The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 112 года от В.Э. — Цитадель — Старомест, Вестерос. POV Вейгона Таргариена Тихий стук в дверь вырвал его из мыслей; с губ сорвался беззвучный вздох досады, а пальцы крепче сжали перо. — Войдите, — резко бросил Вейгон. Его голос охрип от долгого молчания. Он с плохо скрываемым пренебрежением взглянул на открывающуюся дверь, которую освещали факелы, равномерно расставленные вдоль четырех стен. Прошло немало времени с тех пор, как кто-то осмеливался нарушить его уединение. Все прекрасно знали, что не стоит мешать ему, пока он занят сопоставлением разрозненных томов по астрономии и исправлением ошибочных теорий своих заблудших предшественников. Мальчишка — а это был именно мальчишка, решил он, прищурившись и едва различая черты стоящего в дверях из-за слабого зрения, — был невысокого роста, что обычно указывало на низкое происхождение. — Подойди ближе, парень. Вейгон смог лучше рассмотреть его, когда тот дошел до середины комнаты. Каштановые волосы, ни намека на растительность на подбородке. Совсем молодой — возможно, не больше шестнадцати именин. А может и старше: с простолюдинами, особенно городскими, всегда трудно сказать наверняка. Судя по одежде — добротной, поношенной, но не превратившейся в лохмотья, — Вейгон предположил, что малый из приличной семьи: может, сын купца или зажиточного лавочника. Его взгляд упал на звено тонкой цепи аколита. Серебро. Единственное звено. Целитель или тот, кто интересуется искусством медицины. Вейгон изучил парня внимательнее, а затем перевел взгляд на его руки, в которых тот держал конверт и небольшую деревянную шкатулку. Он отбросил любопытство по поводу содержимого, сосредоточившись на кистях рук. Тонкие, изящные — такие не принадлежат тому, кто привык к тяжелому труду или жизни с мечом и щитом. Это лишь укрепило его в мысли, что парень из горожан. — Архимейстер Вейгон, — почтительно произнес молодой аколит, и в его голосе послышались нотки нервозности. — Я… — Сколько тебе лет? — бесцеремонно перебил Вейгон, поймав испуганный взгляд парня. Он не мог разобрать, карие у того глаза, серые или цвета лесного мха. В его покоях было мало естественного света — во всяком случае, в это время. Свет из узкого оконца высоко справа был достаточен лишь по утрам, а пляшущее пламя факелов неприятно искажало цвета. — Во-восемнадцать именин, архимейстер, — Вейгон уловил в речи парня акцент простонародья Королевской Гавани. Вейгон негромко хмыкнул, глядя на всё более нервничающего юношу, после чего пренебрежительно отвернулся к своим записям. Впрочем, он заговорил вновь, лениво указав пером на дальний край стола. — Положи туда и немедленно уходи. Ты и так слишком долго меня отвлекал, — отрезал Вейгон. На этом аудиенция была окончена; он вернулся к своим мыслям и лишь краем уха услышал, как парень вышел. Спустя приличное время, доведя свои записи до логического завершения, он соизволил взглянуть на доставленное. Прошло двенадцать лет с тех пор, как он в последний раз получал письма — тогда это было послание от отца, просившего совета. И еще дольше, подумал он, беря конверт и с любопытством поглядывая на шкатулку, он не получал ничего объемнее одного листка. В этом же конверте явно скрывалось нечто большее. Он задумчиво повертел его в руках. На нем не было никаких пометок: ни печати, ни герба, ни адреса. Перочинным ножом он вскрыл тяжелый, плотно набитый конверт. — «Дражайший дядя…» — пробормотал он про себя, удивленно приподняв брови. Но он мгновенно понял, от кого это, еще до того, как дочитал до имени отправителя на последней из дюжины страниц. Его племянник, Эйгон. Бровь Вейгона дернулась от раздражения. Неприязнь, которую он питал к отпрыску Алиссы, всё еще была жива, хотя, стоит признать, со временем она заметно поутихла. Точнее, её вытеснило любопытство — любопытство, возникшее из наблюдений за тем, как племянник общался с его отцом. Старый Король, как знал Вейгон, был невысокого мнения о своих внуках, и всё же ценил советы Эйгона почти так же высоко, как советы самого Вейгона. Он отложил нож, на мгновение задумавшись. Удивительно, как несколько мимолетных встреч могут изменить восприятие, начисто стерев годы неприязни и презрения. Долгое время — с тех самых пор, как мальчишка оправился от какого-то таинственного недуга — он был сплошным беспокойством. Сначала — его внезапное и невозможное интуитивное понимание благородного искусства математики. Способность мальчика щелкать задачи и головоломки, которые со временем становились настолько сложными, что ставили в тупик даже архимейстеров. Эта легкость казалась насмешкой над годами упорного труда и прилежания самого Вейгона и его коллег. Затем выяснилось, что таланты мальчика не ограничиваются цифрами. Надежда на то, что дары парня имеют предел, сгорела дотла. Он помнил письма своего старого наставника Элисара, утверждавшего, что Эйгон мог бы стать одним из самых выдающихся архимейстеров, если бы пожелал. К раздражению Элисара, мальчик не выказывал к этому ни малейшего интереса. Весь этот природный талант, которым судьба так незаслуженно наделила отпрыска Алиссы, казалось, должен был пропасть впустую в Королевской Гавани — выгребной яме, где воинское мастерство и удачное происхождение ценились выше остроты ума и достижений. Парень будет чахнуть и вянуть в этом дворе, думал тогда Вейгон, оставаясь неважным младшим сыном — потерянным, бесцельным, не понимающим, что в Цитадели от него было бы больше проку, чем от третьего сына с посредственным умением махать мечом. Лицо Вейгона слегка исказилось. Его скудоумная родня, особенно Бейлон, неверно истолковали его неприязнь и начали использовать интеллект мальчика как оружие против Вейгона. Они раздулись от гордости и самодовольства, видя, что их порождение хвалят так же часто, как когда-то самого Вейгона, при этом парень был обучен оружию и общителен… по крайней мере, в сравнении с самим Вейгоном. Его немало позабавило, когда дошли вести о том, что фасад придворной любезности окончательно рухнул к тому времени, как парень покинул Вестерос вместе со своей сестрой Гейль. Он тихо хмыкнул. И вот теперь мальчик совершил нечто выдающееся, открыв земли далеко на западе — подвиг, которого не совершал никто за всю историю. Конечно, в Цитадели хватало скептиков. Те, кто заявлял, что достижение еще не подтверждено Конклавом, сравнивали это открытие с мифами о Сером Короле. Но это было лишь жалкое мнение, особенно когда стало известно, что большая часть Коринта отправилась в те земли, включая его сестру и её детей. Это было мнение, рожденное отчаянием, презрением и завистью. Никому из этих аколитов и архимейстеров не нравилось, когда знатный лорд совершал нечто великое без участия длинных пальцев Цитадели. «Хотя, возможно, их желчь вызвана еще и тем, что этого добился Таргариен», — сухо и цинично подумал он. Он тряхнул головой, прогоняя горькие мысли. И всё же, рассуждал он, возвращаясь к прежним раздумьям. Он догадывался, что этот успех связан с тем, на что намекал его отец во время тех встреч с племянником. Он был уверен: главной причиной, по которой отец так выделял Эйгона, было то, что тот был сновидцем. — Это начало? — спросил Джейхейрис, глядя в окно. — И нет, и да, — неуверенно ответил Эйгон. Ответ удостоился пронзительного неодобрительного взгляда. — Нет — в том смысле, что вопрос с Веларионами на этом закрыт. Но да — потому что на Визериса будут давить, требуя наследника мужского пола, — сказал Эйгон. — Будь то со стороны двора или всего королевства, — добавил он. Отец не соизволил ответить на расспросы, которые Вейгон адресовал ему — к величайшему раздражению последнего, — заявив, что дело решено, и Вейгону не стоит забивать голову делами королевства, от которых он «так умело самоустранился». Однако время позволило ему медленно собрать мозаику воедино, особенно в последние годы. Вопрос престолонаследия. Оглядываясь назад, теперь он яснее понимал решимость отца видеть на троне именно Вейгона. Только обещание публично опозорить отца в случае назначения наследником заставило того прекратить попытки. Вейгон беззвучно вздохнул. Теперь, когда он понял, что именно терзало его отца, он яснее осознавал груз наследия, лежавший на его плечах. Визерис сеял семена кризиса, который разорвет королевство на части куда сильнее, чем это когда-либо делал спор о престолонаследии между Веларионами и Таргариенами. Визерис никогда не был самым острым умом, но он был самым дружелюбным, миролюбивым и любимым из оставшихся мужчин дома Таргариенов. Он мог бы стать достойным преемником «Миротворца». Но даже Вейгон не мог ожидать, что тот окажется глупцом, сеющим раздор вместо мира; человеком, которому выпала простейшая задача в самые спокойные времена для правления, но который не справлялся со своим долгом и не видел, что сам — совершенно напрасно — сеет семена гражданской войны, потакая дочери! Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли; мысли о том, что его отец был бы в ярости от иронии происходящего. Еще один признак скудоумия, столь распространенного среди его родичей. Любовь, похоть и самодовольство сгубили многих его братьев и сестер, и, похоже, это проклятие нашло благодатную почву и в следующем поколении. И все же. Не в этом ли крылась причина, по которой Эйгон так упорно настаивал на том, чтобы «власть короля» оставалась незыблемой? На том, что Великий совет должен рассматриваться лишь как совещательный орган, а не источник обязательных указов? Надеялся ли он, что авторитет Визериса поможет избежать кризиса престолонаследия, который неизбежно вспыхнет, стоит тому испустить дух? Если причина была в этом, то Эйгон был наивен — а он сомневался, что парень, построивший торговую империю на открытии качественного стекла, был наивен. Оглядываясь назад, он мог предположить, что все шаги, предпринятые его племянником с тех пор — поиски дома где-то в другом месте, — делались с оглядкой на грядущую междоусобицу. Вейгон держал уши востро, прислушиваясь к новостям о племяннике, и узнал о соглашении с принцем Летних островов: это было временное пребывание, а не постоянное жительство, что могло означать лишь одно — в конечном итоге они отправятся куда-то еще. Основание Эламаэриса и последующее переселение без всякой связи с Королевской Гаванью ясно давали понять: у Эйгона нет интереса возвращаться в Вестерос. Но зачем тратить столько усилий на постройку кораблей нового типа, на исследование опасных вод, погубивших бесчисленное множество моряков за тысячи лет, когда в распоряжении мощное королевство, безопасность и «почетное» место подле правителя — его прощающего и миролюбивого брата? Да еще и с землями, которые он мог бы получить, пожелай он того? Было несложно прийти к выводу: кризис престолонаследия обернется катастрофой, и Эйгон не желает в этом участвовать. Ни сам, ни его семья. «Да…» — подумал он. С этой точки зрения, показывающей, что Эйгон оправдывает унаследованный потенциал, его мнение о племяннике значительно изменилось. Впрочем, лишь слегка. Хотя в том, как он использовал свои дары, интеллект и драконьи сны, была мудрость, его решения также говорили о безжалостном эгоизме. Не было никаких признаков того, что Визерис хоть что-то знает о драконьих снах Эйгона. Не было причин не делиться ими с Визерисом, если только Эйгон не видел в этом какой-то выгоды для себя. Какого рода это был ущерб, Вейгон не мог до конца понять. Он мог только гадать. Либо Визерис не поверил бы, что у Эйгона есть пророческие сны (в чем Вейгон сомневался, так как отец верил Эйгону, а он знал отца достаточно хорошо, чтобы понимать: тот не поверил бы без веских доказательств), либо Визерис не внял бы предупреждениям (что вполне возможно), либо — худший вариант — Эйгон стремился использовать кризис в собственных