — Мальчик, ты выступаешь за вещи, которых не понимаешь, — спокойно ответила сорокавосьмилетняя Обелла, глядя сверху вниз на Квентина, своего вероятного преемника. — Это не Летние островитяне, приплывшие для торговли. Они не заходили в наши воды десять поколений. У них нет причин приходить сегодня, — авторитетно заявила Обелла, и воины согласно загудели. Их люди могли сами плавать к Валано или другим мелким островам дважды в год, чтобы выменять землю и фрукты, но больше контактов не было. — Даже если так, мы видим только одну лодку. Это явный знак, что они не замышляют зла. Провоцировать их без нужды — безумие! — горячо возразил Квентин. Дромарин вздохнул: юноша был прав, но его слова разделили отряд сильнее, чем доводы Обеллы. — Есть только одна причина, по которой чужаки приходят на наш остров, мальчик. Так было с тех пор, как мы сделали это место своим домом, — Обелла указала копьем в сторону берега за стенами крепости. — И эта лодка несет тех, кто хочет проверить нашу силу. Это вызвало одобрение как у старейших воинов, так и у многих молодых бойцов, не входивших в лагерь Квентина. — Мы решим это после того, как они сойдут на берег, — произнес Дромарин прежде, чем Квентин успел ответить. Все взгляды обратились к нему. Он продолжил: — Мы знаем повадки пиратов и работорговцев. Это и должно определять наше решение. Именно в этот момент он заметил свою внучку в группе молодежи — парней и девушек постарше, с которыми она тренировалась бесчисленное количество раз. Она убрала длинные каштановые волосы в хвост, а в руках держала старый, потрескавшийся деревянный щит. Дромарин сомневался, что тот выдержит больше одного-двух ударов. Однако по выражению её лица он понял: она не отступит от своего. — Дромарин, — произнесла Обелла с уважением, хотя лицо её оставалось холодным. — Это было бы ошибкой. — Нет, Обелла, ошибкой было бы развязать конфликт там, где в нем нет нужды. Ты не хуже меня знаешь цену войны. Неужели ты так жаждешь увидеть, как еще больше наших сородичей последуют за нашими детьми в объятия смерти, когда этого можно избежать? Голос Дромарина был тихим. Он понимал, что это удар ниже пояса, но старые воины должны быть достаточно мудры, чтобы не позволять гневу говорить за них. Квентин посмотрел на него с благодарностью. Как странно: молодое поколение проявляло больше осторожности и заботы о жизнях своего народа, чем их старейшины, которые и должны были быть источниками мудрости. Дромарин огляделся и увидел, что его слова нашли отклик у большинства. Это было всё, что ему нужно. И всё, что нужно было Квентину — тот снова заговорил, выстраивая стратегию, распределяя задачи и формируя группы. Самому же Дромарину было поручено переговорить с чужеземцами. — Мне следовало бы пронзить тебя копьем, Дромарин, — холодно бросила Обелла, когда они шли по каменистому берегу к людям у вытащенной на песок лодки. — Ты не сделала этого двадцать пять лет назад за куда более тяжкое оскорбление, Оби. Не думаю, что ты настолько разъяришься из-за правдивых слов, — ответил Дромарин. Он взглянул на неё: всё то же ледяное лицо, но в глазах полыхал гнев. — Гойяна больше нет, чтобы заставить меня передумать, а память о нем давно померкла, — спокойно произнесла Обелла. Но смысл её слов был далек от спокойствия — она упомянула его первенца, сына от первой жены. Гойян когда-то покорил сердце Обеллы, которая была на восемь лет старше него и считалась завидной невестой: она была красавицей и лучшим воином своего поколения. Гойян был мужчиной, которым любой отец мог гордиться как сыном, а любая женщина — как мужем. И Гойян, и Морс — их единственный с Обеллой ребенок — погибли во время самого кровавого и масштабного налета работорговцев за последние четыре поколения. Тогда же погибли старшая дочь и третий сын Дромарина. В то время как Дромарин потерял прежнюю жизненную силу после смерти троих детей и внука, Обелла ожесточилась. Она стала невероятно безрассудной (что многие принимали за отвагу и мастерство) и предельно жестокой. Дважды, когда пираты вновь нападали на остров, она вела воинов в бой и лично сажала выживших врагов на колья вдоль берега на съедение чайкам. Дромарин молча кивнул. Он смотрел на людей у лодки: по темной коже было ясно, что это летние островитяне. Это принесло облегчение, смешанное с глубокой настороженностью. Они остановились в сотне метров от пришельцев, и те сами направились к ним. — Я — Содхаббас Кхаксос, — произнес летний островитянин на ройнарском, склонив голову. Это застало Дромарина и Обеллу врасплох, хотя оба не подали виду. Кхаксос — имя благородное, имя принца. — Зачем вы пришли, летний островитянин с Омбору? Ваши люди не заглядывали к нам с тех пор, как мы здесь поселились. — Дромарин старался говорить ровно, подавляя горечь. Летние островитяне держались подальше от их острова и народа с того самого момента, как много веков назад «отдали» им эту скалу. Дромарин бывал на одном из их островов в молодости. Вид их богатых, пышных земель в сравнении с практически бесплодным камнем, за который ройнары боролись, истекая кровью и страдая от голода, навсегда врезался ему в память — и, как он полагал, в память всех его предков. Кхаксос почтительно наклонил голову. — Я прибыл не от имени принцев Летних островов. Я прибыл от имени принца Эйгона из дома Таргариенов, последнего из родов Повелителей драконов. — Обелла, стой! — резко выкрикнул Дромарин, когда та вскинула копье. Он шагнул, преграждая ей путь. Она на мгновение замешкалась — этого хватило, чтобы он поймал её взгляд. Обернувшись так, чтобы скрыть лицо от пришельцев, он всем своим видом попытался подать ей знак: «Мы не можем сражаться с одним из НИХ». Секунды тянулись как вечность. Наконец Обелла пришла в себя и опустила тупой конец копья на землю. Дромарин тихо выдохнул. — Мы слышали об этом Повелителе драконов. Чего он хочет от нас, летний островитянин? — спокойно спросил Дромарин, делая вид, что ничего не произошло. Он повернулся к Кхаксосу. Тот и его спутники выглядели встревоженными, их руки уже лежали на эфесах мечей. — У него есть предложение для вас, лорд… — Кхаксос выжидающе замолчал. — Можешь называть меня Старейшиной, — отрезал Дромарин, не желая называть своего имени в этой накаляющейся обстановке. — Так чего же хочет от нас Повелитель драконов? — Повелитель драконов хочет не от вас, Старейшина, а скорее для вас, — произнес Кхаксос с весом в голосе. Дромарин прищурился. Поскольку и он, и Обелла (которая, к счастью, предоставила право говорить ему) хранили молчание, Кхаксос продолжил: — Принц Эйгон узнал о вашем… — он многозначительно огляделся, — суровом положении. Он поручил мне передать предложение, которое позволит вашему народу процветать на других землях. Со временем вы станете достаточно многочисленны, чтобы вернуть свою реку Ройну, свои родовые земли и удержать их. — Что?! — резкий, недоверчивый голос Обеллы озвучил мысли Дромарина. — Ты, должно быть, считаешь нас дураками, раз несешь такую чепуху. — Она холодно усмехнулась, крепче сжимая копье. Её не пугали гневные взгляды вооруженных спутников Кхаксоса. — Это не что иное, как уловка, чтобы поработить последних из ройнаров. Глупо и подло, как всегда. Но этот ваш новый план — просто новое дно даже для вашего брата, работорговец! — выплюнула она. Летние островитяне так и вспыхнули от ярости. — Мы не работорговцы! — сурово ответил Кхаксос, его лицо исказилось от гнева. — Не смейте обвинять нас в подобном зверстве, когда каждый из нас чувствовал вкус цепей на своих запястьях и лодыжках! Обелла фыркнула: — Утверждаете, что были рабами? — она окинула их презрительным взглядом. — Странные же из вас рабы. Дромарин понял, что она провоцирует их, пытаясь заставить показать истинное лицо. Он не мешал ей — ему тоже нужно было, чтобы этот спектакль закончился. Он был готов умереть, если потребуется. — Мы были схвачены, но нас не успели продать. Принц Эйгон и его люди уничтожили лагеря на Василисковых островах до того, как нас выставили на рынках материка, — пояснил Кхаксос. — Значит, боги вам улыбнулись, — с горькой усмешкой бросила Обелла. Кхаксос кивнул. — Истинно так. — И все же вы служите Повелителю драконов вместо своего народа? — наводящим вопросом спросил Дромарин, пытаясь распознать ложь. — Я обязан ему и его людям долгом, который должен выплатить. — В конечном счете, ты все равно в цепях, работаешь на другого, — жестоко поддела его Обелла. — Разве мы все не в цепях в той или иной степени? Я и мои товарищи скованы долгом, а вы — долгом перед своим народом, чтобы ваша община выжила, — парировал Кхаксос. Обелла нахмурилась, но не нашлась с ответом. — Мы не верим тебе. И не верим, что ты здесь от имени этого… Повелителя драконов, — вмешался Дромарин. За последние пять лет он слышал от тех, кто плавал на Летние острова, что на Валано обосновался Повелитель драконов с женой и детьми, и у каждого был свой дракон. В это трудно было поверить, но свидетельств было слишком много. Драконы… они действительно существовали, спустя два века после Рока Валирии. — Он готов прибыть сюда лично и поговорить с вами, — тут же предложил Кхаксос. Дромарин пропустил это мимо ушей, хотя сохранять спокойствие было непросто. — Что это за новые земли, которые он предлагает? Некоторое время спустя Кхаксос и остальные летние островитяне вернулись к своей лодке, а Дромарин остался идти обратно к крепости вместе с Овеллой; его разум был во власти тяжелых дум. — Ты всерьез это рассматриваешь? — спросила Обелла. Дромарин вздрогнул, вырванный из своих мыслей, и повернулся к ней. — Если это действительно честное предложение… Обелла фыркнула, и её лицо исказилось от горечи и презрения: — Какой честности можно ждать от Повелителя драконов? Ты знаешь легенды, Дромарин. Мы просто отбросим мудрость предков. — Называть пугающие сказки мудростью предков — это уже слишком, Обелла, — неодобрительно отозвался Дромарин. О Повелителях драконов и их тварях у костров во время празднеств поминовения говорили в одном ряду с чудовищами из Бездны — как о существах, бывших проклятием для всего живого. И всё же Обелла говорила правду: именно так отреагирует большинство их сородичей, едва услышав о предложении. Он был почти уверен, что они отвергнут его не глядя, и не мог избавиться от мысли, что это станет роковой ошибкой. Предложение было слишком хорошим, чтобы быть правдой — запредельно хорошим. И всё же Дромарин видел искренность в лице летнего островитянина. «Неужели наше проклятие подходит к концу, и прекратят его именно те, кто когда-то наложил его на нас?» Существовала старая легенда, народное предание, о котором многие вспоминали с глубокой печалью. Сейчас оно набатом звучало в голове Дромарина: легенда о проклятии, последовавшем за последними из ройнаров, когда те бежали из пепла своих городов в открытое море. Проклятии, что губило детей Ройны в наказание за бегство от Матери, которая и по сей день поет их имена и зовет домой. — Но эти истории — всё, что осталось от нашего наследия, Дромарин, — он снова посмотрел на Овеллу и увидел желчь на её лице. — Наследия, которое его предки помогли почти полностью уничтожить. Мы не можем доверять ни ему, ни его породе. — Даже если это может привести нас домой? — тихо спросил Дромарин, и Обелла резко повернула к нему голову. — Даже если бы это было правдой, во что я не верю и не поверю, даже если увижу своими глазами, — отрезала Обелла, хмурясь. — Это потребует от нас вручить судьбу нашего народа этому Повелителю драконов. Я скорее умру, чем допущу это. — Разве наша судьба и так не оказалась в руках Повелителя драконов в тот миг, когда он узнал о нас? — возразил Дромарин. — Ты сейчас так цепляешься за старые предания, так что должна понимать: мы во власти его милосердия. И если твои мысли о нем верны, то мы уже все мертвы. Обелла насупилась так сильно, что если бы взгляды могли убивать, он бы уже испустил дух. Дромарин вздохнул, качая головой. — Мы соберем совет, чтобы обсудить это дело. Они отвергнут предложение, он знал это, но тем не менее… — Хоть раз, Обелла, не пытайся повлиять на их решение, — тихо произнес Дромарин. Получив в ответ очередной ледяной взор, он продолжил: — Мы узнаем правду об этом предложении, если Повелитель драконов явится сюда на своем звере. — Дромарин пристально посмотрел на неё: — И если это окажется правдой… знай, что всё, что случится с нашим народом, будет на нашей совести — из-за того, как мы повлияли на людей. Дромарин отвернулся от неё. — Я смогу жить с тем, к чему собираюсь призывать. А сможешь ли ты, Обелла, жить со своими словами и тем, к чему они приведут? Оставшуюся часть пути они проделали в полном молчании — каждый был слишком занят своими тревожными мыслями. ***** Начало–середина 109 года от З.Э., Лотосовый Порт ПОВ Принца Джаллы Звук леденящего душу рева погрузил его двор в тишину, которая длилась еще несколько мгновений после того, как эхо затихло. Оцепенение прервалось, когда Джалла поднялся со своего места. Послышался ропот шепотков; Джалла взглянул на жену — она кротко улыбнулась ему, хотя он заметил морщинки недовольства на её лице. Без сомнения, она была не в восторге от того эффектного появления, которое наверняка устроил Эйгон — появления, напоминавшего всем о… дисбалансе сил, существующем на их острове. Двери его зала распахнулись, и вошел визирь. Он приблизился и встревоженно произнес, кланяясь: — Ваше Высочество, принц Эйгон из Коринта прибыл на своем драконе. «Да… мы слышали». — Пусть на кухне приготовят хлеб и соль, — велел Джалла визирю. — Слушаюсь, мой принц, — ответил тот, прежде чем прошептать что-то на ухо одному из слуг, который тут же скрылся за дверью. Джалла повернулся к своей жене, Соле, протянув руку, и она приняла её. Он нежно поцеловал её ладонь и заговорил: — Возможно, я не вернусь до заката. — Я понимаю, мой принц, — сказала она, поднимаясь с кресла. — Я присмотрю за детьми. Она подошла ближе, поцеловала его в щеку и направилась к дверям, ведущим в королевские покои. Джалла тихо вздохнул, но сохранил бесстрастное выражение лица, когда повернулся и пошел к визирю и страже. — Полагаю, он в садах? — спокойно спросил Джалла, пока они шли по коридорам. Сады были достаточно велики, чтобы дракон мог там приземлиться, и он уже делал это однажды. Садовники были крайне недовольны. Джалла не горел желанием выслушивать их жалобы снова, к тому же его жена слишком любила сады, чтобы он мог давить на слуг слишком сурово. Визирь кивнул. — Он и еще трое прибыли на спине великого зверя, мой принц. — Не называй дракона зверем в его присутствии. Он достаточно умен, чтобы понимать многое, даже то, что сказано на нашем языке, — заметил Джалла, бросив взгляд на мужчину. Его старый визирь, служивший еще отцу и деду, умер два года назад, а Кшаллабар не присутствовал при прежних визитах Эйгона, будь то с драконом или без него. — Я слышал эти утверждения, мой принц, но мне трудно в это поверить. Его глаза слишком первобытны. Мысль о том, что такой… дракон может быть так же умен, как человек, поистине пугающая, — тихо и со смятением произнес визирь. Да, эти огромные змеиные глаза внушали беспокойство. Почти с человеческую голову размером, они были столь же страшны, как и зубы в его пасти. И за этими глазами скрывался разум, не похожий на человеческий, и в то же время слишком на него похожий — если верить тому немногому, что Джалла видел сам, и тому, что рассказывал Эйгон. — По крайней мере, в поведении он не похож на пантеру, — сказал Джалла визирю, который негромко рассмеялся. — Да, слава богам за малую милость. Мы бы все оказались в беде, будь пантеры так же умны, как мы. Они и так уже слишком сообразительны. Они вышли во внутренний двор. Вид лежащего дракона открылся задолго до того, как они подошли к нему и к стоящим перед ним людям. Джалла не мог сдержать трепет каждый раз, когда видел это существо. Его воспоминания всегда казались какими-то… блеклыми и недостаточными по сравнению с реальностью, когда он оказывался перед драконом. Эти создания словно переворачивали мир, созданный людьми для себя — мир, где боги были далеким, не вмешивающимся присутствием. Но здесь, перед существом с зазубренными шипами и изогнутыми рогами, ростом с его дворец (высотой в десять человеческих ростов), с рядами зубов длиной в мечи — все идеи о мире, избавленном от физического касания богов, рассыпались в прах. И этот дракон, который бережно охранял своего всадника, обладал тревожным окрасом — цветом крови и синевы наступающих сумерек. Он смотрел на Джаллу своими змеиными глазами, напоминая всем, что миром правят не приказы богов, а те немногие люди, что подобрались к божественности так близко, как только возможно смертным. Джалла отвел взгляд от дракона и перевел его на Эйгона. Тот был одет в королевские одежды, соответствующие его статусу, хотя под ними Джалла заметил кольчугу. Эйгон двинулся ему навстречу. Краем глаза Джалла видел слугу, следующего за ним со стражей. Когда он остановился перед принцем Эйгоном, слуга поднес им обоим хлеб и соль на серебряном блюде. — Принц Эйгон, добро пожаловать в мой дворец, — произнес Джалла на традиционном древнем наречии Летних островов, указывая на подношение. — Я принимаю твое гостеприимство с благодарностью и признательностью, принц Джалла, — ответил Эйгон на том же языке. Оба отломили по куску хлеба, макнули в соль и съели их. Когда слуга унес блюдо, принц Эйгон протянул правую руку. Принц Джалла взял её, и они щелкнули средними пальцами друг о друга — приветствие равных. Хотя… этот прилет и, конечно, сам дракон, как размышлял Джалла, глядя на визиря и стоящих поодаль вельмож, сводили на нет любое представление о равенстве. — Боюсь, я снова расстрою твоих садовников, когда они увидят, что мой дорогой Мисарагорн сделал с их растениями, — сказал принц Эйгон. В его голосе слышалось сожаление, но в глазах плясали искры лукавства. Джалла позволил себе слабую улыбку. — Они определенно будут несчастны. Ровно до тех пор, пока не начнут переустраивать сад, чтобы сделать его еще краше. — А… труд во имя любви, значит. Тем не менее, я привез несколько мешков семян, чтобы смягчить их недовольство. Это семена поистине прекрасных растений, которые моим людям посчастливилось раздобыть на Дальнем Востоке, — сказал принц, отстегивая связку маленьких мешочков. Джалла жестом велел визирю забрать их. — Мои садовники непременно поблагодарят тебя. — «Хотя прежде раз десять проклянут твое имя». Принц Эйгон промолчал, лишь склонив голову, и Джалла воспринял это как сигнал перейти к истинной причине визита. Несколько часов спустя… Джалла не сводил глаз с бонго — коричневой антилопы с белыми полосами, обитающей в джунглях Валано. Они выслеживали её последний час. Дыхание его было тихим и размеренным, тетива лука натягивалась медленным, выверенным движением. Когда бонго поднял голову, прислушиваясь к шуму загонной группы слева, Джалла выпустил стрелу. Она ударила зверя точно в висок, мгновенно убив его, хотя тело еще не успело это осознать. Выдохнув, он закинул лук на плечо и жестом велел стражникам двигаться. После двадцати минут тишины звуки их шагов казались чересчур громкими. Бонго были предсказуемы в своих перемещениях, особенно днем, когда они держались определенных участков джунглей. Именно поэтому они разделились на три группы, чтобы выманить антилопу прямо на него. Один из стражей громко свистнул, подавая сигнал остальным группам, что добыча взята. Джалла подошел к лежащему животному. Зверь еще подергивался; Джалла выхватил кинжал и вонзил его в голову, окончательно обрывая жизнь. — Благодарю тебя за твою плоть и отдаю твою кровь нашим общим землям предков, — произнес Джалла, перерезая горло бонго. Кровь заструилась в почву. — Да найдешь ты безопасный путь в земли духов, — добавил он в молитве с почтительным поклоном. После он выпрямился, и стража принялась разделывать тушу на части, удобные для переноски. Спустя некоторое время, когда ноги и другие части бонго были уже отделены, начали подходить остальные группы. Учитывая чуткий слух антилопы, зверь обычно держался в нескольких сотнях метров впереди преследователей. — Чистый выстрел? — спросил принц Эйгон, подойдя со своими тремя гвардейцами. Он осмотрел разделанную тушу. — Настолько чистый, насколько позволили обстоятельства, — ответил Джалла. Принц Эйгон кивнул, и вскоре они двинулись обратно к Лотосовому Порту. Охота была древней традицией знати Летних островов. В те времена, когда ночные хищники, пантеры и серебристые обезьяны в два человеческих роста были так же обычны, как птицы в небе, совместная охота была высшим знаком доверия и чести. В наши дни, когда серебристые обезьяны почти исчезли, сохранившись лишь в самых глухих дебрях джунглей, а численность ночных охотников и пантер сократилась по мере роста населения Летних островов, прогулка по джунглям в составе такой группы почти не представляла опасности. — В Вестеросе, — начал принц, пока они шли бок о бок в окружении стражи, — мы устраиваем подобные охоты в лесах. Джалла слышал об этом. Он даже помнил, что именно на одной из таких охот