интересах. Последние два варианта были наиболее вероятными. Трон в Королевской Гавани заставлял многих зеленеть от зависти, и он не удивился бы, если бы Эйгон поддался его соблазну. Хотя… существование Эламаэриса мешало этой теории. Его удаленность… нетронутость и плодородие этих земель, размером в два Простора. К тому же, размышлял он, лишение Эйгона наследства стало бы серьезным препятствием для легитимности его коронации, будь это его целью. Вариант, что Визерис не внял предупреждениям, был возможен… но Вейгон относился к нему скептически. Визерис был человеком, пожалуй, легкомысленным, но не тупицей. Даже он понял бы, что нельзя игнорировать предупреждения из драконьих снов. В конце концов, само их выживание когда-то зависело от таких пророчеств… Конечно, оставался случай, что Эйгону просто было плевать на Визериса. Он считал это вполне вероятным. Как и другой его брат, Деймон, Эйгон не был прощающим человеком и помнил обиды. Обиды, ради которых он готов был даже пойти войной — если верить недавним слухам о том, что его младший племянник готовится к войне с Миром из-за нанесенных оскорблений. Это лишь подтверждало мысль о том, что Эйгон не простил Визерису старые, куда более серьезные обиды. Он достаточно слышал от отца о том, что история с сестрой вбила клин между старшим и младшим братьями. Он покачал головой. За последнее десятилетие он ловил себя на том, что думает о семье всё чаще — гораздо чаще, чем за предыдущие десять лет. Он вернулся к письму. «Дражайший дядя Вейгон Таргариен, Архимейстер Цитадели. Зная вас так, как я вас знаю — а я признаю, что знаю вас не так хорошо, как племянник должен знать дядю, — я не сомневаюсь, что вы уже догадались, кто к вам обращается. Буду прям. Мы оба знаем, что вы предпочитаете краткость и конкретику. Вы нужны мне, дядя. Я хочу, чтобы вы приехали в Эламаэрис и помогли основать несколько институтов, посвященных знаниям, исследованиям и обучению». Вейгон хмыкнул. С чего бы ему бросать всё и переезжать в колонию в джунглях у черта на куличках, которую придется обустраивать десятилетиями? «Прежде чем вы в презрении порвете это письмо, не дочитав до конца, сочтя это предложение нелепым и недостойным вас, прошу — не делайте этого». Вейгон прищурился, но продолжил чтение. «Откройте шкатулку, приложенную к письму, и зацепите дужки за уши так, чтобы выемка оправы легла вам на переносицу». Вейгон покосился на шкатулку. Его подмывало прочитать следующую страницу письма сразу, но он сдержался. Почти. Он открыл шкатулку и обнаружил внутри еще одну, поменьше, среди деревянной стружки. Открыв её, он с интересом увидел странное приспособление, лежащее в своего рода форме из необычайно мягкого материала. «Что это за материал?» — удивился он. Отложив этот вопрос на потом, он осторожно извлек устройство. У него были две дужки на шарнирах и два круглых куска стекла посередине, вставленных в железную оправу с выемкой, идеально подходящей для носа. Оправа была тонкой работы, отметил он, ощупывая металл — идеально гладкий, без вмятин, которые неизбежно остаются, если придавать форму молотом. Он взглянул на круглые стекла. Было очевидно, для чего они предназначены… Он надел их на лицо, и его глаза широко раскрылись. — Вижу… — ошеломленно пробормотал Вейгон, оглядываясь по сторонам. Теперь он видел всё четко. Прошли годы с тех пор, как он видел мир с такой ясностью, и только сейчас он осознал, как сильно зрение подводило его всё это время. Он снова посмотрел на письмо и обнаружил, к своему разочарованию, что четкость не распространилась на чтение. Он слегка наклонился и понял: хотя очки не вернули ему способность читать с прежнего расстояния, они немного помогали. Тем не менее, устройство лучше подходило для того, чтобы смотреть вдаль. Он снял приспособление с лица, подавив желание тут же надеть его обратно, и аккуратно уложил в маленькую коробочку. Это нужно изучить! Он не мог поверить, что Цитадель упустила столь простое применение существующих технологий! Он прищурился, глядя на стопку листов. Этот его племянник… Вейгон почувствовал, что его неприязнь к Эйгону растет, но… внутри боролись противоречивые чувства. Он отложил окуляры и начал читать следующую страницу. «Я не уверен, идеально ли подходят эти очки для чтения вашим глазам. В конце концов, это целая наука, ведь нет двух одинаковых пар глаз. Если вам интересна научная сторона вопроса, то, вкратце: очки для чтения ничем не отличаются от подзорных труб («Дальнозоров»), хотя, как вы, несомненно, догадались, они адаптированы специально под глаза. На самом деле, как вы хорошо знаете, глаза могут портиться с возрастом, но не потому, что они «устают» или «изнашиваются» со временем. Это заблуждение. Вы должны понять одну вещь: глаза устроены так же, как и подзорные трубы. Структуры, отвечающие за зрение в глазах, имеют форму, схожую с линзой подзорной трубы — вогнутую. Когда свет попадает в глаз, он проходит через материал, который я и мои ученые решили назвать «роговицей» — она действует как дверь или окно, через которое должен пройти свет, чтобы сформировалось зрительное восприятие». «Этот свет преломляется так же, как свет в твоих очках или дальнозорах, и это помогает глазу фокусироваться. Внутри глаза есть еще один слой ткани, который работает вместе с «роговицей», чтобы усилить фокус. Свет фокусируется на «сетчатке», другом слое глаза, который преобразует зрительное восприятие во что-то иное — мы подозреваем, что именно это позволяет разуму осознать увиденное». Вейгон прервал чтение, обдумывая эти слова. Он мало что смыслил в вопросах плоти — люди всегда были ему неинтересны, и это безразличие распространялось и на их тела, — поэтому он не мог адекватно судить о верности этих суждений. Но… он знал астрономию. Он знал дальнозоры, знал, как они работают и как искривляют свет. Это был один из открытых вопросов в Цитадели, наряду с тем, как свет преломляется в драгоценных камнях, алмазах и стекле. Существовали гипотезы, но ни одна не была принята Конклавом как окончательно доказанная. И думать, что Эйгон и его ученые продвинулись так далеко в вопросах устройства глаза, света и линз… Он был настроен скептически, мягко говоря. И все же… Он снова посмотрел на маленькую шкатулку. Доказательство было здесь. Кульминация их исследований. Он продолжил чтение. «Мы обнаружили, что глаза тех, чье зрение ухудшилось, часто стареют по-разному, что делает создание стандартных очков делом весьма хлопотным. Лучшее, что мы придумали — это способ «проверки» ухудшения зрения, который, разумеется, требует личного присутствия человека».* Вейгон хмыкнул, с долей иронии глядя на страницу. Какое коварство… «В любом случае, если вы решите переехать, дочитав это письмо до конца, вы, разумеется, получите пару, которая идеально подойдет именно вашим глазам. Я уверен, вы уже осознали: я приглядывал за вами достаточно пристально, раз узнал о такой деликатной подробности, как ваше слабеющее зрение». «Да… разумеется», — подумал Вейгон с дурным предчувствием. Он никому об этом не говорил. Неужели это было так заметно? Он даже не подозревал, что за ним следят… тем более племянник, от которого он, честно говоря, никогда не ожидал ничего увидеть, услышать или прочитать. Племянник, у которого явно есть агенты в Цитадели, размышлял он, вспоминая того коричневоволосого мальчишку. Это… тревожило. Так же, как тревожила мысль о том, что за ним могут наблюдать и другие. Он считал себя давно забытым королевством. Даже в Цитадели его знали, да, но никто не обращал на него внимания; с ним консультировались лишь тогда, когда нужно было избрать Сенешаля или Великого мейстера. Он уставился на письмо. Эйгон был хитер, это точно. И Вейгон гадал, какие еще интересы у того остались в Вестеросе, если он так пристально следит за давно забытым человеком, пусть и сородичем. «Не бойтесь, дядя». Его брови дернулись, но он продолжил читать, подавляя раздражение. «Сомневаюсь, что многие уделяют вам столь пристальное внимание. Вы превосходно умеете держать дистанцию. Тем не менее, эти очки — если быть абсолютно честным — незначительное изобретение по сравнению с теми исследованиями и разработками, которые веду я, мои ученые и другие мудрые мужи. В грядущие десятилетия и века Эламаэрис станет центром знаний, маяком в мире, погруженном в невежество. Это не бахвальство, дядя. Это станет реальностью. За те несколько лет, что я работаю со своими учеными — а у некоторых из них умы для определенных областей развиты лучше моего, — мы установили множество теорий и объективных истин об устройстве природного мира. Некоторые из них воплотились в изобретениях: очках или галеонах — огромных кораблях, построенных на научных принципах, которые сделали возможным путешествие на Запад. И это лишь малая доля того, что появится в ближайшее десятилетие. Меньше чем за несколько лет мой народ добился большего, чем Цитадель за последние пятьдесят лет. А за столетие он превзойдет достижения Цитадели за всё её многотысячелетнее существование». Вейгон смотрел на страницы со скепсисом. Цитадель была фундаментом Вестероса на протяжении тысячелетий. Сквозь историю, сквозь идиотские и бессмысленные войны Цитадель выстояла. Чистой воды высокомерие — верить, что эти воображаемые центры обучения могут вытеснить Цитадель как оплот знаний в Известном мире. Центры, которые не существуют нигде, кроме как в чьем-то воображении! «Несомненно, вы будете сомневаться. Вы отмахнетесь. Вы сочтете это бормотанием заносчивого юнца, одурманенного своими успехами. Я лишь отошлю вас к четырем страницам перед финальным листом этого письма, чтобы помочь вам понять истинность моих слов и видение будущего, которое я предвижу». Вейгон молча перелистнул на эти четыре страницы. Его глаза сузились, когда он увидел первую, но по мере чтения прищур исчез. Напротив, его глаза расширялись всё сильнее и сильнее, а рот слегка приоткрылся. Первая страница представляла собой систематическое исследование линз, «оптики» и преломления. Геометрия здесь использовалась для описания поведения света, а геометрические диаграммы связывали теорию с практическим применением — он не сомневался, что именно это использовалось при создании очков. Вторая страница была не менее шокирующей, хотя он понимал её с трудом. Потребовалось время, чтобы осознать: это был новый вид итерационного математического метода для решения задач. Третья и четвертая страницы были менее революционными, чем первые две, но по-своему впечатляли: третья детально описывала науку, стоящую за феноменом радуги — «атмосферную» рефракцию, а четвертая излагала теорию взаимной выгоды в торговле вместе с концепцией «торговой политики». Вейгон откинулся на спинку кресла, глядя на страницы, и просидел так довольно долго. Первые два открытия были поразительны. И, оглядываясь назад, он был еще больше поражен тем, что такие открытия не были сделаны в Цитадели. Фундамент был заложен. Знания для этих открытий были под рукой. И все же… Именно Эйгон и его ученые делали эти открытия, находили эти связи. «Мои люди плавали далеко и широко. От Ленга до всех городов на пути к Браавосу. И среди монет, богатств и товаров, которые привозили мои купцы, были также фолианты и тексты всех видов — тысячами, и с каждым днем их становится всё больше. Крупицы знаний, уникальные для этих культур и народов. Мудрость, математика и альтернативные идеи, неизвестные Вестеросу. И именно это принятие мудрости и знаний разных народов лежит в основе того, как мой народ находит новые идеи и новое понимание, черпая их из множества источников. Среди моих людей есть ии-тийцы — мужи, переводящие труды философов, живших еще до Гарта Зеленого Рукава, что дает свежий взгляд на жизнь и культуру. Среди моих людей есть те, кто может формулировать и выражать принципы природного мира с легкостью, превосходящей