отец принца получил раны, от которых позже скончался. — Их называют оленями, не так ли? — Олени. Лани. Самцы, — кивнул принц Эйгон. — Обычно они бродят по лесам, хотя в наши дни осталось мало угодий, способных прокормить большие стада. Вестеросцы и эссосцы не уважали природу так, как на Летних островах. Джалла видел это слишком часто. Они были ослеплены погоней за личными амбициями, желаниями и золотом, чтобы заботиться о мире вокруг. Единственными, кто казался иным, были разве что кохорцы, но и те пеклись о своих лесах лишь потому, что те служили защитой от дотракийцев. — Леса там до сих пор существуют во многом благодаря легенде, живущей среди вестеросцев, — продолжил принц Эйгон, когда они вышли из густых зарослей к равнинам. — Легенде? — полюбопытствовал Джалла, взглянув на принца. — Да, хотя «легенда», пожалуй, не совсем верное слово, ведь белые олени время от времени действительно встречаются, — Эйгон посмотрел вглубь джунглей. — Считается, что это доброе знамение, сулящее великую удачу тому, кто его добудет. — У нас есть похожие предания, — отозвался Джалла. Например, о ночном охотнике, бледном, как луна — вестнике триумфа. Рассказывали, что Ксанда Ко охотилась на бледного хищника в самый разгар ночи, имея лишь лук из златоцвета и три стрелы, и сразила его последней из них. Принц Эйгон кивнул: — Да, я так и думал. Вы можете представить, какой интерес белые олени вызывают у королей и принцев. Джалла склонил голову. Разумеется… любой правитель желал бы легитимности, которую приносило обладание столь легендарным зверем. — Внешний блеск и символы значат для нас, людей, очень много. И еще больше — для тех, чья власть на них держится, — произнес принц Эйгон. Лицо Джаллы осталось бесстрастным, но он почувствовал, как в воздухе повеяло холодом. Джалла заметил, что Эйгон смотрит строго перед собой, и сам последовал его примеру. — Люди, что с нами — те, кому я доверяю полностью, — произнес Джалла после долгого молчания. Из их переписки он понял, что этот разговор должен остаться в тайне. — Я верю вам на слово, принц Джалла, — сказал Эйгон, поворачиваясь. Джалла тоже повернулся, встретившись взглядом с разноцветными глазами валирийца, и понял: принц доверяет ему далеко не так сильно, как говорят его слова. — Вы думаете, я подпал под влияние недовольной знати? — спросил Джалла прямо, не желая ходить вокруг да около. Это и было истинной причиной их встречи, пусть даже в письмах об этом не упоминалось. — Еще нет, но тот факт, что ваша жена в их лагере, не помогает делу, — Эйгон немигающим взором уставился на Джаллу. Тот внутренне ощетинился от такого обвинения. — Она не в их лагере, — резко бросил Джалла. Принца это не смутило, и Джалла мысленно отругал себя за столь бурную реакцию. — Она не с ними, но её тревога за моё правление не беспочвенна. Эту тревогу она высказывала ему не раз. Многие начинали верить, что его власть держится лишь на милости Повелителей драконов, которые обосновались к востоку от него и правили землями, подаренными Джаллой, с неслыханной безнаказанностью. — С этим я согласен, — произнес Эйгон с оттенком усталости. — Я осознаю, как враги могут использовать малейшую лазейку, чтобы нанести смертельный удар. Постоянное присутствие моей семьи на вашем острове — слишком удобная мишень для удара по вам. — Удобная — да, но им не удастся превратить её в рану, — холодно парировал Джалла. Не было соперника, способного одолеть его в поединке, как не было у них и людей, способных выстоять против его гвардии. Джалла продолжил, и тон его изменился: — Тысячи вольноотпущенников, которых ты высадил в моем городе, тоже не добавили мне популярности. — Голос Джаллы стал колючим. Эйгон слегка прищурился, но затем расслабился и кивнул в знак признания вины. Необходимость иметь дело с тысячами бывших рабов, не имевших отношения к Летним островам, нанесла серьезный урон репутации Джаллы. «Повелитель драконов приказывает — принц Валано исполняет». — Лотосовый Порт — единственный безопасный порт, куда свободно заходят корабли со всего мира. Это было единственное место поблизости, куда я мог их отправить, будучи уверенным, что их не поработят снова, — объяснил принц Эйгон. И хотя это было правдой… — Ты не посоветовался со мной, — жестко сказал Джалла, чувствуя, как в нем закипает обида. — И не предупредил об их прибытии, просто ожидая, что я буду разгребать этот хаос, который ты устроил. — Хаос, который я устроил? — тон Эйгона оставался спокойным, но взгляд — нет. — Я должен был оставить их на произвол судьбы на проклятых Василисковых островах? — Ты мог бы забрать их к себе или, по крайней мере, отвезти в более дружелюбные порты, например в Вестерос, — парировал Джалла, прежде чем вздохнуть. — Знаешь ли ты, что даже половина из них еще не уехала? У некоторых кончились монеты, и они немногим лучше нищих, пытающихся просто не умереть с голоду. Лицо Эйгона слегка дернулось, он едва заметно кивнул. — Назови мне капитанов, готовых отправиться туда, где дом этих людей. Я оплачу их услуги. — Дело улажено, — отрезал Джалла. — Я уже поручил купцам доставить их домой. К концу месяца Лотосовый Порт избавится от этой обузы. Жаль, что всё пришло к этому, но многие из них действительно доставляли хлопоты. Их гостеприимство не было безграничным, как и сочувствие. — У меня не было намерения сеять раздор в твоих землях, принц Джалла. — У меня нет причин думать иначе. И всё же, какими бы добрыми ни были намерения, они часто приносят столько же вреда, сколько и злой умысел, — многозначительно подытожил Джалла. Эйгон кивнул, и они погрузились в долгое молчание. Лишь когда они вышли на равнину, один из них нарушил тишину. — Мы уйдем меньше чем через три года, — внезапно произнес принц Эйгон. Джалла посмотрел на него с опаской, но больше — с удивлением. Эйгон поймал его взгляд и слабо улыбнулся: — Мы решили, где будет наш дом. Уверен, ты слышал, что происходит в моем городе. — Да, — Джалла вспомнил донесения из окрестностей Коринта. Слухи о галеонах — чудовищно огромных кораблях, затмевавших всё, что он видел раньше; рассказы о том, что люди Коринта готовятся к исходу. Некоторые даже утверждали, что они уйдут на закат. — Три года? — переспросил Джалла. — Будь моя воля, мы бы ушли раньше. Увы… Джалла отмахнулся: — Я не это имел в виду, друг мой. Просто… — Удивлен, что я и мой народ действительно уходим? — сухо спросил Эйгон и примирительно поднял руку. — Я шучу, принц Джалла. И, возможно, шутка неудачная, учитывая серьезность нестабильности, которую мое присутствие приносит твоему правлению. — Ты слишком много на себя берешь, принц Эйгон, — с иронией ответил Джалла. Хотя его власть и не была абсолютно спокойной — особенно учитывая, что его стиль правления отличался от деспотизма его дяди, — так или иначе, покоя бы не было. Несмотря на право крови, Джалла слишком долго пробыл в изгнании. Большую часть жизни он провел вдали от родины, прежде чем вернул корону отца, и это всегда было его слабым местом. Это оружие враги использовали бы против него вечно. Сегодня «болтом для скорпиона» в их арсенале стали Повелители драконов, но завтра… завтра они нашли бы что-нибудь другое. Иронично, но присутствие Повелителей драконов и дружба с принцем Эйгоном делали заговоры знати почти бессмысленными — страх перед драконами был слишком велик. В конце концов, никто не хотел сгореть заживо вместе со своими семьями. — Тем не менее, мое удивление вызвано лишь тем, что три года — довольно долгий срок. Вы могли бы отправиться в свой… новый дом… гораздо раньше, учитывая то количество твердой древесины, которое вы закупаете, — произнес Джалла с испытующей ноткой в голосе. — Мы наращиваем флот перед отплытием. Уверен, вы понимаете, что эта древесина предназначена для строительства наших галеонов. Джалла кивнул, хотя так и не понял, зачем им эти исполинские корабли. Насколько он мог судить, они вмещали всего на полсотни человек больше, но при этом были вдвое крупнее их каракк. Уже не в первый раз он задавался вопросом, правдивы ли слухи об открытии пути на Запад. Эти корабли определенно строились с расчетом на то, чтобы выдержать горы волн Западного моря. — Понимаю, — осторожно сказал Джалла, глядя на принца и раздумывая, стоит ли спросить напрямую. В последовавшие мгновения тишины он решил промолчать, понимая, что подтверждение слежки за Коринтом лишь испортит их беседу. — Перестанете ли вы за это время выкупать свободу своих соплеменников? — спросил Джалла. — Нет. Мы намерены выкупить столько, сколько успеем. К сожалению, это будет меньше, чем нам хотелось бы, но… — Эйгон замолчал. — Всё же, когда мы отплывем, с нами будет внушительное число людей. — Принц снова посмотрел на Джаллу. — И тогда Коринт останется в вашем полном распоряжении. — Значит, вы вернете земли, которые я вам подарил? — Эти земли никогда не предназначались в вечное владение, принц Джалла, — с искоркой веселья в глазах ответил Эйгон. — Разумеется, нет, — Джалла пожал плечами. — Я рад, что вы это понимаете. — В его голосе прозвучал юмор. Когда принц пришел к нему обсудить, как Джалла может отплатить за долг, тот позаботился, чтобы Эйгон уяснил: дар не будет вечным. Возможно, будь принц кем-то иным, а не Повелителем драконов — кем-то менее угрожающим престижу и власти правителя Валано, — дар мог бы стать постоянным. В конце концов, на островах такое случалось. Эйгон негромко рассмеялся, но затем посерьезнел. — Коринт навсегда останется в моем сердце и в сердцах моего народа, Джалла, — сказал он, встретившись с ним взглядом. — Это место, где мои люди выросли так, как я едва смел надеяться. Да… жители Коринта были народом впечатляющим и трудолюбивым. Если бы хоть половина людей Джаллы в Лотосовом Порту проявляла такое же рвение, город мог бы поспорить с Браавосом и Асабхадом за звание самого посещаемого порта. Хотя… Джалла признавался себе, что, возможно, они и стали бы такими, будь он сам хоть вполовину таким человеком, как принц Эйгон. И хотя он одновременно завидовал и восхищался достижениями принца, он знал, что не хотел бы, чтобы им двигало то же самое, что ведет Эйгона. Мальчик, которого он знал на Драконьем Камне и в Королевской Гавани — тот, кто почти не отдыхал и всегда был чем-то занят, — превратился в мужчину, обладающего властью и волей воплощать свои видения в реальность. Торговля, изобретения, люди — не было ничего, к чему этот человек был бы безразличен. Джалла не удивился бы, узнав, что тот почти не спит. «Нет, — подумал Джалла, — я доволен своим образом жизни, и в этом нет стыда». — Именно поэтому я хочу поделиться с вами своими идеями о том, что делать с городом, когда мы уйдем, — произнес Эйгон, вырывая его из раздумий. Джалла с любопытством посмотрел на принца, и тот изложил свои мысли, а также то, что Джалла получит взамен за согласие с его планами. Признаться, Джалла был удивлен некоторой сентиментальностью идеалов, которые представил Эйгон. Он продолжал размышлять об этом предложении долгое время после того, как принц и его гвардия улетели на драконе. — Скажешь ли ты мне теперь, что такого поведал принц-дракон, раз ты погружен в думы спустя столько часов, муж мой? — вопрос Солы вернул его из мыслей в их спальню. Он повернулся к ней. Он не рассказал ни советникам, ни визирю о том, что обсуждал с Эйгоном, поскольку еще не решил, принимать предложение или нет. Прежде он хотел возвести город на тех землях, где сейчас стоял Коринт — много веков назад там процветал полис, сожженный дотла работорговцами. В отличие от Лотосового Порта, который отстроили после разорения во времена детства его деда, тот город — и само его имя — были потеряны для истории, оставшись лишь в песнях, а его руины поглотила природа. Ничто не мешало ему осуществить задуманное, просто… это позволило бы городу стать символом чего-то иного. — Он сделал мне интересное предложение, — ответил он. — Предложение? — с подозрением переспросила Сола. — Какое же? — Когда он и его люди покинут Коринт, он хочет, чтобы город стал убежищем для тех, кто в этом нуждается — вроде тех людей, которых принц Эйгон приютил у себя, — рассеянно произнес Джалла. Они обсуждали гораздо больше, например, секрет «жидкого камня», который Эйгон подарит Джалле в случае согласия, но это была суть дела. — Погоди… принц и его люди уходят? — Сола ухватилась за самую важную для неё часть. — Да. Через несколько лет, — ответил Джалла, начиная раздеваться. — Это… это добрые вести, — в голосе Солы послышалось огромное облегчение. — Это удержит многих от того, чтобы примкнуть к Занодхосу, когда они узнают новости. — Ты слишком много беспокоишься о нем, Сола. — Голос Джаллы стал резким. — Он недоумок, который слишком верит в свою силу. — Недоумок, которого те, кто поддерживал твоего дядю и поддерживает его даже сейчас, в изгнании, предпочли бы видеть на твоем месте, — жестко сказала Сола, прежде чем тяжело выдохнуть. — В испытании поединком не так важно, есть ли у тебя ум; важно лишь, хватит ли мастерства и силы, чтобы победить. А Занодхос… — Давай не будем заводить этот спор снова. Мы оба знаем, что ничего не изменилось. Даже если ты думаешь, что дело наших врагов пошатнется, мы оба понимаем: присутствие Эйгона не имело для них никакого значения. Джалла пристально посмотрел на жену. — Мы оба знаем, что однажды он бросит мне вызов. И этот день, скорее всего, настанет сразу, как только Эйгон уйдет. Занодхос был его троюродным братом и имел притязания на титул. Буйный родственник, жаждущий власти и всех благ, что она давала; человек, которым было гораздо легче манипулировать, чем Джаллой… или его дядей. Джалла подошел к жене. Её лицо всё еще было напряженным. Скоро он заставит это напряжение исчезнуть. Должно быть, его намерение отразилось на его лице, потому что обиженный блеск в глазах Солы погас, а на его месте появилось выражение, которое ему очень нравилось. ***** Начало–середина 109 года от З.Э. — Коринф ПОВ Тритаса Земля дрожала, и сам воздух, казалось, вибрировал от грохота сапог, двигавшихся в едином четком ритме. Звук широких прямоугольных щитов смешивался с резким свистом пятифутовых копий, напоминавших алебарды, которые рассекали воздух при каждом выпаде. Ряд за рядом, плечом к плечу стояли десятки мужчин, облаченных в легкие доспехи, со щитами и копьями в руках. Всего их было около тысячи — людей, которые немного смыслили в мечах и луках, но всегда оставались прежде всего фермерами, а не профессиональными ратниками, и по сути ими и останутся. Впрочем, большинство здешних воинов в душе всё равно были землепашцами — к этому делу они вернутся на полный день, когда закончат годы службы и получат свои земельные наделы. Точно так же сам Тритас в душе оставался моряком и надеялся провести остаток дней в водах их обетованных земель, когда придет срок. Тритас изучал строй перед собой. Эта группа, состоявшая в основном из первых освобожденных рабов и немногих уроженцев Драконьего Камня, отличалась от тех, кого готовили в полноценные латники для схваток с рыцарями и наемниками. Этих людей учили сражаться как единый механизм, по подобию древних легионов Гиса или Валирии, где целое было больше суммы его частей. Глядя на длинные узкие наконечники копий с топориками у основания, Тритас размышлял: возможно, они станут столь же грозными, как армии из древних легенд. — ШАГОМ МАРШ! — взревел инструктор, приставленный к этой группе — рыцарь, получивший тяжелые увечья на Василисковых островах. Солдаты подчинились, двинувшись вперед как одно тело; их шаг был настолько выверенным, что ни один сапог не коснулся земли позже остальных. — ЩИТЫ ВВЕРХ! — стена щитов поднялась с завораживающей синхронностью. — КОПЬЯ ВВЕРХ! — взметнулись острия. — К БОЮ! — наконечники опустились под углом, а затем воины резко отвели их назад и нанесли колющий удар вперед. Копья двух рядов, стоявших за спинами первых бойцов, идеально проходили в просветы между головами и плечами впереди идущих. Все руки были под разными углами, но так, чтобы острие впивалось точно в живот врага. — Подумать только, всего несколько лун тренировок — и такой прогресс, — проворчал Ломерис. Тритас знал, что это ворчание означало «в некоторой степени впечатлен». — Если бы только другие новобранцы были так же полезны. А то ведь до сих пор путают острие с эфесом. Бесполезные олухи, — отмахнулся Ломерис. Тритас понимающе усмехнулся едкой оценке друга. — Их обучение отличается от подготовки латников и оно куда более узкое, — заметил Тритас. Ломерис фыркнул. — Очевидно. Латников обучали двум основным категориям: луку и мечу. Лучники осваивали и длинный лук, и арбалет, а мечников изнуряли фехтованием. Их «кондиции», как любил называть это принц, были куда жестче: тренировки зеркально повторяли подготовку оруженосцев, готовящихся в рыцари. Поэтому момент, когда они станут по-настоящему «полезными», был делом долгого времени. И, как размышлял Тритас, поскольку в их подготовку входили стратегия и военное дело — те же дисциплины, что прошел он сам в гвардии и Ломерис, будучи оруженосцем, — следовало ожидать, что их полная готовность займет немало времени. — Это не отменяет того, что эти люди выглядят куда толковее нынешней партии рекрутов в том, что должно стать ядром нашей армии, — критически заметил Ломерис. Тритас не мог не согласиться, глядя на продолжающих маневры солдат. Он был изрядно удивлен, когда услышал, что принц решил создать новый вид армии, на подготовку которой не уходят годы, как на рыцарей. Поначалу Тритас скептически относился к этой затее. Это слишком напоминало былые времена, когда простолюдинам давали ржавый меч, дырявый щит и отправляли умирать за короля, которого они в глаза не видели. Так было до тех пор, пока он не увидел их в деле. Постепенно он убедился в успехе, особенно когда увидел, как лес копий справляется с бронированной конницей — извечным проклятием пехоты. Да, он бы не хотел оказаться по другую сторону против такой армии. Тритас посмотрел туда, где должен был находиться принц. Он не понимал, зачем Эйгон вызвал его, особенно сюда… — Время у нас есть. Сомневаюсь, что мы вступим в бой в ближайшее время, — сказал Тритас, направляясь к дальней стороне ипподрома — самого большого открытого пространства, способного вместить столько людей. Там принц Эйгон беседовал с Маэрро и другими инструкторами. — Хм. Пожалуй. Принц не захочет уезжать сейчас, когда должна прибыть такая уйма новых освобожденных рабов, — прокомментировал Ломерис. Многие считали сира Ломериса Ромайриса простым громилой, который ничего не смыслит, кроме меча, и он редко давал повод думать иначе. Но списывать его со счетов было ошибкой. При всей славе его брата, сира Мейкара, как человека большого ума, в жилах Ломериса текла та же кровь. — Да, полагаю, так и есть, — согласился Тритас. Им пока везло. Почти сорок тысяч жителей Коринфа были бывшими рабами, и почти все они приняли уклад людей Драконьего Камня. Те же, кто нет, всё равно органично вписались в общину. Со временем, когда они обоснуются на своих землях, различия между выходцами из Эссоса и Вестероса окончательно сотрутся. Помогало то, что большинство из них прибыли детьми и выросли в семьях Драконьего Камня. Но всё же было немало молодых людей, знавших лишь неволю и внезапно ставших свободными. Людей незнакомых, которые, хоть и были забиты нуждой, оставались достаточно молодыми для безрассудства и высокомерия. Они были не сломлены цепями и не понимали, что свобода — это не право делать всё, что заблагорассудится. Лишь боги по-настоящему свободны, а смертным, возомнившим обратное, не было места среди них. Им везло: лишь немногие проявляли дурной нрав, и каждый год среди тысяч находились те, на чьем примере приходилось показывать остальным, что бывает с «неподходящими». — На этот раз, однако, изгнаний из общины не будет, — продолжил Тритас, заложив руки за спину. Обычно за преступления, не тянущие на казнь, виновных изгоняли на необитаемые острова вокруг Коджа, где они были предоставлены сами себе. Тритас и его люди приводили приговоры в исполнение — именно поэтому они лучше всего подходили для допроса пиратов, — хотя теперь он не был до конца уверен в своей роли, так как его отряд влился в городскую стражу под начало сира Седрика. — Хм. Не удивлен. Нам ни к чему лишние слухи и длинные языки перед самым отплытием, — одобрительно хмыкнул Ломерис. Тритас снова посмотрел на тренирующихся солдат. — Слышал что-нибудь о том, к чему именно мы готовимся? — спросил Тритас, переводя взгляд на принца, который вел глубокую дискуссию с инструкторами. — Нет, но разве это нужно озвучивать? — с насмешкой ответил Ломерис. Тритас одарил его взглядом, от которого любой другой бросился бы наутек. Ломерис же лишь расплылся в безумной ухмылке. Чертов дурак. Он был зависим от битвы так же, как отребье из Блошиного Конца от выпивки. — Нет, не нужно, — признал Тритас с тем натужным усилием, с каким выжимают воду из камня. Было почти очевидно: они готовятся к разорению Мира. Города, который натравил на них пиратов и забрал их людей, включая его доброго друга Джейса, которого Тритас считал почти братом. Глаза