мою собственную. И, подобно корням дерева, эти формулировки разветвляются в новые идеи, новые способы мышления и экспериментов. Среди людей, которых я называю своим народом, гибкость ума стоит в центре нашей идентичности. Цитадель — центр знаний, да, но это застывший, неизменный институт, который к тому же является политическим инструментом. И хотя в Цитадели можно учиться, происхождение там значит больше, чем интеллект. На момент написания этого письма большинство архимейстеров — родичи лордов Простора, законнорожденные или бастарды. При этом существуют сотни, если не тысячи аколитов из других мест. Когда большинство архимейстеров происходят из одного региона, нужно критически оценивать заслуги, по которым их выбирают. Когда институт становится местом политики, он перестает быть местом, где поиск знаний является главной целью. Он становится местом, которое скорее использует и контролирует знания для продвижения чьих-то интересов, дела или просто личных целей». Его бровь дернулась от этих комментариев. Оставив в стороне вопрос о том, как Эйгон мог знать внутреннюю кухню Цитадели (ему нужно было снова найти того мальчишку), в его словах была правда. Вейгон недовольно поджал губы. Он мог признать, что не был самым… общительным человеком на свете. Он ненавидел Красный Замок и его обитателей, особенно мальчишек своего возраста — всяких Корлисов и прочих знатных наследников, что вились вокруг его старших братьев. Сестры тоже были постоянным источником раздражения, хотя во многом из-за того, что отец с матерью так упорно пытались сосватать его с одной из них. Тщеславная и невыносимая Визерра. Самодовольная и жестокая Сейра. Скудоум-… простодушная Даэлла. Вейгон поджал губы, вздохнул и покачал головой. Он не мог поладить даже с семьей. Когда-то он думал, что найдет родственные души среди таких же, как он — тех, кто питал страсть к знаниям. Он жестоко ошибался. Да, у него было много общего с аколитами и мейстерами в плане науки, но за пределами академических стен не было ничего. Не то чтобы он особенно нуждался в общении или искал его, но общность интересов, как выяснилось, играла огромную роль в социальной динамике Цитадели, особенно внутри Конклава. Его просто предоставили самому себе. Никто не просил его обучать студентов или принимать экзамены у аколитов и новичков, чтобы те могли заслужить свои звенья. Порой, в моменты раздумий, он задавался вопросом: «заработал» ли он свои ключи, кольцо и жезл в их глазах по-настоящему, или же они просто чувствовали давление, отдавая титул архимейстера сыну Джейхейриса? Возможно, не будь он сыном короля, а обычным драконьим отпрыском, они бы обрекли его на вечное ученичество, как и многих других. Ведь было немало аколитов, демонстрировавших куда более глубокое знание предметов, чем некоторые архимейстеры, — и все они были родом не из Простора, а в большинстве своем с Севера, из Речных земель или Дорна. Его лицо исказилось от неудовольствия. Он принимал эту предвзятость и раздражающую политику как данность; в этом была доля правды, но он не считал, что это тормозит развитие Цитадели так сильно, как внушал Эйгон. В любом аспекте человеческого существования всегда будут предубеждения и политика. Таков порядок вещей. И дело каждого — повернуть обстоятельства в свою пользу. Если им, конечно, не плевать. Он продолжил чтение. «И именно это всегда будет мешать Цитадели достичь тех высот, на которые она способна. В Эламаэрисе и его центрах обучения такой проблемы не будет. Главная причина в том, что знания будут открыты для всех. Вы можете спросить, чем это отличается от Цитадели. Ответ таков: знание и обучение станут самой тканью жизни Эламаэриса. В каждом городке, каждой деревне и каждом городе по закону будет введено обязательное школьное обучение для детей в возрасте от четырех до шестнадцати именин. Школа потребует от детей посещения как минимум четырех часов уроков, где они будут учить грамоту, счет и философию. Конечно, лишь немногие продолжат путь в высшие центры образования — сыновья чаще всего наследуют ремесло отцов, — но те немногие, кто решит идти дальше… Они будут высокообразованны, открыты новым идеям и компетентны. Именно эти люди станут фундаментом исследований и разработок в Эламаэрисе на десятилетия и века вперед». Вейгон уставился на письмо так пристально, что со стороны могло показаться, будто он пытается прожечь в пергаменте дыру. То, что предлагал Эйгон, было безумием. Он никогда не слышал о подобном — открыть «школы» для всех, для крестьян и детей неграмотных. Одна только мысль о том, какой эффект это произведет на Цитадель… это оставит аколитов без средств к существованию! Кому понадобится нанимать человека, чтобы прочитать или написать письмо, если их дети или они сами смогут это сделать? Финансы Цитадели поют романсы, пытаясь прокормить аколитов, и ей придется выжимать больше золота из лордов, из Хайтауэров и короля. Это обернется катастрофой. И всё же… Идея его заинтриговала. Сама мысль о доступности образования для всего населения была любопытной… и чреватой проблемами. У простолюдинов есть свое место в обществе. Они пашут поля. Они работают в шахтах. Они — те винтики, что скрепляют королевство воедино. У них есть свое предназначение. Даже в Эссосе, при всём их рабстве, структура была схожей: рабы занимали эту нишу. То, что предлагал Эйгон, изменило бы саму динамику этого устройства. Он не мог вообразить, как это будет выглядеть на практике, мог лишь поверхностно предполагать, и не знал, как Эйгон планирует решать сопутствующие проблемы. «Учреждения образования будут финансироваться моим золотом и налогами Эламаэриса. Ученые будут иметь мощный стимул искать практическое применение своей работе. Кроме того, за доказанные теории и открытия будут полагаться денежные призы и награды. Надеюсь, вы начинаете понимать, что именно я предлагаю и какие социальные последствия это повлечет для ученых и народа в целом. В Эламаэрисе одаренные умы будут цениться так же высоко, как те, кто совершает рыцарские подвиги или одерживает победы в битвах и на турнирах. В Эламаэрисе, дядя, ваши достижения будут значить столько же, сколько достижения рыцаря». Вейгон приподнял брови, и его губы дрогнули в слабой усмешке при мысли о мейстерах — или «ученых», как называл их Эйгон, — соревнующихся друг с другом, как рыцари на турнире, за главный приз. Как ни странно… это была не самая плохая идея. Сейчас большинство мейстеров искали признания лишь в количестве выкованных звеньев. Довольно бесполезное и эгоистичное занятие. Какая разница, семь у тебя звеньев или три? Важен вклад, который… признаться, был куда менее существенным, чем ему хотелось бы. «Что подводит меня к еще одной, менее важной причине, по которой я хочу видеть вас в Эламаэрисе. У вас есть звенья по Алхимии, Астрономии, Математике, Экономике и Высшим Тайнам. Без сомнения, вы — один из лучших умов Вестероса. И, без сомнения, вы тот, кто понимает устройство такого научного центра, как Цитадель, до мельчайших деталей, ведь это ваш дом на протяжении тридцати лет. Ваши навыки, ваша страсть к познанию и ваш ум — всё это будет бесценно в первые годы становления наших институтов. Вас также ждут десятки тысяч книг и фолиантов вековой давности, которых не видел ни один глаз в Вестеросе — их нужно систематизировать и изучить. Да, потребуются годы, даже десятилетия, чтобы центры окрепли и расцвели, но ваше влияние останется в самих камнях этих зданий и через тысячу лет. Наследие, достойное такого человека, как вы. Не делайте выбор сейчас, дядя. У вас будет время решить, принимать ли мое предложение. Если вы еще не в курсе, в данный момент я веду войну в Заливе Работорговцев». Брови Вейгона поползли вверх. Залив Работорговцев?! Подумал он с недоверием. Какого черта он воюет в этой выгребной яме?! Он читал дальше, но, к его великому разочарованию, объяснений по поводу этой семижды проклятой войны с Заливом не последовало. «Я не вернусь в Эламаэрис еще два-три года, хотя полагаю, что отправлюсь туда после свадьбы Деймона… точнее, свадьбы Бейлона и Рейниры. Знания, которые я вам передал — теперь ваши, и вы вольны распоряжаться ими как угодно. Захотите ли вы поделиться ими, чтобы возвысить свое положение, или оставите при себе — решать вам. Считайте это подарком от племянника дяде. В конце концов, именно поэтому я… так открылся перед вами. Не сомневаюсь, у вас много мыслей о том, как это письмо попало к вам. При всей моей незаинтересованности в делах знати Вестероса, я кровно заинтересован в семье — семье, частью которой являетесь и вы, несмотря на вашу неприязнь к ней (которую я вполне могу понять). Знайте, вы не забыты, дядя. Ни мною, ни вашей сестрой, которая рассказывает о своем умном брате нашим детям. Я знаю, что вы не склонны к сентиментальности, и, возможно, я ошибаюсь в своих оценках, но я не верю, что вы настолько привязаны к одиночеству, как пытаетесь показать. Таргариен, оставшийся один в мире — это ужасно, дядя. И я надеюсь, вы решите приехать в Эламаэрис, строить центры знаний вместе со мной и моими сыновьями, один из которых очень похож на вас. Я надеюсь, вы обретете покой среди людей, которые примут вас таким, какой вы есть, и будут уважать вас за то, на что вы способны. Так, как должны были уважать ваши братья, дядя. Искренне ваш, Эйгон Таргариен из Эламаэриса». Вейгон откинулся на спинку кресла, сжимая в руке письмо. На его лице застыло задумчивое выражение. Он устало перелистнул страницу просто так, без цели, но, обнаружив там приписку, расширил глаза и вчитался. «PS: У моих поступков — прошлых, настоящих и будущих — есть множество причин, и все они ведут к одному источнику. Источник, о котором вы могли догадаться, но уверяю вас, дядя — вы далеки от истины. Возможно, однажды, если мы встретимся в Эламаэрисе, я поделюсь этим секретом и своими мотивами с вами…» — Хитрый ублюдок, — проворчал Вейгон, прежде чем вздохнуть и снова откинуться на спинку. Лист упал на стол. Сыграть на его любопытстве к Эламаэрису, раздуть значимость его «наследия», воззвать к семье… — «Таргариен, оставшийся один в мире — это ужасно…» — пробормотал Вейгон и хмыкнул. Подобная сентиментальность наверняка бы подействовала на его братьев и сестер. И все же этот призыв к его любопытству, к тайнам, которые мог хранить Эйгон… почему отец доверял словам Эйгона, который, по сути, был еще ребенком… Это задело за живое. Действительно, хитрый лис. Следующие несколько дней Вейгон провел в поисках того коричневоволосого мальчишки и, наконец, выследил его одного и загнал в угол. Нервозность и проблеск страха в глазах парня были любопытны. Почему? — Кто ты такой, мальчик? — резко спросил Вейгон, буравя взглядом восемнадцатилетнего юношу. — Меня зовут Раймонд, архимейстер, — парень испуганно озирался, стараясь говорить как можно тише. Было очевидно: этот разговор — последнее, чего он хотел в жизни. — Нет фамилии? — Нет, архимейстер, — признал Раймонд. Вейгон подозрительно прищурился. Парень поспешно добавил: — Я просто из простонародья Королевской Гавани. — Твои родители? — допытывался Вейгон. — Чем они занимаются? — Отец умер год назад. Мать — кожевница. Она оплатила мое обучение, — ответил Раймонд. Вейгон заинтересованно наклонил голову. Это было странно. — Как долго ты здесь? — Пять лет, архимейстер. «Пять лет… 107 год от В.Э. …» — У тебя есть братья или сестры? Раймонд выглядел ошарашенным и даже напуганным. Его взгляд метался по сторонам, он будто был готов сорваться с места при малейшем шорохе. — Архимейс-… — Отвечай на вопросы, парень, если тебе дорога жизнь, — отрезал Вейгон сурово и жестко. Мальчик тяжело сглотнул и прерывисто кивнул, его плечи поникли. — Четверо, архимейстер. Три сестры и брат. Все младше меня. Вейгон не знал точно, сколько зарабатывает кожевница, но явно не столько, чтобы отправить сына в Старомест и содержать еще четверых детей. — Твоя мать не могла потянуть такие расходы на заработок кожевницы, — блефанул Вейгон. Он лишь предполагал, но чутье подсказывало, что он прав. — Твоя мать, должно быть, торгует собой. — Моя мать…! — Раймонд вспыхнул от негодования, даже гнева, но ярость быстро сменилась страхом. Его глаза расширились, он заставил себя успокоиться, но в голосе зазвучал холод. — Моя мать не шлюха. Она не продает себя, чтобы платить за что бы то ни было! — Тогда объясни мне, как ты, сын кожевницы, оказался здесь. Объясни, почему ты приносишь мне вещи, к которым тебе и приближаться-то не положено, — Вейгон сверкнул глазами. Парень запаниковал, заметив, что в их сторону кто-то идет. Вейгон поджал кубы и снова взглянул на мальчика. — Иди за мной, — бросил он и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Вскоре они оказались в закрытой каморке, предназначенной для новичков, но пустующей — воздух там был затхлым, и человек быстро начинал потеть в такой духоте. — Объясняй! — Клянусь, архимейстер, я не знал, что в письме или в той коробке! — Раймонд заговорил быстро и сбивчиво; по его панике было ясно — не лжет. После очередного тяжелого взгляда Вейгона плечи парня опустились. — Пожалуйста… вы не должны никому рассказывать, — взмолился он. Вейгону хотелось хмыкнуть. Как будто он собирался бежать к Конклаву. Ему вовсе не улыбалось подвергать себя допросам. Упаси боги, они еще потребуют отдать письмо и очки. — Клянусь, я не выдам того, что ты мне скажешь, или того, что ты сделал, — пообещал Вейгон, и это немного успокоило мальчика. — Моя мать… — лицо Раймонда исказилось от внутренних противоречий. — Было трудно. Когда отец умер — мне тогда было десять, — младшим не было и пяти. Отец был плотником на верфях, умер от лихорадки. Мама едва сводила концы с концами. Становилось совсем плохо. Его выражение лица изменилось, будто он пытался уложить в голове какую-то истину. — Но однажды всё изменилось. Мама будто ожила. Я это хорошо помню. Впервые она выглядела как прежде. Сказала, что нам больше не нужно беспокоиться о монете. Что она нашла способ прокормить семью и… — Раймонд криво усмехнулся, — и нашла способ обучить меня грамоте и отправить в Цитадель. Чтобы я стал целителем — в Королевской Гавани это хлебное место. — И этот… «способ», — Вейгон сделал паузу, — как он связан с тем, что ты принес мне письмо и шкатулку? Раймонд помрачнел, выглядя совершенно побежденным. — Мама сказала… что иногда ей придется просить меня об одолжениях. — Он заколебался, но всё же договорил: — Это… был её долг. Она призвала меня исполнить его. Затем Раймонд объяснил, что мать направила его в определенный квартал Староместа, и именно там ему вручили письмо и коробку. — Что еще ты делал? — спросил Вейгон, поджав губы. Раймонд поспешно затряс головой. — Клянусь, это первый раз, когда я сделал что-то в стенах Цитадели! — Вейгон впился в него взглядом. — Клянусь, истинная правда! Вейгон ему поверил. Парень был слишком напуган для искусной лжи. — Но ты выполнял другие поручения? Не связанные с Цитаделью? Раймонд замялся, но после очередного грозного взгляда сдался. Как выяснилось, его посылали лишь один раз. Пустяк: помочь оправиться после родов одной безвестной беременной шлюхе, которую Раймонд больше никогда не видел. Вейгон задумчиво прикусил губу. Он сомневался, что шлюха была «безвестной», как считал Раймонд. И уж тем более он сомневался, что бастард, которого она носила, был не важен… скорее наоборот. Насколько важен — сказать трудно. Бастардам редко придавали значение, особенно тем, что рождены в борделях. — Как долго ты шпионишь за мной? — сухо спросил Вейгон, отбрасывая мысли о шлюхе. Глаза Раймонда полезли на лоб. Он затряс головой прежде, чем успел вымолвить слово: — Я никогда не шпионил за вами, архимейстер! Клянусь честью! «Что ж, вот и ответ», — подумал Вейгон. В этой схеме Эйгона был как минимум еще один человек. Скорее всего, несколько. Он сильно сомневался, что этому парню доверили бы что-то важнее лечения шлюх или доставки писем. Он был слишком болезненно искренним. — Пожалуйста, не говорите никому, — прервал его мысли Раймонд. Он выглядел террифицированным. И не зря. Он был всего лишь простолюдином, который мог исчезнуть без следа. Вейгон знал, что у парня почти нет друзей в Цитадели из-за его происхождения. Шпион в их рядах — такое бы не спустили на тормозах. — Я никому не скажу, — произнес он, и Раймонд, казалось, был готов упасть в обморок от облегчения. Рассказывать было нечего — этот мальчишка был лишь незначительной пешкой на доске. — Спасибо, спасибо, — Раймонд зажмурился. — Я рад, что это оказалось правдой. — Что именно? — резко спросил Вейгон. Раймонд вздрогнул и уставился в пол. — То, что вы достойный человек. В письме, которое мама прислала мне… там говорилось, что я не должен причинять вам вреда, и если вы спросите — рассказать всё, что захотите. Потому что вы не выдадите меня, так как вы — достойный человек. Вейгон подавил желание выругаться. — Придешь ко мне через три дня. Иди. Живо. Мальчик пулей вылетел из комнаты, а Вейгон схватился за переносицу. — Хитрый ублюдок, — пробормотал он. В голове крутился целый ворох других слов, которыми он хотел бы описать всё это. Это было не похоже ни на что, к чему он привык. Было очевидно: Раймонд — ничтожная фигура, а «предупреждение», переданное через него, служило лишь одной цели — показать, что Эйгон готов пожертвовать и важной информацией, и жизнью парня только ради своей игры с Вейгоном. Он не знал, стоит ли ему оскорбиться тем, что его используют как фигуру в партии, точно так же, как и этого мальчишку, независимо от того, насколько выше была «стоимость» самого Вейгона. Он помрачнел. «Сколько же у тебя фигур, племянник?» Было жутко осознавать, что у Эйгона может быть гораздо больше сторонников, чем можно было предположить. Мать этого мальчика… скольким еще матерям или отцам «помогали» подобным образом? Сколько их сыновей сейчас в Цитадели? И главное — зачем? Вейгон искренне сомневался, что всё это затеяно лишь ради того, чтобы получить его согласие. Вейгон не был настолько важен. Эйгон с его изворотливым и, надо признать, блестящим умом вряд ли нуждался в Вейгоне для создания своих институтов. Судя по открытиям, которые там совершались — и которые совершались бы независимо от его присутствия, — Вейгон определенно не был залогом успеха. Так зачем же тогда раскрывать глубину своей сети? Вейгон нахмурился и вышел из комнаты, его недовольство постепенно перерастало в раздраженное раздумье. Было… невыносимо не видеть всей картины целиком. Он сомневался, что мальчик Раймонд еще принесет Эйгону какую-то пользу, а значит, и для Вейгона он был бесполезен. Было бы глупо снова использовать Раймонда как фигуру в чем-то серьезном. Мгновение спустя на его лице снова появилась гримаса, но она быстро сменилась тенью безмолвного веселья, и он слегка поджал губы. Хлебные крошки… племянник заманивал его, заставляя идти по следу. Почему отец доверял ему? Драконьи сны? Эламаэрис, шпионская сеть, этот таинственный «источник»… Эйгон расставлял ловушку. И это была чертовски хорошая ловушка. Он рассчитывал на любопытство Вейгона, на его жажду знаний. Возможно, Эйгон даже полагался на то, что за те два-три года, что у него есть в запасе, это любопытство только разрастется. Глаза Вейгона слегка расширились, когда его посетила внезапная мысль. Неужели он также использует это время, чтобы посмотреть на реакцию Вейгона? Станет ли тот раскрывать его секреты? Можно ли ему доверять? У Эйгона наверняка достаточно глаз вокруг Вейгона, чтобы сделать выводы… Вейгон нахмурился, а затем вздохнул. Он устал. Он начал слишком всё усложнять. Оказавшись в своей комнате, он погрузился в размышления. Он мог бы просто… проигнорировать всё это. Возможно, это было бы самым мудрым решением. Указание не причинять Вейгону вреда ясно давало понять, что он представляет ценность — возможно, немного сентиментальную семейную, наряду с общей пользой. Так что если он ничего не предпримет… Последствий не будет. Он мог забыть о случившемся, и, по его оценке событий последних дней, это никак на нем не отразится. Он будет волен продолжать свою жизнь, как и прежде. Вопрос лишь в том… хочет ли он этого? Сможет ли он подавить свое любопытство? Хитрый дьявол… Как у Бейлона и Алиссы мог родиться такой человек, как Эйгон — он никогда не поймет. Вейгон поджал губы. Если бы Эйгон не раскрыл всё это, он бы никогда не заподозрил его в коварстве, уж точно не такого уровня. Знал ли отец о хитроумии Эйгона? Задавался он вопросом. Вейгон невольно подумал: а что, если нет? Потому что иначе… Возможно, отец не стал бы так упорно пытаться сделать Вейгона своим наследником. ***** Конец 112 года от В.Э. — Королевская Гавань, Вестерос POV Рейниры Таргариен — Вы уже выбрали имена? — спросила Рейнира, пока они шли по садам Великого двора, сплетя руки. Её взгляд на мгновение задержался на небольшом бугорке, проступавшем сквозь мирийское платье спутницы. Прошло слишком много времени с тех пор, как она видела свою двадцатилетнюю кузину. С их последней встречи с Лейной на Драконьем Камне не прошло и года, но луна в Красном Замке казалась целой вечностью — «спасибо» её бывшей подруге и стайке её прихвостней. Лейна улыбнулась; её безупречная смуглая кожа присобралась в уголках рта. Это была та самая улыбка, что излучала тепло и радость, отражавшиеся в её бледно-фиолетовых глазах. Похоже, грядущее материнство шло Лейне на пользу. Она положила ладони на низ живота, под округлость. — Корвин, если будет мальчик. В честь деда — моего и Дейрона. Рейна, если будет девочка. — Хорошие имена, — с легкой улыбкой отозвалась Рейнира, пристально наблюдая за кузиной, чья улыбка стала еще шире и нежнее, пока она поглаживала живот. — Кажется, тебе нравится быть в положении, — заметила Рейнира, и даже ей самой собственный голос показался странным, что Лейна, к счастью, не уловила. Лейна весело рассмеялась: — Ни одной женщине не нравится быть беременной, — возразила она, глядя на свой живот. — На самом деле это ужасно. Ноги отекают, меня постоянно тошнит. — На мгновение она помрачнела. — Я едва выдерживаю несколько минут на спине Вхагар. — Ты всё еще летаешь… — глаза Рейниры расширились от удивления. — Уже нет. — Выражение лица Лейны выдавало глубокое разочарование, но оно быстро сменилось кротким смущением. — И больше не осмелюсь. — Она горько усмехнулась. — Моя мать бывает в ярости страшнее любого дракона. — Я думала, Дейрон будет возражать громче твоей матери, — заметила Рейнира скорее из любопытства. Свадьба Лейны Веларион, дочери Морского Змея и принцессы Рейнис, с сыном второго сына дома Веларионов стала небольшим скандалом — ведь Лейна могла бы выйти за наследника любого богатого и могущественного дома королевства. Некоторые из её дам шептались, будто Веларионам не позволили пожениться между собой из-за запрета Веры, но Рейнира не придавала этим слухам значения. С чего бы Вере противиться браку её кузенов? При дворе вовсю болтали, что её единокровные брат и сестра, Эйгон и Хелейна, поженятся. Если так, то почему Веларионам нельзя сочетать браком брата и сестру? Хелейна и Эйгон были Таргариенами лишь наполовину. Как и Веларионы. Нет, в Веларионах было даже больше таргариенской крови, чем в детях Хайтауэр. По крови Веларионы были более «драконьими», чем эти полукровки-Хайтауэры. И это подтверждалось тем, что у Веларионов были драконы… а у Хайтауэров — нет. Если бы Вера вздумала возражать, их можно было бы поближе познакомить с этими самыми драконами. «Нет», — подумала она. У того слуха не было оснований. Скорее всего, Корлис и кузина Рейнис просто хотели уберечь своих детей от… несчастья, учитывая вкусы Лейнора. И, глядя на то, как счастлива Лейна, это