Тритаса потемнели от воспоминаний. — Я бы с удовольствием посмотрел на их головы на пиках, пока мы будем потрошить их поместья и сокровищницы. Ломерис коротко рассмеялся: — Вот это было бы зрелище. А добыча… Клянусь Семерыми, она будет великолепна. Сдается мне, это добрая половина причины, по которой мы вообще собрались громить этих ублюдков. — Не то чтобы мы нуждались в золоте. Во всяком случае, не в ближайшее время, — сказал Тритас, и жесткий блеск в его глазах померк. Их моряки и купцы бороздили Известный мир, продавая всё подряд. Тот малый, Баэррос, ушел с двадцатью пятью каракками, набитыми товаром, и к этому флоту приставили целый гарнизон охраны. Золото, которое они привезут, будет литься через край! — Наверное, правда, — сказал Ломерис, пожав плечом. Он взглянул на Тритаса, а затем перевел взор на принца. — Но ведь мы заберем не только золото, верно? Эти Вольные Города ценят свои монеты больше, чем родных матерей. Не могу представить, чтобы они не задрожали в своих ладных сапожках при мысли о том, что мы можем прийти и забрать то, чем они так дорожат, в любое время, когда пожелаем. Тритас долго смотрел на Ломериса, а затем хмыкнул. — Давай сначала разберемся с Миром, Ромайрис. Взять этот город будет непросто, даже если он не обладает знаменитыми стенами из сплавленного камня, как Тирош. — Мир был защищен хорошо, лучше Лиса, но его стены не были непреодолимыми. Особенно если у тебя есть дракон, подобный принцевскому. — Пф. С алхимиками на нашей стороне и драконом принца эти стены не станут преградой. С их хвалеными «скорпионами» или без них, — отмахнулся Ломерис. — Мы бы не возились так долго, чтобы прикончить врага. Многим из их товарищей было любопытно — и они высказывались об этом с пренебрежением, — почему война на Ступенях затянулась так надолго. Хотя враги, с которыми сражались принц Деймон и лорд Корлис, несомненно, были лучше подготовлены и вооружены, чем пираты Василисковых островов, конфликт не должен был тянуться годами. Да, островов на Ступенях было великое множество, и враг, безусловно, хитро прятался от драконов, но их корабли не могли тягаться с Кровавым Змеем. Неужели так трудно расставить ловушки и выманить их флот? Или того лучше: разве так сложно принцу Деймону было явиться в порты Вольных Городов, прежде всего Мира и Тироша, сжечь их один за другим и сосредоточиться на морской блокаде Тироша? Тритас рассуждал мрачно: будучи сыном простого фермера, он понимал важность еды для любого сообщества. Сожгите пашни Тироша и Малого Тироша, подождите, пока в городе воцарятся паника и голод — и вот оно, Тирош уничтожит сам себя. Поддержка, которую Вольные Города оказывали корсарам, иссякнет, и тогда останется лишь зачистить Ступени. С любой опасностью со стороны Мира или Лиса можно было бы совладать, ведь Вольные Города становятся невероятно покладистыми, когда опасность грозит им напрямую. Они никогда не дрались до последнего вздоха. Они всегда вели то, что Маэрро называл «прокси-войнами», нанимая отряды наемников воевать где-то в других землях, но только не у себя дома. А когда на них по-настоящему надавливали, они предпочитали заключать договоры, которые нарушали спустя пару лет. Предательские ублюдки. Тритас тряхнул головой. — Хватит пока. Пока принц сам не подтвердит это, мы просто болтаем чепуху, — произнес он, когда они подошли к принцу и их командиру Маэрро. Ломерис, казалось, хотел что-то добавить, но мудро промолчал, когда на них обратили внимание. — Мой принц, — почтительно произнесли Ломерис и Тритас, склонив головы перед своим господином. Эйгон повернулся к ним, устремив на воинов свои разноцветные глаза. В том, как принц смотрел на людей, всегда было что-то пугающее — казалось, своим зеленым глазом он видит саму их суть. «Может, именно этим глазом он видит свои пророческие видения», — подумал Тритас. — Сир Ломерис. Тритас, — кивком поприветствовал их принц. — Идемте, сир Ломерис, — бросил командир Маэрро, качнув головой, и Тритас остался наедине с принцем и другими инструкторами. Самих инструкторов он немного знал — помнится, сражался бок о бок с ними на Василисковых островах. Один из них мог принять удар, предназначавшийся Тритасу. Возможно, именно тогда он и начал прихрамывать. Шагая рядом с принцем, Тритас хранил молчание, слушая, как тот обсуждает с инструкторами тренировку копейщиков. Речь шла о том, как превратить их в несокрушимый монолит, как заставить их полагаться на рефлексы в критической ситуации и многом другом. — Что ты думаешь об этом, Тритас? — внезапно спросил принц. Вопрос застал воина врасплох, но он быстро взял себя в руки. — Мой принц, — Тритас склонил голову и взял паузу, прежде чем ответить, взглянув на потных мужчин, которые без устали отрабатывали приемы со щитом и копьем, закаляя силу мышц. — Они быстро усваивают уроки, мой принц. Но опасения, что они видят в этом лишь упражнения и тренировку, справедливы. В пылу битвы их может сковать страх — а может и нет, как и любого из нас, кто учился владеть мечом. Все же большинство из них были вольноотпущенниками. Людьми, рожденными и выращенными в рабстве. Да, они страдали в неволе, но в Вольных Городах рабов часто считали ценным товаром: их обучали ремеслу, чтобы продать богатому вельможе или купцу. Они знали лишения, но это были не те испытания, что закаляют сердце и выковывают железную волю. Годы среди людей Драконьего Камня вымыли часть той слабости, что досталась им от рождения, но она всё еще пряталась внутри. Впрочем, это не значило, что она останется там навсегда. Если и было что-то, способное вытравить из них остатки этой слабости, то это мысль о том, что им предстоит защищать. Большинство этих мужчин уже завели семьи, а ни один человек не сражается яростнее того, кто защищает свой дом. — С этой проблемой сталкиваются даже новобранцы-латники, — заметил сир Браквелл — тот самый инструктор, который, как казалось Тритасу, мог спасти ему жизнь. — Да, но их выставляют друг против друга, против опытных воинов и рыцарей, — возразил Тритас, указав на копейщиков. — Эти же во время обучения не сталкиваются ни с кем. Когда начнется настоящий ор, крики и предсмертные хрипы, они окажутся в неведомом им мире. Латники хотя бы узнают в этом часть своего опыта. — Справедливое замечание, — произнес принц одобрительным тоном и посмотрел на инструкторов. — Его уже высказывали не раз. Я подумаю, как лучше дать этим людям почувствовать вкус реальности. — В его голосе прозвучала окончательность. Они еще некоторое время наблюдали за тренировкой, пока инструктор не скомандовал отбой. Солдаты выдохнули с облегченной и изнуренной радостью, но им велели остаться. В этот момент принц шагнул вперед, представ перед ними. Воцарилась тишина. Принц просто смотрел на них, переводя взгляд с одного края строя на другой. Для многих он был фигурой почти мифической. Они видели его в Коринфе или здесь, на тренировочных площадках, но это не уменьшало того благоговения, которое они испытывали к принцу и принцессе. Для жителей Коринфа, будь то бывшие рабы или вольные простолюдины, принц и принцесса были подобны богам среди смертных: те, кто разбил их цепи; те, кто наполнил их жизни смыслом и достатком, какого они никогда не знали. А особо набожные и вовсе верили, что это пророки, избранные Семерыми, чтобы вести их в земли, ставшие осколком Семи Небес на земле. Тритас не придавал значения глупости тех, кто возомнил себя новыми септонами, но в глубине души он и сам… задавался вопросами, когда слышал речи принца о видениях и богах. Принц заговорил, и его голос, казалось, долетел до самых краев ипподрома. — Посмотрите на человека справа от вас, — прозвучал властный голос. Люди повиновались. — Теперь посмотрите на человека слева от вас. — Солдаты выполнили приказ. Принц начал медленно прохаживаться перед строем. — Это ваши товарищи. Люди, которые будут сражаться плечом к плечу с вами. Запомните их лица, выжгите их в своей памяти так, чтобы через десятки лет вы могли вспомнить каждую родинку на лице соседа справа и соседа слева. Мужчины начали переглядываться, кто-то — с опаской, а затем снова обратили взоры на принца, который стоял, выпрямив спину и заложив руки за нее. — Вы видите это, люди? — спросил принц, широким жестом указывая на собравшихся. — Вы видите тех, кто будет сражаться бок о бок с вами? От кого вы будете зависеть? Людей, которые пройдут с вами через битву за битвой, людей, которые спасут вам жизнь? Тех, кого вы назовете братьями и со временем начнете вкладывать в это слово истинный смысл без тени сомнения? Голос принца звучал громко, но это не был крик — на ипподроме стояла такая тишина, что каждое слово весомо ложилось на плечи промокших от пота воинов. Принц продолжал: — Эти люди… эти братья по оружию помогут вам дожить до шестидесяти пяти лет. До того возраста, когда вы станете настолько старыми и немощными, что вашей жене или невестке придется подтирать вам дерьмо, — это вызвало смех в строю, и Тритасу показалось, что он заметил улыбку, промелькнувшую в бороде принца. — И когда вы будете лежать на смертном одре в окружении детей, внуков и правнуков, вы будете помнить лица тех, кто стоял справа от вас. И тех, кто стоял слева, — тон принца стал более торжественным. — Вы будете помнить жизнь, которую спасли, и человека, который спас вас. Вы будете помнить победы, эль и вино, которые вы делили после сражений с теми, кто стал вам роднее братьев. Тритас видел, как люди обменивались улыбками и негромкими шутками. Принц взмахнул рукой: — И это началось не вчера. Это начинается сегодня. Это начинается завтра. — Он поднял руку, сжатую в кулак. — Каждый день, когда вы тренируетесь, отрабатываете маневры и становитесь сильнее, — это день, приближающий то видение, где вы, старые и слабые, уходите с миром и счастьем, зная, что ваше наследие и семья в безопасности. Это станет возможным благодаря вашей выучке, благодаря тем, кого вы зовете братьями, и благодаря тому, что вы обрели хребет и железную волю, чтобы воплотить это будущее не только для себя, но и для брата слева и брата справа! Голос принца окреп, наполняя усталых людей новой силой. — Так что лелейте свою боль и закаляйте разум, ибо именно за это будущее вы сражаетесь! — закончил принц. Толпа ответила восторженными криками, хотя некоторые остались стоять в глубокой задумчивости. Тритас не мог не поражаться тому, как легко принц находил путь к их сердцам… и тому, насколько искренне он верил в каждое свое слово. Некоторое время спустя ипподром опустел. На нем остались лишь Тритас, принц и его гвардия. — Уверен, ты гадаешь, зачем я позвал тебя, Тритас. — Да, мой принц, — признался тот. Солнце уже начинало свой последний марш за горизонт. Принц слабо улыбнулся и жестом пригласил Тритаса следовать за ним. — У меня есть задумка для тебя и тех людей, что охраняли тюрьмы с пиратами, — произнес принц через несколько минут, и Тритас мгновенно подобрался. — Мой принц? — Ты, без сомнения, догадался, что всё это затевается ради грядущей цели? — Тритас лишь утвердительно кивнул. Принц продолжил: — Я еще никому не открыл, где и с кем нам предстоит сразиться, и не планирую делать этого еще долго. Сейчас эта информация не важна. Тебе нужно знать лишь одно: это будет правое дело… Ты понимаешь меня, Тритас? — Понимаю, мой принц, — твердо ответил Тритас. Эйгон склонил голову, и напряжение в его взгляде немного спало. Он посмотрел на заходящее солнце. — Но даже в правом деле есть вещи, которые… требуют внимания. Вещи постыдные и аморальные, но необходимые для того, чтобы добро и надежда на лучшее будущее могли прорасти на обломках прошлого. Тритас не до конца уловил суть философствований принца, но быстро понял, к чему тот клонит. — Вы хотите, чтобы я взял на себя эти «постыдные и аморальные» действия? — спросил он. Принц остановился и повернулся к нему. Гвардейцы тоже замерли. — Да, — просто ответил Эйгон, заложив руки за спину. — Мне нужно то, что я не могу доверить кому попало. Тебе, Тритас, я доверяю как самому себе, и я знаю, что ты способен выполнить задачу, которую я перед тобой поставлю. Суровый взгляд принца смягчился, на лице проступила тень усталости и даже извинения. — Я не хотел бы просить тебя об этом и не стану приказывать, — сказал он, и Тритас отвел глаза. Теперь он был уверен: принцу нужно нечто куда более мрачное, чем пытки пиратов. Такое не заставило бы Эйгона так подбирать слова. «Добро и надежда на лучшее будущее». Если речь шла о Мире (в чем Тритас уже начал сомневаться), это означало — вырвать старый порядок с корнем. Даже самые молодые ростки… — Это необходимо, мой принц? — серьезно спросил Тритас. Лицо Эйгона снова ожесточилось. — Надеюсь, не для всех. Те, кто слишком мал, чтобы помнить, будут пощажены. Но для многих… да. Мир и процветание потребуют этой цены. Это решило всё для Тритаса. Нельзя сказать, что задание привело его в восторг, но он понимал: никто другой не справится и вполовину так чисто, как он. Меньше всего им нужно, чтобы какой-нибудь дурак оставил хвосты, которые через десятилетия больно укусят их за задницу. — Что ж, я согласен, мой принц, — сказал Тритас, склонив голову. Он почувствовал руку принца на своем плече. На мгновение им обоим не нужны были слова — всё было сказано взглядом. Эйгон убрал руку. — Можешь набрать людей для этой задачи. Пятидесяти или ста человек должно хватить. Пока пусть верят, что их отобрали в элитный отряд. Выбирай только тех, чья верность абсолютна, а желудки — из железа. — Как прикажете, мой принц. Эйгон кивнул и снова уставился на горизонт. Тритас услышал, как он прошептал: — Что только не сделаешь ради светлого будущего… «Да уж… ради светлого будущего», — подумал Тритас, стараясь не думать о том, что именно ему придется совершить. ***** Начало–середина 109 года от З.Э. — Коринф ПОВ Полэриса Полэрис проснулся вздрогнув, его взгляд был затуманен: перед мысленным взором все еще вспыхивали образы, переданные Тираксес. Он видел, как Мизерагорн, подобно ожившей горе, выползает из своего логова мимо стойла Тираксес, а драконьи стражи следуют за ним, точно овцы за пастухом. — Ух… — простонал Полэрис. Видения прекратились, но напоследок он успел почувствовать, как Тираксес угрожающе шипит на стражей, пытающихся ее успокоить. Полэрис знал, что его девочку не так-то просто утихомирить после столь резкого пробуждения. «Она у меня ворчливая», — устало подумал он, откидывая одеяло и направляясь к шкафу, чтобы одеться. Натянув одежду как попало, он быстро вышел из комнаты и направился к посту стражи в дальнем конце коридора — единственному выходу из их покоев. Только свет свечей, мерцавших в настенных подставках, спасал залы от абсолютной тьмы. Ему никогда не нравились эти апартаменты. Здесь не было окон, даже в спальнях, что разительно отличало их от Красного Замка (если верить старым слугам, приехавшим с ними на Летние острова). Он надеялся, что когда они построят свой новый дом в Эламаэрисе, отец позаботится о том, чтобы в комнатах в башнях было много солнечного света. Стоит ли намекнуть ему об этом? Спустившись по лестнице, Полэрис увидел пост стражи перед двойными дверями. Четверо гвардейцев вполголоса переговаривались, играя в шахматы — игру, которую ввел отец. Заметив принца, один из них поднялся и отвесил легкий поклон, остальные быстро последовали его примеру. — Мой принц, — почтительно произнес сир Джейсон, взглянув на короткую, толстую свечу, по которой стража мерила время. — Вы сегодня очень рано, мой принц. — Я только хочу навестить Тираксес в стойлах. Вы можете пойти со мной, если хотите, сир Джейсон, — сказал Полэрис гвардейцу, который явно собирался его остановить. Они не могли сказать «нет», не по-настоящему, тем более что Полэрис не собирался покидать пределы форта. Стражники замялись. — Можете разбудить родителей, если считаете нужным, но вы же знаете — они ответят, что мне можно находиться в форте, пока я не выхожу наружу. А вы только лишите их сна, — заметил Полэрис, хотя и слегка приукрасил правду. — Хорошо, мой принц. Я провожу вас к стойлам, — сказал сир Монфред после того, как стражники обменялись взглядами. Полэрис с облегчением принял это согласие, хотя и подозревал, что гвардеец велит караульным у входа в стойла не спускать с него глаз. Полэрис удовлетворенно кивнул и зашагал к стойлам. У входа, после короткого разговора с драконьими стражами, сир Монфред оставил его: гвардейцам запрещалось проходить вглубь без разрешения отца или матери. Полэрис вошел в тускло освещенное помещение в сопровождении драконьего стража. Громче и раздраженнее всех рычала Тираксес, хотя Полэрис слышал и других драконов. Он полагал, что они скоро снова уснут, как только он успокоит свою девочку. Гаэлитокс, золотой дракон Касториса, напоминал Смауга из отцовских сказок — ленивый змей, предпочитавший отдыхать в комфорте. «Разница лишь в том, что у этого дракона нет золота, которое можно было бы копить», — пошутил про себя Полэрис. Шрикос была безразлична к сородичам, пока ее не разгневают — в ярости же она становилась едва ли не самой свирепой из всех, включая дракона отца. Дракон матери был самым спокойным и тем, кого все остальные драконы любили больше всего — даже Шрикос, особенно теперь, когда у нее появилась первая кладка. — Вы почувствовали ее волнение, мой принц? — спросил Наэландис, драконий страж, выглядевший на сто лет. Он когда-то работал в Драконьем Логове в Королевской Гавани и на Драконьем Камне, а теперь обучал других стражей вместе со своими сыновьями. — Почувствовал, хранитель Наэландис. — Всех драконьих стражей, прошедших испытания, называли «хранителями» — этот титул отец нашел в старинных фолиантах Повелителей драконов. Казалось, его предок, король Джейхейрис, просто взял древнюю практику, а не придумал ее сам. — Вы очень похожи на своего отца. У него тоже редкая связь с Мизерагорном, которой наделены немногие вашей крови, — проговорил Наэландис своим старческим, мудрым голосом. Полэрис радостно улыбнулся сравнению. Вскоре они подошли к стойлу Тираксес, где стояли несколько стражей в мирных позах; рядом лежала еще не тронутая туша овцы. Полэрис ускорил шаг и прошел мимо стражей к Тираксес. Рычание замерло в ее горле, как только она почуяла его запах и увидела его. — Тш-ш… тише, Тираксес, — ласково сказал он, подходя к своей драконихе, чья голова теперь была в несколько раз длиннее его тела, а зубы — размером с его ладонь. — Я знаю… знаю… Мизерагорн поступил грубо, разбудив тебя вот так, — Полэрис рассмеялся, когда Тираксес уткнулась носом в его руку. Дракониха заурчала более утробно, словно комментируя поведение Мизерагорна куда более резкими словами, чем выбрал Полэрис. Смех Полэриса на миг пресекся, но он не сдержал улыбки, глядя на свою капризную любимицу. — Я оставлю вас с вашим драконом, мой принц. Полэрис обернулся и перехватил понимающий взгляд Наэландиса, пока другие стражи расставляли факелы в держателях. Полэрис не совсем понял значение этого взгляда и просто кивнул, но когда Наэландис уже уходил, спросил: — Кладка еще не вылупилась? Этот вопрос он и его братья задавали, пожалуй, слишком часто, но было так волнительно знать, что скоро драконов станет больше. И, наконец, у Рейны, Солонис и, может быть, даже у Брианнеи появятся свои драконы. — Пока нет, — ответил Наэландис, оборачиваясь. — Без пламени Драконьей горы вылупление яиц — это скорее вопрос судьбы, чем природы, мой принц. — Значит, они могут превратиться в камень? — с любопытством спросил Полэрис. Яйцо Тираксес тоже окаменело, но всё же проклюнулось после того, как отец помог. — Может быть, а может и нет. Идея вашего отца использовать драконье пламя для обогрева яиц поддерживает в них жизнь почти так же, как недра Драконьей горы, — заметил Наэландис. Драконьи яйца редко держали в Королевской Гавани, как помнил Полэрис из слов матери, — драконам требовалось тепло горы. Их привозили с Драконьего Камня только когда рождался сын, чтобы положить в колыбель. Если за несколько недель ничего не происходило, яйцо возвращали назад и пробовали другое — либо снова в колыбель, либо позже, когда ребенок подрастет и захочет сам пробудить своего дракона. Впрочем, отец говорил, что из старших мальчиков пока никто не решался на это сам. Его дяди, Визерис и Деймон, оба отказались выбирать яйца и решили ждать возможности оседлать взрослого дракона. — Понятно, — кивнул Полэрис. К счастью, хранители знали, когда разговор окончен, и он остался один на один с Тираксес, которая затихла, но продолжала внимательно следить за всем вокруг. Успокоившись, Тираксес всё же решила съесть овцу, предварительно испепелив ее до хруста. Полэрис долго сидел в тишине, прижавшись к ее боку и прикрыв глаза под мерное звучание ее дыхания. Говорить было особо не о чем — он уже рассказал ей вчера вечером обо всём: об уроках, тренировках и даже о новом галеоне, который построили на верфях. Спустя какое-то время он услышал шаги. Один человек приближался к нему. Полэрис открыл глаза и стал ждать. — Отец? — Полэрис удивился, увидев его. — Они разбудили отца, или я потерял счет времени? — Сын, — отец подошел