было верным решением. Она встречала Дейрона раньше. Он был весьма хорош собой: кристально-голубые глаза и серебряные волосы. Кожа у него была чуть темнее, чем у Лейны, что лишь подчеркивало колдовское сияние его глаз. Конечно, не так ослепительно красив, как её дядя, но мало кто мог с ним сравниться. Лейна нашла себе достойную пару. По крайней мере, в том, что касалось стати и внешности. Лейна взглянула на неё, и на мгновение Рейнире показалось, что она сможет сдержаться. Не смогла. Она разразилась звонким смехом, к которому вскоре присоединилась и Лейна. Дейрон был многим: красавцем, рыцарем, сильным мужчиной, валирийцем. Но в сравнении с Лейной на Вхагар и принцессой Рейнис… ну, Дейрон был не из тех мужей, кто способен проявлять твердость и властность, даже если они считают, что имеют на это право. Рейнире не хватало этого. Простого общения. — Как идут дела с твоего возвращения? — многозначительно спросила Лейна, пока они продолжали прогулку по мощеному саду. Рейнира молчала несколько мгновений, рассматривая ухоженные живые изгороди и цветы. Веларионы прибыли в Королевскую Гавань перед турниром в честь первых именин её младшего брата. Отец оказал им высокую честь, желая «возродить» узы родства. Просто очередная дешевая уловка Малого совета — теперь, когда Веларионы заключили союз с Хранителем Востока через брак Лейнора и Джейни Аррин, её родственницы. Но она не жаловалась. Лейна пробыла здесь всего полдня, а Рейнира уже чувствовала себя легче и счастливее, чем когда-либо с момента возвращения в Красный Замок. Она повернулась к Лейне и улыбнулась: — Всё так хорошо, как только можно ожидать. — «Что значит: я мечтаю вернуться на Драконий Камень». Она и сама не знала, в какой момент Красный Замок перестал быть для неё домом. Хотя это была ложь. Она точно знала, когда это произошло. Лейна издала какой-то звук, глядя на Рейниру с легким смешком и ожиданием. Рейнира закатила глаза. — Ты не хуже меня знаешь, как здесь обстоят дела. — О да, — хмыкнула Лейна. — Ты жаловалась мне на это достаточно часто. — В её голосе звучала ирония и изрядная доля сочувствия к «страданиям» кузины. Рейнира бросила на неё притворно-гневный взгляд, но он быстро растаял, и её плечи поникли. Лейна всегда умела выслушать. Последняя, кому она могла доверять… Она отогнала эти мысли. — Сейчас не так плохо, как было раньше, — признала Рейнира. «В основном потому, что эта хайтауэровская мразь больше не изводит меня своими едкими замечаниями». Она улыбалась две недели напролет, когда Отто Хайтауэра отправили в отставку. — Отец даже согласился разрешить мне время от времени присутствовать на заседаниях Малого совета. — Это само по себе было победой. Шесть раз ей пришлось убеждать его, что она достаточно взрослая и зрелая, чтобы сидеть за этим столом. В конце концов, разве дядя Эймон не заседал в совете в таком же возрасте? Разве не её должны официально провозгласить Принцессой Драконьего Камня меньше чем через полгода, наделив собственной вотчиной? — Это хорошо, — согласилась Лейна. — Лейнор начал вникать в дела отца, когда ему было тринадцать. — Они сменили тему на более легкую, обсуждая то, что обеим было по душе. Спустя некоторое время они присели на одну из садовых скамей. Сначала сравнивали сады в замках по всему королевству, затем заговорили о садах Орлиного Гнезда, что неизбежно привело к теме свадьбы. Судя по рассказам, это было незабываемое зрелище: три дракона, кружащие над Орлиным Гнездом. Похоже, это произвело неизгладимое впечатление на знать Долины и других гостей — на свадьбе было полно лордов из Речных и Королевских земель, даже из Простора. Говорили, что роскошь празднества могла потягаться со свадьбой дяди Эймона и тети Джослин. И всё же Рейнире казалось странным, что свадьбу сыграли в Гнезде, а не на Дрифтмарке. Зная Корлиса, решение перенести торжество в Долину наверняка далось ему нелегко. Впрочем, переговоры о браке шли долго. Возможно, Корлис уступил в этом, чтобы выторговать что-то иное. — Бейлон тоже был там, знаешь ли, — внезапно заметила Лейна, заставив Рейниру вздрогнуть. — Если тебе вдруг интересно, — невинно добавила она. — Я знаю. Этого и следовало ожидать. Леди Джейни — его сюзерен, — ответила Рейнира. Деймон за ту неделю, что провел дома, успел прожужжать ей об этом все уши. Она подавила смешок, вспомнив слова Деймона — его «красочные» описания жителей Долины нанесли бы кровную обиду любому из них. — Хм-м, — протянула Лейна. Рейнира снова посмотрела на неё: кузина изучала её пристальным взглядом. — Что? — нахмурилась Рейнира, стараясь не звучать слишком оборонительно. — Просто гадаю, — ответила Лейна с самым невинным видом. Рейнира прищурилась, наградив старшую женщину суровым взглядом, отчего та рассмеялась. — Просто гадаю о тебе. Ждешь ли ты свадьбы с Бейлоном? — В голосе Лейны послышался искренний интерес. До этого на Драконьем Камне ей везло — тема предстоящего брака с Бейлоном обходила её стороной: они были слишком заняты полетами на Среброкрылой и Вхагар. Но сегодня милосердия ждать не приходилось. — Он хороший выбор, — только и сказала Рейнира, отводя глаза. Наверное, лучший из возможных, несмотря на его… возраст. Она знала его по переписке. Письма были редкими, и чаще всего они не делились ничем важным — за исключением тех месяцев после нападения на Бейлона, когда они немного открылись друг другу. Но в остальном… Бейлон… Это была сложная тема. Она понимала, что он — её лучшая партия. Не дай боги, её заставили бы выйти за какого-нибудь заносчивого Ланнистера или напыщенного южанина из Простора. Бейлон был добрым и благородным — это она чувствовала по письмам. Мама, подумала Рейнира с грустью, была бы очень рада назвать Бейлона сыном. К тому же он казался достаточно умным. Он был… он был Бейлоном. Просто Бейлон. Друг. И только… друг. Тот, кого она знала всю жизнь и о ком всегда знала, что однажды выйдет за него замуж. Добрый, благородный друг. Разумеется, это было куда лучше, чем выходить за кого-то вдвое старше себя — за того, кто видел бы в тебе лишь племенную кобылу, нужную ради крови в жилах его наследников, но всё же… всё это казалось каким-то пресным. — Хороший выбор? — с некоторым замешательством повторила Лейна, и это замешательство проходило тем быстрее, чем дольше она всматривалась в Рейниру. — Тебе не нравится этот союз? — удивленно спросила она. — Нет! — воскликнула Рейнира и тут же осеклась. Она коротко огляделась, прежде чем снова встретиться с Лейной взглядом, и под этим взором лиловых глаз словно немного сдулась. — Я… я не знаю. Я ведь даже не видела его еще! — И что? — Лейна склонила голову набок. — Как часто нам выпадает случай увидеть будущих мужей раньше, чем они станут ими на следующий же день после встречи? — Она задумчиво хмыкнула, глядя вдаль. — Нам обеим в этом плане повезло. Я знала Дейрона всю жизнь, а ты знала Бейлона. — Лейна скосила на нее глаза. — Положим, ты знала его по письмам, — она повернула голову и лукаво улыбнулась Рейнире, — но если ты переживаешь, что он… недостаточно хорош… Рейнира прищурилась, уловив тон, с которым было произнесено это слово. Лейна продолжала: — Не бойся. — Она улыбнулась и мечтательно протянула: — Для своего возраста он весьма недурен собой. «Недурен собой. Для своего возраста». Будь у него внешность Деймона — чего не было из-за его темных локонов — это было бы совсем другое дело. Но нет… он пошел в мать. Рейнира никогда бы не призналась в этом вслух, но она была глубоко разочарована тем, что Бейлон не унаследовал ни стати своего отца… ни той опасной дерзости, что так её пленила. Бейлон был просто… правильным. Она тяжело вздохнула про себя. Перебирая кольца на пальцах, Рейнира отвела взгляд от Лейны. К тому же Бейлон был на четыре года младше неё. В то время как она уже была взрослой женщиной, Бейлон оставался мальчишкой. Мальчишка, за которого она выйдет всего через два с половиной года, когда ему будет едва тринадцать, а ей — почти восемнадцать. Её лицо слегка исказилось от этой мысли. — Если только ты не положила глаз на кого-то другого? — с живейшим интересом спросила Лейна. Рейнира метнула в неё гневный взгляд. Как будто мог быть кто-то другой. Если уж Отто Хайтауэр не смог переубедить отца — а ведь отец верил каждому слову этого человека так, будто их произносили сами Семеро, — то она сомневалась, что есть хоть что-то, способное заставить короля расторгнуть помолвку. Не то чтобы она действительно этого хотела. По крайней мере… ей так казалось. Бейлон действительно был лучшим вариантом из всех возможных… — Нет. Никого другого нет, — отрезала Рейнира. Лейна долго и пристально смотрела на неё, а затем весело улыбнулась. — Если тебе станет легче… он выглядит куда старше своих лет. — В её голосе зазвучали нотки сдерживаемого смеха. — Это не смешно! — Рейнира насупилась, откинулась на спинку скамьи и капризно всплеснула руками. — Он всё еще будет ребенком, когда мы будем обмениваться клятвами! — Она фыркнула. — У него хоть член-то вырастет?! — Рейнира! — Лейна выкрикнула её имя, изображая скандализованность, но смех в её голосе скрыть было невозможно. — Я знаю, ты думаешь об этом же! — резко бросила Рейнира, наградив старшую кузину уничтожающим взглядом. Лейна закатила глаза. — В любом случае, — она ушла от обвинения, что само по себе было достаточным доказательством правоты Рейниры. — Он будет ненамного младше, чем твой дядя, принц Эйгон, когда тот женился на своей тете. — Лейна на мгновение замолчала. — Если подумать, я вижу, что Бейлон будет очень похож на принца Эйгона, когда повзрослеет… ну, кроме волос. Так что это не такая уж проблема, как ты её расписываешь. Это заставило Рейниру удивленно замереть. — Ты помнишь дядю Эйгона? — с любопытством спросила она. У неё самой воспоминаний об дяде… или о двоюродной бабушке Гейль… почти не осталось. Отец редко говорил о брате, а если она спрашивала — отделывался общими фразами. «Талантливый. Мягкосердечный. Добрый человек», — вот и всё, что можно было от него добиться. Но что-то большее…? О бабушке Гейль она знала и того меньше. Больше подробностей она услышала от кузины Рейнис, чем от собственного отца. — Помню, — подтвердила Лейна. — Хотя мы провели вместе не так много времени. — Она на мгновение задумалась. — Каким он был? — спросила Рейнира. Она была рада сменить тему и перестать обсуждать свое замужество. А об Эйгоне было что рассказать, особенно учитывая, что слухи о войне с Миром оказались чистой правдой! Отец был сам не свой с тех пор, как это подтвердилось, и с тех пор ни разу не пустил её на заседания Малого совета, вспомнила она с раздражением. Лейна задумчиво хмыкнула. — Помню, он был добрым. Да… он был добр ко мне. — Она слегка улыбнулась. — Он всегда находил время для меня и Лейнора, когда изредка наведывался на Дрифтмарк. — Улыбка стала теплее. — Это было в те последние времена, прямо перед тем, как он покинул Драконий Камень со своим флотом. — А теперь он идет войной на Мир из-за каких-то обид, — сухо заметила Рейнира. Это было даже забавно. Она помнила, как кривился Деймон всякий раз, когда она спрашивала об Эйгоне — точно так же кривилась сама Рейнира при упоминании Алисенты. И всё же, судя по тому, что ей удавалось узнать, её дяди были во многом похожи. Оба опасны в гневе и оба злопамятны. Но, полагала она, в остальном они были совершенно разными. Она не могла представить, чтобы Деймон захотел построить торговую империю, как Эйгон… или решился на такое безумство, как поиски земель на Западе! — В этом есть смысл, — рассудила Лейна, и это замечание крайне удивило Рейниру. — В чем тут смысл? — недоуменно спросила она. — Ну, он всегда очень хорошо относился к простолюдинам, — Лейна пожала плечами. — Даже на Дрифтмарке он был добр к простому люду. — Лейна тоже откинулась на спинку скамьи. — Меня не удивило, что многие