с любопытством в улыбке, глядя на него и Тираксес. — Ты сегодня рано. — Тираксес заволновалась, так что я проснулся пораньше. — А-а, — отец с интересом посмотрел на Полэриса, но тут же пояснил: — Должно быть, это Мизерагорн ее разбудил. — Он слегка улыбнулся, глядя на другие стойла, которые теперь затихли. — Наверняка он еще и удовольствие от этого получил. В этом старике живет неистребимое желание заявить о своем присутствии. — Разве вы не старше Мизерагорна? — не удержался Полэрис, и отец тепло рассмеялся. — Да, примерно на год, думаю. Но у Мизерагорна древняя душа. — Отец с нежностью посмотрел на Тираксес. — И я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду, хотя бы немного, верно, сын? Если отец имел в виду, что в Тираксес тоже есть нечто особенное, как в Мизерагорне, то — да. Полэрис посмотрел на свою дракониху: ее веки были полуприкрыты, но она продолжала бдительно следить за окружением. — Думаю, да, — ответил Полэрис с улыбкой и погладил дракона по морде. Он не мог не думать о том, что его Тираксес была чуть более особенной, чем драконы его братьев. Ни у кого из них не было такой связи, какая была у Полэриса с его кобылой. — Вас разбудила стража? — спросил Полэрис, повернув голову к отцу. — Нет. Я не сплю уже какое-то время. Мизерагорн покинул стойла из-за меня, — ответил отец, и глаза Полэриса округлились. — О-о, — только и вымолвил мальчик, а затем слегка нахмурился. — Как вы думаете, я смогу передавать Тираксес свою волю, даже если буду далеко от нее? — Ты ведь видишь ее глазами, не так ли? — Полэрис кивнул. Он рассказал об этом семье еще маленьким, когда это случилось впервые, и тогда отец объяснил, что такое происходит редко, и попросил Полэриса не болтать об этом слишком часто. Не то чтобы ему самому хотелось — братья всё равно не особо верили. — Значит, скорее всего, сможешь, — подтвердил отец, подходя ближе к нему и Тираксес. Полэрис положил руку на голову драконихи, чтобы та вела себя смирно. Отец подбадривающе улыбнулся сыну, не сводя глаз с Тираксес. — Конечно, связь с драконом — это партнерство с разумным существом. То, насколько она позволит тебе командовать собой, может отличаться от того, насколько Мизерагорн позволяет мне. Только ты сам узнаешь пределы вашей связи. — Я бы хотел, чтобы они умели говорить, — тихо сказал Полэрис, поглаживая шипастую голову своей серо-голубой драконихи. Отец хмыкнул. — Я тоже. — Полэрис взглянул на отца и заметил на его лице странное выражение. — Представь, какие истории Балерион мог бы поведать нашей семье о Древней Валирии. Или Вхагар — о первых десятилетиях после Рока. — Отец повернулся к Полэрису с легкой лукавой улыбкой. — Хотя, сдается мне, они предпочли бы рассуждать о своих самых памятных охотах и величайших битвах, в которых участвовали. — Или, будь Балерион хоть каплей похож на Шрикос, он бы пригрозил сжечь тебя за лишние вопросы, — со смехом в голосе ответил Полэрис, и отец негромко рассмеялся. Когда смех затих, отец долго смотрел на него, а затем произнес: — Идем со мной. Полэрис склонил голову, не совсем понимая, что это значит. — Я буду работать в кузнице следующие несколько часов, до рассвета. Ты можешь пойти со мной, раз уж всё равно не собираешься спать. Глаза Полэриса расширились, и он мгновенно вскочил на ноги. — Правда?! — воскликнул он, подбегая к отцу. Наконец-то он увидит, чем отец занимается в кузнице, которую тот построил в стороне от верфей и квартала оружейников в порту. И кузнечный квартал, и личная кузня отца охранялись почти так же строго, как верфи и сам город. Отец не говорил им, что именно он и другие мастера там делают, заявляя, что хочет оставить это в секрете еще на какое-то время. Но это не мешало всем подряд строить догадки. Нико и остальные считали, что кузнецы собирают корпус металлического корабля, а отец кует тараны из валирийской стали — и это были еще самые безобидные фантазии из тех, что сочиняли оруженосцы. — Правда, — подтвердил отец, положив ладонь на голову Полэрису, хотя тот заметил легкую складку у него на лбу. — Но это не значит, что я прощаю тебе ту кашу, которую вы с братьями заварили. Полэрис поморщился и потупил взор. — Мы не знали, что истории так разнесутся, — пробормотал он. Они всего лишь хотели поделиться чудесными сказками, на которых выросли. Кто же знал, что люди примут их за чистую монету?! — Я знаю, — понимающе ответил отец. — Поэтому я не сержусь, а лишь немного разочарован. — Полэрис вздрогнул. Отец заметил это, приподнял его подбородок пальцем и заставил встретиться взглядом со своими разноцветными глазами. — Я разочарован не потому, что ты делился любимыми историями, а потому, что ты сделал это так, что те мальчишки и другие люди поверили, будто это не сказки, а легенды вроде преданий о Брандоне Строителе. — Отец улыбнулся, но взгляд его на миг стал отрешенным. — Мы — Хранители своего народа, Полэрис. К нашим словам и поступкам предъявляются совершенно иные требования. Мы обязаны быть мудрыми во всём, что делаем, даже если это кажется несправедливым. — Я понимаю… — прошептал Полэрис. — Мы говорили им, что это просто сказки, но они не хотят нам верить. Отец поморщился. — А вот это, вероятно, моя вина. Я слишком густо переплел свои рассказы с легендами прошлого, которые люди знают. — Его лицо приняло задумчивое выражение. — Пожалуй, стоит записать эти истории в виде пьесы, чтобы народ понял: это лишь художественный вымысел. — А почему бы просто не сказать им прямо, что это сказки? — полюбопытствовал Полэрис. Разве это не решит проблему? Отец немного помрачнел. — После открытия Эламаэриса люди уже убедили себя, что я пророк. Так что когда я говорю: «Нет, я не знаю истинной истории мира и богов», мне не слишком-то верят, — в его голосе прозвучало сильное раздражение. — Впрочем, неважно. — Он тряхнул головой и, приобняв Полэриса за шею, вывел его из стойла. — Идем в кузницу. Но помни: то, что ты там увидишь, ты не имеешь права обсуждать ни с кем, кроме своих братьев, и то лишь с глазу на глаз. Лицо отца стало серьезным. — Думаю, пришло время научить тебя и твоих братьев кое-чему из того, что мне удалось познать. Полэрис странно посмотрел на него. Разве они и так не учились постоянно? Что же такого особенного в этой кузнице? Они спустились с холма к нижним замкам. Ночь была настолько светлой, что казалось, будто за занавесом из черного шелка скрыто сияние; им почти не нужны были факелы. Сев на своего пони, Полэрис вместе с отцом и гвардией отправился в город. Хотя Коринф в основном спал, кое-где еще мелькали люди, особенно возле таверн, но тишина в городе всё равно казалась непривычной. Особенно после того, какой суетой была наполнена жизнь в последнее время. От мастеров фарфора в центре до латников на плацу, от корабелов до кузнецов в порту — каждый был занят делом. Одни создавали горы товаров для купеческих кораблей, идущих во все порты Известного мира, другие трудились для галеонов — шили паруса, ковали петли или мастерили тысячи других мелочей. Мама говорила, что весть о новом доме зажгла в каждом огонь, желание стать частью чего-то особенного. Поэтому Коринф гудел от рассвета до заката. Только недавно прибывшие из Лиса вольноотпущенники держались особняком. Они еще привыкали ко всему — особенно мужчины, некоторые из которых уже успели нарушить закон. Но большинство трудилось вместе со всеми: готовили древесину для галеонов или работали на фермах, попутно обучаясь ремеслам для будущей жизни после «интеграции», как выражался отец. Полэрис слышал, что многие из бывших рабов хотели пойти в латники — неудивительно, ведь служба давала право на владение большими наделами земли в Эламаэрисе. Вскоре они выехали из города на мощеную дорогу к порту, а затем свернули на грунтовую тропу, ведущую к отцовской кузне. Еще на подходе послышался звон молотов. Когда они миновали ворота, глаза Полэриса округлились. За деревянными стенами он первым делом увидел Мизерагорна — его невозможно было не заметить. Дракон возвышался над всем и вся. Прямо перед ним стояла огромная круглая штуковина с рычагами-шестами и небольшим квадратным ящиком сбоку — неужели из жидкого камня? В другом конце двора находилось каменное здание, занимавшее добрую четверть пространства, и именно оттуда доносились удары молотов по стали. Возле здания чего только не было: какая-то лестница, которая, казалось, могла двигаться сама собой, и очень длинные лопаты с глубокими желобами на лопастях. Следуя за отцом к каменной круглой махине, Полэрис заглянул внутрь здания и увидел там работающих людей. — Там кузнецы, отец? — спросил Полэрис. Отец посмотрел на сына, а затем перевел взгляд на каменную постройку. — Да. Они работают с новой сталью, которую выплавили неделю назад, — ответил отец. Полэрис понимающе кивнул, но тут же нахмурился. — Но почему они работают сейчас, ночью? — Раз в неделю по ночам я заставляю их обрабатывать сталь, которую выплавляем мы с Мизерагорном, — терпеливо объяснил отец. — Я не хочу занимать всё их время этим моим проектом, да и лишние глаза мне здесь ни к чему. — О-о, — только и сказал Полэрис. Это звучало логично. Полэрис почувствовал руку на своем плече, и это его немного напугало. Он поднял глаза и встретил очень серьезный взгляд отца. — Ты будешь стоять вон там, — строго сказал отец, развернул Полэриса и указал на место подальше от Мизерагорна. Затем он снова повернул сына к себе: — И останешься там с сиром Дерреном, пока я тебя не позову. Понял? — Да, отец, — немного нервно ответил Полэрис. Суровость на лице отца чуть смягчилась, и мальчик почувствовал, как рука отца крепче сжала его плечо. — Хорошо. Теперь иди. Полэрис поспешил прочь, а сир Деррен последовал за ним. Мальчик стал ждать и наблюдать, как люди начали засыпать черный камень в круглую каменную штуку — «печь», как объяснил сир Деррен, когда принц спросил, как это называется. Прошло целое вечно, прежде чем они закончили, и Полэрис продолжал ждать, когда же что-нибудь произойдет. Он ждал. И ждал. Решив немного осмотреться, он заметил здесь нескольких членов гильдии алхимиков, включая человека, который, как ему показалось, был Дорлундом, заменившим Форорлана. Наконец Мизерагорн поднял голову — к огромному дракону подошел отец. Люди начали подтаскивать сундук, наполненный чем-то — «железным песком», как прошептал сир Деррен. Его поднесли к печи, которая, как теперь видел Полэрис, состояла из трех огромных колец, поставленных друг на друга. Печь подсоединили к какой-то штуке под названием «воздуходувка» — она нагнетала воздух в нижнее