решили последовать за ним. — И как это объясняет войну с Миром? — Рейнира нахмурилась. Ну, заботился он о черни, и что с того? Лейна повернулась к Рейнире с тенью удивления на лице, которое, впрочем, быстро исчезло. — Если мирийцы замыслили поработить его людей, то меня не удивляет, что твой дядя хочет заставить их заплатить. — Но идти на войну из-за горстки людей — это бессмысленно, — упрямо проговорила Рейнира. Несколько человек, ну, может, несколько сотен в лучшем случае. На войне потеряешь в десять раз больше! А то и в пятьдесят! — Принцесса, — произнесла Лейна, и Рейниру поразило это официальное обращение. — Иногда иначе нельзя. Мой отец пошел на войну за Ступени, потому что пираты стали невыносимы для Дрифтмарка и для всего Королевства. С Миром то же самое. — Лейна нахмурилась. — Если бы на людей Дрифтмарка напали подобным образом, мои родители тоже потребовали бы возмездия. Они посидели в тишине. — Что ты думаешь? Об этом Эламаэрисе? — спросила Лейна, и вопрос немного застал её врасплох. А что тут думать? Она ведь ничего о нем не знала. Никто толком не знал. Кто-то утверждал, что там водятся гигантские орлы и всякие дикие опасные твари. Грамкины и Снарки. — Я удивлена, — честно ответила она, а затем добавила задумчиво: — Но это великое достижение для дома Таргариенов. Да… это действительно было достижение. Проложить путь на Запад и найти там землю. Ни один другой дом никогда этого не совершал. Только дом Таргариенов. Когда она станет королевой, она осыплет своего дядю и его семью почестями. Она продолжила: — Уверена, это принесет великую пользу Королевству, когда Эламаэрис будет должным образом присоединен. — Рейнира замолчала на мгновение. Она слышала, что отец подумывает отправить в Эламаэрис вторых и третьих сыновей, чтобы заселить пустующие земли. Идея была неплохая. Хотя ей придется убедить его посылать только тех, кто поддерживает её саму. Да, это был бы отличный способ обеспечить их верность, если она сумеет доказать отцу выгоду своих предложений. — Хотя, полагаю, это подождет, пока дядя не вернется и не принесет отцу клятву верности. Лейна хмыкнула. Рейнира посмотрела на неё, и увидела, что Лейна вскинула брови. — Рейнира, я в этом не так уж уверена, — осторожно произнесла Лейна. Рейнира нахмурилась: — В чем ты не уверена? — В том, принесет ли твой дядя клятву верности твоему отцу. — Конечно, принесет! — Деймон отказался от своей короны и подарил отцу Ступени. Если Деймон пошел на это, то и дядя Эйгон, несомненно, поступит так же! Лейна издала то самое «хм-м», которое Рейнира хорошо знала. — Ты думаешь, он не отдаст её? — Отдаст что? — Лейна приподняла бровь. — Корону или землю? Разве это не одно и то же? — Отец утвердит его правителем Эламаэриса. — Но станет ли эта земля частью владений Таргариенов? — настаивала Лейна. — Младший брат не может идти наперекор старшему, — упрямо заявила Рейнира. Губы Лейны дрогнули, но она сохранила серьезное выражение лица, а затем покачала головой. — Сдаюсь, — Лейна подняла руки. — Давай сменим тему. — Её ладони снова легли на живот. — Веларионский синий или цвет морской пучины? — спросила она, улыбаясь своему будущему ребенку. — Думаю заказать для малыша сапожки из тончайшей кожи. Рейнира какое-то время смотрела на Лейну. Она понимала, что та не просто устала от разговора — она просто не хотела говорить то, что на самом деле думала. Ей хотелось надавить. Но… она знала, что Лейна не отступит, а Рейнире совсем не хотелось снова оставаться одной. — Веларионский синий, — буркнула Рейнира почти ворчливо. — Подойдет и мальчику, и девочке. Лейна тепло улыбнулась ей, и Рейнира, вопреки воле, улыбнулась в ответ. ***** Середина — конец 112 года от В.Э. — Юнкай POV Лоргана Келлера Когда остальные вышли, Лорган заметил, как принц Эйгон перевел взгляд на город внизу, который открывался из проема пирамиды, словно вставленный в раму. На лице принца застыло задумчивое выражение, но Лорган догадался, что тот скорее оценивает город, чем любуется им — если он правильно истолковал то, как принц поигрывал кинжалом из валирийской стали в руках. Несмотря на свое происхождение, это был величественный город. Юнкай был спланирован почти как одна колоссальная пирамида. Он раскинулся на множестве холмов, которые, возможно, когда-то были единой горой, обтесанной за века в угоду желаниям и богатству гискарцев, а пирамида Каггаза возвышалась над всеми остальными башнями. С определенного расстояния — и если ваши глаза уже достаточно устали — город и впрямь мог сойти за единую пирамиду; таков был стиль, в котором гискарцы строили свою обитель. Город оставался величественным даже в своем избитом, израненном и обожженном состоянии, и Лорган уже видел планы переустройства, которые подготовили для него советники-регенты. Дни истинной славы этого города были еще впереди, в этом он не сомневался. — Всё еще нет проблем со сбором или поиском? — спросил принц Эйгон. Лорган завел руки за спину и кивнул, на мгновение отведя взгляд от принца, чтобы собраться с мыслями. Он смотрел на дрожащее пламя свечи на столе, заваленном документами. Затем он снова встретился с принцем взглядом. — Всё идет гладко. Он докладывал об этом еще позавчера и с тех пор не возвращался к теме. — К этому моменту мы прочесали библиотеки шести знатных семей. Ожидаем, что к следующей неделе закончим с остальными. В отчетах сира Утрика были отмечены все пирамиды и поместья благородных домов, включая мелкие фамилии, хотя были подозрения, что знать спрятала часть своих богатств и реликвий, как это сделали астапорцы. Хотя золото, валирийская сталь и прочие артефакты — они даже, к своему удивлению, нашли несколько стеклянных свечей — имели высший приоритет для армии, фолианты, свитки и тексты были не менее важны… как для него и Гильдий Ученых, так и, несомненно, для самого принца. Гискарцы были древним народом, и три города — Астапор, Юнкай и Миэрин — оставались относительно нетронутыми на протяжении тысячелетий после завоевания их Фригольдом. Валирия не потерпела бы ничего, кроме абсолютной покорности, и, согласно всему, что было известно о тех эпохах, Слауэрс-Бэй (Залив Работорговцев) по большей части смиренно склонял голову перед драконами Валирийского полуострова. Это означало, что их записи и знания должны были сохраниться в максимально первозданном виде, особенно у народа, который так гордился своим древним гискарским наследием. Глаза Лоргана заблестели при мысли о том, как он погрузится в эти тома… но блеск угас, когда он вспомнил, что пройдет еще немало времени, прежде чем он обретет покой, чтобы по-настоящему расширить свои познания в истории мира — в той версии, которую знали гискарцы. Как только они закончат сбор текстов и найдут сирот с золотистыми глазами, которые согласятся присоединиться к ним, они выдвинутся к Миэрину, а затем, спустя луну или две — на запад, к последним материковым городам работорговцев. Он лишь надеялся, что успеет ознакомиться хотя бы с частью текстов до того, как прибудет флот галеонов — примерно через четыре-семь лун. Эти корабли заберут награбленные сокровища и часть людей из Залива и отправят их в Эламаэрис. Большинство тех, кто отправится в Эламаэрис, будут людьми, чьи навыки критически важны: шахтеры, фермеры, ткачи. Частью задач, поставленных советниками-регентами, было ведение учета жителей захваченных регионов: имена, пол, возраст (хотя бы примерный) и, конечно, ремесло. Каждый получал золотую монету за честность и оперативность — хотя они всё равно ожидали встретить лжецов и хвастунов. Такая плата стимулировала людей делиться информацией. Этот метод был частью плана по перераспределению богатств рабовладельческих семей и включал в себя введение фиксированных цен на товары и услуги на ближайшие несколько лет. Эта экономическая модель основывалась на опыте Коринта и Летних островов, и советникам наверняка придется корректировать её в зависимости от специфики каждого города. В любом случае, к моменту прихода флота они рассчитывали иметь в Астапоре и Юнкае списки людей, которых стоит «пригласить» в Эламаэрис вместе с семьями. Одиноким подберут пару, чтобы сохранить баланс. Им выплатят своего рода «приданое», чтобы у них не было повода для жалоб. Учитывая, что на кону стояли земля и монета, Лорган сомневался, что кто-то станет роптать. — Хорошо. Я не хочу задерживаться здесь дольше, чем необходимо, — произнес Эйгон, поворачиваясь к Лоргану. Задержка в кампании была частично вызвана необходимостью собрать каждый текст и каждую не-денежную ценность в городе, но главной причиной была зачистка окрестностей от остатков знатных семей. — Дополнительного времени должно хватить. Если потребуется, мы привлечем больше солдат и моряков, — ответил Лорган. Он продолжил: — Однако, если и возникнут задержки, то только из-за того, что наше внимание рассредоточено. Он сказал это с намеком. — Хм. Если понадобится помощь — дай знать. Люди сира Утрика могут взять на себя обыски поместий, — ответил Эйгон, и Лорган внутренне вздохнул. Он не понимал, почему принц так настойчиво требовал, чтобы они, ученые, тайно искали детей-сирот с медовыми или золотыми глазами — «цвета топаза», как выразился принц. Эйгон хотел, чтобы как можно больше таких детей согласилось отправиться с ними в Эламаэрис. Сам будучи сиротой из Королевской Гавани, которому повезло учиться у Эдвина перед отплытием, Лорган поначалу думал, что принц просто делает то же самое, что и с «уличными крысами» столицы. Но акцент на цвете глаз заставил его задуматься. Конечно, он знал, что такие черты характерны для выходцев с Наата, но не понимал, почему принц выделяет именно их. Он мог лишь предполагать, что их приписываемая проницательность и кроткий нрав были причиной интереса, или же война на Базиликовых островах заставила принца благоволить наатийцам. А может, это было связано с ответами, которые искал сам принц. Ведь эта война была не только актом «возмездия» и способом обогатить Эламаэрис. У неё была и иная цель. Лорган в этом не сомневался. Сначала он думал, что дело в магии и мистике, но теперь гадал: может, здесь больше тайны, чем колдовства? Ему повезло знать больше, чем обычному ученому, благодаря дружбе с Эдвином. Он знал, что Эйгон глубоко интересуется историей мира, как естественной, так и сверхъестественной — гораздо глубже, чем подозревал народ. Лорган полагал, что это основная причина сбора книг, но начинал осознавать: в этом знании принц ищет нечто конкретное. И, возможно, золотоглазые дети как-то связаны с этими поисками. Как всё это складывается в единую картину… это была тайна, известная лишь Эйгону. И Лорган не ждал, что принц ею поделится. Двери в зал совета открылись. Лорган успел сказать, пока они еще были наедине: — Я сообщу вам, если потребуется помощь. Затем он перевел взгляд на вошедшую. Между двумя гвардейцами в сопровождении еще одной пары стражников вошла прекрасная женщина в пунцовых и алых одеждах. Она была ослепительна: шелковистые волосы, ярко-красные губы. Не знай он, что она за женщина… Лорган слегка прищурился. Красная жрица затребовала аудиенции у принца на следующий день после того, как бои в основном утихли. И вот она здесь. Он знал, что принц проявляет любопытство к магии. Это не было сюрпризом — королевская семья, в конце концов, обладала искрой божественной магии. Это любопытство медленно распространялось среди их людей — по крайней мере, в том, что касалось огня. Работа Лоргана с Гильдией Алхимиков и налаживание связей между Целителями и Учеными ясно давали понять: принц ждет, что магия будет изучаться… осторожно. Но у этого любопытства был четкий предел. Всем было известно, что принц Эйгон люто ненавидел темные искусства и чародейство, требующее человеческих жертв. Как человек чести, он приравнял использование такой магии к государственной