кольцо. Затем отец отошел от Мизерагорна и направился к печи. Отец откинул маленькую дверцу на квадратном ящике сбоку печи, а затем снова повернулся к Мизерагорну. Полэрис заметил, что движения отца стали какими-то странными, прежде чем тот что-то сказал дракону. Глаза Полэриса расширились от шока, когда он увидел, как Мизерагорн слегка выпрямился, его пасть приоткрылась, и между зубами зловеще замерцали синие угли. Полэрис почувствовал сильную руку на своем плече — в нем начала нарастать паника. — Простите, мой принц, но вы не должны двигаться, как приказал ваш отец, — сказал сир Деррен. — Но… — начал протестовать Полэрис, но сир Деррен покачал головой. — Ваш отец знает, что делает. Просто смотрите, мой принц. Всё, что Полэрис собирался сказать, оборвалось, когда он услышал рев драконьего пламени. Его голова повернулась так резко, что едва не слетела с плеч. Глаза мальчика округлились до предела, а рот непроизвольно открылся от изумления. Синее пламя Мизерагорна вырвалось из пасти, окрасив мир в оттенок, который был синее самого ясного и чистого неба. Но не это поразило его больше всего, и даже не то, что пламя Мизерагорна было гораздо слабее, чем мог бы выдать дракон такого размера. Нет, всё его внимание было приковано к отцу. Его отец сиял в окружении синего огня, словно раскаленный добела стальной слиток в самую темную ночь. Его руки двигались так, будто пламя Мизерагорна танцевало под их ритм. Языки огня направлялись в ящик печи, словно это были куски ткани, привязанные к нитям, а руки отца были руками кукловода. Полэрис был заворожен. Отец… Отец творил магию! Настоящую, истинную магию! Огонь трещал, и черный камень в печи тоже затрещал и начал светиться; спустя время верхняя часть печи тоже озарилась сиянием. Вскоре люди начали качать странные большие треугольные мехи — по три человека на каждом, двигая рукояти вверх-вниз, вверх-вниз. Полэрис во все глаза смотрел, как верхушка печи раскалилась досиня, и вскоре оттуда вырвались синие языки пламени. Люди карабкались по передвижным лестницам, подсыпая сверху черный камень, а затем начали сыпать в огонь железный песок. Вскоре Мизерагорн прекратил извергать пламя. Когда последние искры вошли в ящик, отец подошел к нему и закрыл дверцу голыми руками! «Он же должен был обжечься, верно?» — изумленно подумал Полэрис, прежде чем догадался, что это, вероятно, магия сделала отца неуязвимым для огня. Отец отступил от печи и вместе со всеми наблюдал, как после коротких пауз в пламя продолжали добавлять железный песок и черный камень. Синее пламя продолжало яростно гореть. Огонь был настолько высоким, что достигал половины роста отца, и Полэрис не мог оторвать от него взгляд. Он не понимал, почему пламя синее, но знал, что Мизерагорн имеет к этому прямое отношение. — Красиво, не правда ли? Полэрис вздрогнул и только когда поднял голову, понял, что это отец заговорил с ним. Отец смотрел на него с легким азаром, и Полэрис, глубоко вдохнув, на одном дыхании выпалил целую лавину вопросов. — Полэрис, постой, постой, дыши, — усмехнулся отец, положив руку на голову сына и ласково взъерошив его волосы. — Давай еще раз, но на этот раз по одному вопросу за раз. — С каких пор вы умеете творить магию?! — «И почему мы об этом не знали?!» Казалось, все остальные знали об этом: кузнецы, алхимики, гвардейцы… Все они видели магию отца, и только Полэрис никогда о ней не слышал! — Я знал, что могу колдовать, еще до твоего рождения, но учиться этому начал только после того, как ты появился на свет, — мягко объяснил отец, переводя взгляд на печь. — Я по крупицам собирал то, что знаю теперь, сын мой, и всё равно я знаю лишь малую часть. — В его голосе прозвучали странные нотки, но он тряхнул головой и снова посмотрел на Полэриса. — То, что ты видишь сегодня, — лишь испытания в попытке заново открыть то, что было утрачено много лет назад. — Валирийская сталь! — с благоговением прошептал Полэрис, снова глядя на печь. Боги, он уже представлял лица Нико и остальных, когда они поймут, что их безумные теории оказались правдой! — Я на это надеюсь, — сказал отец, и в его голосе послышался вздох. Полэрис посмотрел на него с замешательством, и отец пояснил: — Есть причина, по которой секрет валирийской стали утрачен, Полэрис. Все, кто умел ее создавать, погибли во время Рока. Ты ведь знаешь, что есть семьи, которые хранят свои секреты, как семья Венсингтонов хранит тайну своего особого фарфора? — увидев кивок сына, отец продолжил: — Так вот, валирийская сталь — то же самое. То, что я делаю сейчас, — это пробы и ошибки в надежде, что мне повезет и я нащупаю верный путь. — Как те эксперименты со стеклом, что вы проводили с мейстером Эдвином? — спросил Полэрис. Отец улыбнулся и кивнул. — Да, очень похоже, хотя это оказывается куда сложнее, — признался он. Полэрис выпрямился, стараясь казаться взрослее. — Я хочу помочь! — горячо и восторженно воскликнул он. Он хотел учиться магии и повелевать пламенем, как отец! — Когда станешь старше и сильнее, ты сможешь мне помочь, — сказал отец, но его лицо тут же стало серьезным. — Но я не позволю тебе учиться магии без моего присмотра или моего ведома, ты меня понял? — строго добавил он. Полэрис быстро закивал. Отец долго смотрел на него, прежде чем кивнуть в ответ: — Хорошо. Я сам несколько раз был на волосок от смерти, и только благодаря Семерым я не погиб из-за своего безрассудства. Мне сказочно повезло, Полэрис, так что не думай, что ты выйдешь из этого невредимым без меня. — Отец говорил тихо, но твердо, нежно коснувшись ладонью щеки сына. — Я не ослушаюсь вас, отец, — честно ответил Полэрис, потрясенный признанием отца о смертельной опасности. Отец долго смотрел на него, а затем притянул сына к себе и обнял. — Задавай свои остальные вопросы, Полэрис. Ждать, пока мы достанем сталь, придется долго. И Полэрис задавал вопросы до самой глубокой ночи. К рассвету пламя погасло. Спустя некоторое время люди начали подцеплять верхнее кольцо. Некоторые стучали молотками по стыкам, а затем рывком подняли кольцо. Его убрали в сторону, и на землю посыпалась пепельно-черная труха, которую рабочие тут же смели, прежде чем зацепить второе кольцо и повторить всё сначала. Когда подняли последнее, нижнее кольцо, Полэрис увидел, что лежало на земле среди пепла и светящихся жаром камней. Это напоминало каменное основание, вырезанное в форме приподнятого круга — видимо, именно на нем и стояло нижнее кольцо. Раскаленные камни подхватывали люди, которые спешно бежали к ведру, наполненному, по-видимому, водой, и бросали их туда. Полэрис видел, как над ведром поднимается густой пар. Он последовал за отцом, и его глаза расширились, когда он разглядел содержимое. — Животная кровь, — пояснил отец. Полэрис обернулся и увидел, что тот внимательно изучает его реакцию. — Каковы древнейшие слова нашего рода? — Пламя и кровь, — прошептал Полэрис, во все глаза глядя на ведро. На поверхности крови плавали странные разноцветные разводы, похожие на переплетающиеся нити. «Разве это нормально?» — гадал он. — Да… в этих словах заключено гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, сын мой, — сказал отец, прежде чем опустить руку в еще дымящуюся кровь и достать один из слитков. Затем он подошел к другому ведру, в котором действительно была вода, и окунул стальной «камень» туда, пока тот не очистился. Вернувшись, отец показал Полэрису сталь, которая, казалось, переливалась всеми цветами радуги — точь-в-точь как те нити в ведре с кровью. — Это валирийская сталь? — нерешительно спросил Полэрис. Отец улыбнулся вопросу, но покачал головой, и Полэрис почувствовал укол разочарования. — Это «почти-что-валирийская-сталь», — ответил отец с какой-то усталой усмешкой, но тут же стал серьезнее. — Она прочнее и тверже обычной стали, но далеко не так неразрушима, как истинная валирийская. — Нечто среднее, — нахмурился Полэрис. — Именно так. Полэрис посмотрел на отца с некоторым опасением: — Может быть, нужны заклинания? — осторожно предположил он. Это заставило отца рассмеяться. Он взъерошил волосы сына, на что Полэрис ответил раздраженным взглядом. Он ведь говорил серьезно! — Может быть, — к удивлению Полэриса, отец заговорил всерьез. Он задумчиво потеребил бороду, нахмурившись. — Я размышлял об этом, но пока не нашел ни единого намека на то, что заклинания — это истинная форма магии. — О-о, — только и вымолвил Полэрис, не зная, что на это ответить. Рука отца снова шевельнулась на его макушке, привлекая внимание. Мальчик поднял взгляд. — Иди к сиру Деррену. Мне нужно закончить дела с людьми, прежде чем мы вернемся домой и перекусим. — Да, отец, — послушно ответил Полэрис. Сир Деррен отвел его обратно к главным воротам. — Сир Деррен… — начал мальчик немного нерешительно. — Да, мой принц? — Как давно вы знаете, что отец владеет магией? — спросил Полэрис рыцаря. Сир Деррен, казалось, обдумывал ответ. — Уже несколько лет, мой принц, — ответил он, и Полэрис удивленно на него посмотрел. — О-о, — снова сказал Полэрис, не зная, о чем спрашивать дальше. К счастью, сир Деррен продолжил сам: — Однако я видел лишь то, как ваш отец работает с огнем. Не уверен, способен ли он на что-то большее. — Только с огнем? — полюбопытствовал Полэрис. — Только с огнем, мой принц. Я верю, что это нечто такое, что дается вашей семье от природы, — сказал сир Деррен, глядя на Полэриса с долей испытуемости. — Вы кажетесь разочарованным, мой принц. Глаза Полэриса расширились: — Я не разочарован! — быстро выпалил он. — Я просто думал… — Вы думали, что ваш отец может гораздо больше, — понимающим тоном произнес рыцарь, прежде чем покачать головой. — Возможно, ваш отец и мог бы, но он не станет. Полэрис в замешательстве нахмурился: — Я не понимаю. Сир Деррен снова посмотрел на принца: — Ваш отец ведь предупредил вас, чтобы вы не пробовали магию без него? — Полэрис кивнул. Сир Деррен продолжал, буравя его взглядом: — Ваш отец знает, что большая часть магии — зло и скверна в глазах Семерых. Именно поэтому он отказывается чернить свою душу той гнусной ворожбой, которой промышляют колдуны. Семеро даровали вашему отцу и вашей семье свое благословение, но у их благословения есть предел. Сир Деррен отвел взгляд. — Ваш отец знает: этот предел заканчивается там, где заканчивается то, что заложено в вашей крови от природы. — Пламя и кровь, — шепотом произнес Полэрис. — Пламя и кровь, — повторил сир Деррен. Эти слова надолго врезались в память Полэриса — они звучали в его голове и когда вернулся отец, и когда он уже был в форте, завтракая в кругу семьи.