измене, братоубийству и хладнокровному убийству — преступлениям, караемым смертью без права на помилование. Ходили слухи, что его ненависть к темным искусствам зародилась после какого-то столкновения с этой скверной во время кампании на Базиликовых островах, хотя ни гвардейцы, ни Дорлунд об этом не распространялись. В любом случае, их народ горячо поддерживал столь четкое разграничение и суровость приговоров. Все, включая переселенцев из Эссоса, питали глубокое презрение к большинству форм магии. Единственным исключением, которое допускалось, была магия королевской семьи — та, что считалась частью благословения Богов. Тем удивительнее было его согласие принять эту языческую Красную Жрицу. Лорган с любопытством поглядывал на принца, который стоял, не мигая наблюдая за гостьей. Такие, как она, были мерзостью в глазах их веры и морали (которые в данном вопросе были едины) — язычники, приносящие людей в жертву, практикующие нечистое чародейство и погрязшие в работорговле, как и весь остальной Эссос. — Красная Жрица, — произнес принц Эйгон холодным, но нейтральным тоном. Кинжал из валирийской стали в его руках замедлил свое движение. Лорган перевел взгляд на жрицу и увидел, как она улыбается принцу. Её тревожно большие ониксовые глаза встретились с его взором. Она остановилась перед ними; гвардейцы, сопровождавшие её, были напряжены и бдительны. — Ты можешь называть меня Лессела, принц Эйгон из дома Таргариенов. — Её голос был мелодичным, пугающе красивым, а улыбка — манящей и искушающей. Она любопытно склонила голову, хотя Лоргану это движение показалось скорее… отрепетированным, чем искренним. — Кровь Дракона сильна. Ты — вылитый Кваво Вхассар, один из сыновей наших волантийских триархов. Это замечание удивило Лоргана, но он тут же вспомнил, что одним из претендентов на Великом совете был сын триарха Волантиса… бастард Сейры Таргариен. Он взглянул на принца. Тот выглядел совершенно не задетым сравнением с родственником дурной славы. — Говори, зачем пришла, Красная Жрица, — сухо оборвал её Эйгон, игнорируя тему семьи. Он перестал играть кинжалом, его взгляд стал жестким. — И оставь этот спектакль. Твоя лесть мне безразлична. Говори дело. Слова принца ничуть не смутили жрицу. Она сохранила ту же улыбку, то же выражение лица. Лорган гадал, решится ли она надавить сильнее, но она не стала. — Рглор счел нужным предупредить нас о твоем завоевании Залива Работорговцев, принц Эйгон, — произнесла она с чарующей улыбкой, которая всем присутствующим, кроме, возможно, самого принца, казалась какой угодно, только не обаятельной. Она выглядела угрожающе — так волк скалится раненой овце. «Предупредить?» — обеспокоенно подумал Лорган. — «Какое черное колдовство они используют?» — У тебя нет причин бояться нас, — продолжила она, слегка разводя руки в стороны и склоняя голову. Лорган с ужасом осознал, что за всё это время она ни разу не моргнула. — Твой поход одобрен Рглором, принц Эйгон. — Одобрен? — переспросил Эйгон. Он растянул слово, но его тон оставался спокойным и размеренным, несмотря на всю абсурдность заявления. — Твои видения в пламени говорят о том, что твой бог одобряет мою войну? — Да, — ответила она, и её улыбка стала еще шире. Лорган с болезненным фасцинацией наблюдал, как её лицо исказилось в гримасе, похожей на экстаз. Принц Эйгон долго молчал, снова начав вращать кинжал. Его лицо оставалось беспристрастным, пока он смотрел на жрицу сверху вниз. Честно говоря, эта тишина заставляла Лоргана нервничать… как и стражу. Первой молчание нарушила Красная Жрица. Её взгляд на мгновение скользнул к кинжалу, после чего она снова посмотрела принцу в глаза. — Тебе не нужно опасаться, принц Эйгон. Ты отмечен и обласкан Рглором, единственным истинным Богом, — при этих словах гвардейцы и даже Лорган вспыхнули от гнева, — и я пришла помочь тебе всем, чем смогу. Лорган понял по её манере речи, что эта женщина вряд ли принадлежит к местному маленькому храму Юнкая. Он посмотрел на принца и задался вопросом: заметил ли он это тоже? У Лоргана так и чесался язык спросить, откуда она прибыла, но он не был уверен, что принц хочет его вмешательства. Выбор был сделан за него, когда принц подошел к столу. — Ты говоришь, у меня нет причин для опасений, — сказал Эйгон, опираясь на стол и вонзая кончик кинжала в дерево. Его взгляд, направленный на жрицу, был холодным и суровым. — У меня есть все причины для опасений, когда я нахожусь в присутствии того, кто способен на магию крови и мерзкие ритуалы. Она начала медленно идти к принцу. Резкий лязг выхватываемых мечей эхо разнесся по залу, словно взрыв бочки с диким огнем, но ленивый жест руки принца остановил гвардейцев. — Я способна на гораздо большее, — улыбнулась она, указывая на пламя свечи. Огонь начал расти, оранжево-красный свет потемнел и вытянулся, пока пламя не стало в несколько раз выше первоначального. Эйгон казался невозмутимым, лишь мельком взглянул на свечу. Чего нельзя было сказать об остальных. Один из гвардейцев выхватил кинжал и приставил его к её горлу. — Ведьма! — яростно прошипел он. Лорган увидел тонкую полоску крови, побежавшую по лезвию. — Прекрати свое черное колдовство, или я укорочу тебя на голову! Пламя свечи начало опадать. — Сир Эндрю, — позвал принц Эйгон. Его голос был мягче, чем при разговоре со жрицей, но оставался твердым. Рыцарь перевел взгляд на принца, и на его лице отразилось раскаяние. — Прошу прощения, мой принц. Я… — Я понимаю, — кивнул Эйгон. В его взгляде читалось распоряжение вернуться на пост. Рыцарь склонил голову и отступил, напоследок бросив на жрицу полный ненависти взгляд. Красная Жрица выглядела совершенно спокойной, несмотря на то, как близко она была к смерти. Она прижала большой палец к шее, провела по следу от лезвия, а затем с каким-то странным выражением посмотрела на окровавленный палец. — Я бы не советовал пробовать подобное снова, — заметил Эйгон. Жрица встретилась с ним взглядом и улыбнулась. — Конечно, принц Эйгон. Это лишь малая часть того, что я могу… того, что я могу тебе предложить… — сказала она. Её лицо сияло красотой, и на мгновение Лоргану показалось, что она прекрасна так же, как сама принцесса Гейль — невозможное сравнение, которое он и вообразить не мог раньше. — Если, конечно, ты соизволишь принять моё присутствие. Принц хмыкнул, выпрямился и повел рукой над пламенем свечи. Огонь отозвался. Он резко посмотрел на Красную Жрицу, и на её лице впервые отразилось нечто иное, кроме улыбки. Шок. Легкий, едва заметный, но вполне очевидный. Гвардейцы же не были удивлены властью принца над огнем. Пламя теперь кружилось по его приказу; оно вытянулось, истончилось и изогнулось кольцами и петлями, следуя за принцем, когда тот пошел к жрице с кинжалом в одной руке и огнем в другой. Все они знали, что принц повелевает стихией огня так же легко, как сами драконы. Отчасти поэтому процветала скандальная секта «Того, Кто Привел Семерых» под предводительством септона Аэрио. Они верили в новую историю творения: о Едином, который вдохнул жизнь в Семь Ликов и в сам мир через свою песнь и разум, и, используя божественный огонь, наполнил жизнь смыслом. Они видели в королевской семье избранный род, призванный вести народ. Всё, что произошло — от андалов, покинувших Эссос под водительством Богов, до дома Таргариенов, принявших Веру — всё это вело к рождению избранных… принца Эйгона и принцессы Гейль. Им была дарована искра огня творения, чтобы они привели избранный народ богов в истинную Землю Обетованную, землю без страданий. Открытие Эламаэриса и то, насколько девственной и богатой была эта земля, лишь помогло укоренить эту идею в сердцах людей. Такое толкование Веры в Семерых не было популярным среди традиционных верующих Драконьего Камня или Вестероса, но в колонии оно… принималось. Принц Эйгон ясно дал понять, что не потерпит расколов, и это способствовало признанию новой интерпретации. Лорган также подозревал, что отсутствие септонов вестеросского происхождения тоже сыграло свою роль… Он очнулся от своих мыслей, когда увидел, что принц стоит прямо перед Красной Жрицей. Огни, следовавшие за ним, теперь спиралью закружились вокруг женщины. Оранжево-красное пламя посветлело до холодного золотистого оттенка, сжалось и огненным ожерельем обвило шею Красной Жрицы. На её лице промелькнула тень беспокойства, которая исчезла, как только огонь коснулся её кожи, не причинив вреда, а затем обвил шею. На мгновение она замерла в замешательстве, но и оно сменилось иным чувством. Она судорожно вздохнула, её ониксово-черные глаза расширились от удивления, шока и… Лорган потрясенно моргнул — неужели это был отблеск удовлетворения? «Нет, я ошибся», — пронеслось у него в голове. С чего бы ей быть довольной? — Твой… — она выдавливала слова, пока пламя сжимало горло, но Лорган с изумлением заметил: не было ни следа ожогов, ни запаха паленой плоти. Он и не подозревал, что такое возможно — огонь, который не обжигает. — Он не… жжет. В её голосе звучало потрясенное любопытство. — Не удивляйся так, жрица. Моя семья — это плоть от плоти огня. Мы воплощаем его тепло, его умеренность и его свет так же естественно, как другие люди дышат, — произнес принц Эйгон, буравя её взглядом. Огненные путы на её шее начали рассеиваться, рассыпаясь пеплом и пылью под невидимым порывом ветра. Она задышала свободнее, хотя её грудь всё еще вздымалась часто и порывисто. Она смотрела на него взглядом, который Лорган не мог расшифровать, и не отрывала глаз, пока принц продолжал: — Мы — отражение божественного сияния в этом мире, и наш долг — освещать путь своему народу везде и всегда, где это необходимо. — Эйгон слегка наклонился к ней, и когда он договорил, последние искры окончательно угасли. — Ведь… ночь темна и полна ужасов, жрица. Эти слова вызвали у Красной Жрицы куда более бурную реакцию, чем огненная петля на шее. — Ты истинно отмечен Рглором. Сами твои слова тронуты его дыханием… «Принеси Рассвет». — В её интонации прозвучало то самое удовлетворение, которое Лорган заметил раньше. Теперь он был уверен: для неё эти слова стали своего рода подтверждением. Эйгон посмотрел на неё без малейшего впечатления. — Не истолковывай мои слова превратно, жрица. Я не слуга твоего бога и не приверженец твоей веры. — Тем не менее, это не меняет истины: Рглор благоволит тебе, — настаивала она. — Пусть так, но это не изменит того факта, что твои проповеди не возымеют действия ни на меня, ни на мой народ, — отрезал Эйгон. Он запустил руку под нагрудник и вытянул цепочку с амулетом — семиконечной звездой из синего обсидиана. При виде этого символа лицо жрицы исказилось от неприязни. — Я родился с этой верой и умру с ней. И мои люди тоже. — Боги, которые презирают твой род и ваши обычаи? — спросила жрица, склонив голову с завлекающей улыбкой. — Боги не презирают никого, это делают люди, — парировал Эйгон с холодным блеском в глазах. — Ах, да, припоминаю… «мерзостью» называли вашу семью, — протянула она с задумчивым видом, прежде чем её взгляд стал острым. — До того, как они подправили свои догматы, чтобы провозгласить вашу «исключительность» над прочими смертными. — Она развела руки, а затем сложила их перед собой. — Впрочем… не верится, что тысячи лет религиозных убеждений можно так легко забыть ради одной семьи. И не думаю, что ваши боги — если бы они существовали — были бы столь милосердны к столь внезапным переменам. Лорган прищурился. Он прекрасно понял намек: это было обвинение в богохульстве. Она утверждала, что если Боги и есть, то им не по нраву сделка, которую заключила Вера с Таргариенами. Эйгон улыбнулся, и эта улыбка была далека от дружелюбной. — Учитывая, что Боги сочли нужным спасти мою семью от Рока, привели моего предка в Вестерос и продолжают направлять нас — как они направляют меня и Гейль, — я твердо верю, что Боги одобряют мой род… и нашу исключительность. — Улыбка мгновенно исчезла с лица принца. — Не пытайся больше пускать в ход свои уловки и сеять раздор, жрица. — Глаза Эйгона опасно сузились. — Иначе у нас возникнут настоящие проблемы. И я могу попросту забыть, что у нас есть общий враг в лице Великого Иного. «Великий Иной?» — ум Лоргана мгновенно заработал. «Враг Рглора», — вспомнил он. Он не слишком вникал в восточные культы, но о Красной Вере знал немало благодаря её связи с древней историей — Валирией, Рассветной Эпохой и легендарной Империей Зари. Взгляд жрицы впился в принца. Удовлетворение исчезло, сменившись пристальным, изучающим вниманием. Так смотрят хищники из засады — например, ягуары Летних островов. «О чем ты думаешь?» — задался вопросом Лорган, глядя на принца с затаенной тревогой. Была ли это очередная хитрость? Попытка нейтрализовать иноземных колдунов, взывая к их собственным догматам? Он был уверен, что принц не верит в бредни о «Войне за Рассвет», якобы повторяющей события тысячелетней давности. — Ты говоришь правду, — произнесла Красная Жрица после долгого молчания. — Ты действительно веришь в Великого Иного и в грядущую войну. — Верю, — ответил Эйгон, убирая кинжал в ножны и отступая от неё. — Со времен Рока знамения твердят, что мир медленно движется к моменту, когда на землю опустится ледяная тьма. — Когда «звезды прольют кровь и холодное дыхание тьмы ляжет на мир тяжким бременем», — процитировала жрица, её глаза фанатично блеснули. — Говорят, это последнее знамение, да, — Эйгон отвел взгляд от неё на свечу, чье пламя теперь замерло, став холодным и неподвижным. Принц присел на край стола. — Есть множество пророчеств, говорящих о грядущей войне и признаках её приближения, жрица. — Он посмотрел на неё с ироничным блеском в разноцветных глазах. — Даже у дотракийцев есть нечто подобное — правда, перевранное временем, как и следовало ждать от дикарей. Они ждут чемпиона… «Жеребца, который покроет мир». — Эйгон пренебрежительно махнул рукой. — Уверен, у и-тийцев, ленгийцев, гиркунийцев и других народов есть свои версии. — Азор Ахай ошибочно известен под многими именами: Гиркун Герой, Инь Тар, Неферион, Элдрик Искатель Теней, — отозвалась жрица. Лорган с удивлением отметил, что её тон стал приглушенным, исчезла былая самоуверенность. Эйгон наклонил голову. — Даже у моего Дома есть такое пророчество. Оно берет начало в видении самого Завоевателя. Он увидел конец мира людей, который начнется с ужасной зимы, пришедшей с Севера. Зимы, несущей в себе тьму, жаждущую уничтожить всё живое. В этом была одна из причин Завоевания — покончить с грызней лордов и подготовить земли к приходу Долгой Ночи. Лорган не смог сдержать изумления. Он вглядывался в принца, пытаясь понять: искренен ли он? Пытается ли Эйгон оправдать «освобождение» Залива Работорговцев, проводя параллель с Завоеванием Вестероса? Или он говорит правду? Было ли это той самой «неизвестной тайной», за которой охотился принц? Лорган отчаянно хотел расспросить Эйгона об этом после встречи. Хотя… надежды на откровенность было мало. Не потому, что принц ему не доверял — Лорган видел, как внимательно впитывают слова Эйгона гвардейцы, — а потому, что принц имел привычку делиться лишь тем, что считал абсолютно необходимым. Это было… порой невыносимо. Лорган надеялся, что принц хотя бы позже объяснит, что произошло здесь и сейчас. Этот разговор принял совершенно неожиданный оборот. — Драконьи сны… — задумчиво протянула Красная Жрица, прежде чем заговорить снова. — Так вот почему ты здесь? Решил покончить с грызней знати по той же причине, что и твой… предок в Вестеросе? — Нет, — отрезал Эйгон. Но тут же тонко и холодно улыбнулся: — И всё же, когда я и мои люди закончим здесь, эти земли будут куда лучше подготовлены — и более склонны — исполнить свой долг, когда пробьет час. — Каким было пророчество? — спросила жрица. Лорган заметил, что принц намеренно не цитировал его, лишь пересказав суть видения Завоевателя. — Из нашей крови явится Принц, что был обещан. Снова на лице жрицы отразилось смятение, и она отвела взгляд. Лоргана посетило чувство, что до сих пор всё шло совсем не так, как она ожидала. Для темной чародейки, привыкшей видеть будущее в огне, такая неопределенность, должно быть, была сродни потере равновесия. Лорган ощутил мимолетное удовлетворение. И всё же, глядя на беспристрастное лицо Эйгона, он гадал: чего тот добивается этими откровениями? Если это вообще были откровения. В какой-то момент Лорган начал верить, что это правда, используемая как оружие против жрицы. — Азор Ахай возродится среди соли и дыма, под кровавой звездой… — тихо, но отчетливо произнесла Лессела. Уверенность вернулась в её глаза, когда она снова посмотрела на принца. — Считаешь ли ты себя Азором Ахаем? Вопрос был простым, но в нем слышался явный подтекст: «Являешься ли ты чемпионом моего бога? Пророком? Полубогом?» Лорган удивился: зачем она вообще спрашивает? Разве пламя не должно было ей это подсказать? Принц Эйгон покачал головой: — Нет. Лорган перевел взгляд на жрицу. Её лицо оставалось спокойным — невозможно было понять, разочарована она или, напротив, воодушевлена. — Я также не верю, что мои дети или их будущие потомки — это Азор Ахай. Видение Эйгона было более века назад, а время Долгой Ночи еще не пришло… и я не верю, что оно придет скоро. Однако я верю, что мои потомки сыграют свою роль в Великой Войне, когда миру в его самый темный час понадобится пламя, ставшее плотью. — Взгляд Эйгона скользнул к гвардейцам, и на его губах заиграла легкая улыбка. — Так же, как я верю, что потомки моих людей сыграют свою роль. Они станут новыми доблестными героями, на которых мир сможет положиться в час нужды. Лорган с улыбкой заметил, как воины расправили плечи, услышав похвалу и веру в их словах. Но его забава исчезла, когда он увидел, как резко изменилось выражение лица жрицы. — Ты здесь не для того, чтобы завоевывать… не так, как я думала, — прошептала она с нарастающим пониманием. — Именно, — подтвердил Эйгон и с неподдельным любопытством склонил голову. — Твое пламя… что оно показало тебе на самом деле? — Пламя… пламя в Волантисе показало всепожирающий огонь над Заливом Работорговцев. Малиновую волну пламени, которая захлестывает города, подобно великому цунами, поглощая их под знаменем Рглора. — И ты решила, что я — избранник Рглора, распространяющий твою веру? Красная Жрица поджала губы — первый явный признак раздражения. — Да. — Она покосилась на его обсидиановую семиконечную звезду. — Очевидно… я ошиблась. — Она глубоко и обеспокоенно нахмурилась. — Мне нужно помедитировать над этим. Она собралась уходить, но голос принца заставил её замереть. — Мне вот интересно… Все взгляды снова обратились к нему. Эйгон слегка нахмурился, встретив взор жрицы. — Интересно, было ли целью твоего видения привести тебя ко мне. Жрица смотрела на него непонимающе. — Теперь ты знаешь, что Красная Вера — не единственная сила, стремящаяся защитить мир людей от ужаса в ночи, — продолжал Эйгон, упираясь руками в край стола. — Но я не уверен, поняла ли ты, что судьба мира не будет решена одним лишь мечом Азора Ахая. Лессела молчала. — Пророчества… — Эйгон состроил пренебрежительную гримасу. — Это призыв к оружию. К людям. Ко всем людям. Явится великий герой, да, но будет ли у него армия из всех живущих — неизвестно. Это в руках самих людей. — Принц широко обвел рукой зал, его глаза впились в жрицу. — Если мир останется таким, как сейчас, этого никогда не случится. — Верные ответят на зов Азора Ахая, — не мигая, ответила жрица. — Нас миллионы по всему Эссосу. — Её лицо исказилось. — Азору Ахаю не будет нужды в иноверцах. — Возможно, — допустил Эйгон. — У вас миллионы последователей, Красная Вера — самая многочисленная в Эссосе. Но разве не правда, что большинство вашей паствы — рабы? — Свет Рглора касается сердец тех, кто пребывает во тьме, сильнее всего, — ответила она. Лоргану захотелось хмыкнуть на эту чепуху. — Безусловно, — торжественно кивнул Эйгон. — Жаль только, что свет Рглора не касается сердец тех, кто держит твою паству в этой самой тьме. Впрочем, именно это сделает задачу Азора Ахая почти невозможной. Подумай, жрица. Неужели ты веришь, что мир, где добрая половина населения порабощена, слаба и разделена, а их господа — жадные и вероломные предатели, когда-нибудь сплотится вокруг твоего героя? Лорган видел, как жрица смотрит на принца с нечитаемым выражением. Это было жутко. Но Эйгона это не беспокоило. — То же можно сказать и о тебе… о твоих людях, — произнесла Лессела со странным спокойствием. — Твоя вера может быть искренней, но поверят ли твои люди? Ответят ли они на твой «призыв к оружию» охотнее, чем города работорговцев? — Сравнивать моих людей с гискарскими бездельниками… — Эйгон тяжело выдохнул в знак неодобрения, но жрица продолжала улыбаться. — Впрочем, в чем-то ты права. Мои люди скептичны, и это правильно. Но когда пойдет ледяной дождь и с севера подуют холодные ветры, я уверен, мои люди поймут предупреждения. Их честь и чувство долга сделают их в тысячи раз более надежными союзниками, чем рабовладельцы Эссоса. Эйгон сузил глаза. — И миру понадобится помощь моих людей. Ни один человек и ни один народ не спасет мир в одиночку. Все пророчества говорят об этом. У многих народов есть свои легенды об Азоре Ахае, и в каждой из них он сражался против Тьмы с армией из разных народов. Он сделал паузу, его голос стал тише, но суровее. — При нынешнем порядке вещей этому не бывать. Я не удивлюсь, если влияние Великого Иного процветает именно среди работорговцев — тех, кто сеет тьму в сердцах и гасит жизнь в душах своей жестокостью. Если они еще не на его стороне, то скорее примкнут к нему, чем поднимут меч за Рассвет. Как это уже случалось во времена первого Азора Ахая. Лессела опасно прищурилась: — И, как и прежде, силы тьмы будут сокрушены верными Рглору. Эйгон молча кивнул: — Я тоже верю, что добро побеждает зло. Но плоха та стратегия, в которой ты отказываешься от лишних фигур на доске. Особенно сейчас, когда великие империи прошлого — сарнорцы, Гиркун, ройнары… Валирия — мертвы. На их месте лишь тени. Принц отошел от стола и встал прямо перед жрицей. Из-за разницы в росте ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с его разноцветными глазами. — Люди Либерти-Бэй, перекованные в пламени свободы, станут новым краеугольным камнем силы в Эссосе. Принц смотрел на неё еще несколько мгновений, прежде чем окончательно отвернуться. — Возможно, именно это твой бог хотел тебе показать. Есть над чем подумать, Красная Жрица. Он бросил короткий взгляд на сира Эндрю и пошел прочь. Рыцарь подошел к принцу, тот что-то шепнул ему на ухо, и Эндрю вернулся к жрице. Эйгон же остановился у окна и замер, заложив руки за спину — знак того, что аудиенция окончена. Лорган видел, как Лессела пристально смотрит в спину принцу. Только когда она наконец развернулась, чтобы уйти, он позволил себе облегченно выдохнуть. Чародейки… Вечно с ними не всё слава богу. Он был бы рад никогда больше не видеть ни одну из них. И все же… — подумал он, глядя, как Красную Жрицу без единого слова выводят из зала совета, — он сомневался, что видит эту особу в последний раз. Он подошел к принцу, который все еще смотрел в окно, хотя Лорган видел, что на лице того застыло странное выражение. — Если бы только они не были так нужны… — устало произнес принц и тяжело вздохнул, прежде чем повернуться к Лоргану с помрачневшим лицом. — Сколько в этом было… правды? — нерешительно спросил Лорган. Принц посмотрел на него с мимолетным весельем, которое тут же исчезло, когда он заговорил. — К сожалению, больше, чем мне хотелось бы, — признал принц Эйгон с мрачными нотками в голосе. — Гораздо больше, чем хотелось бы, — повторил он, отводя взгляд от Лоргана обратно к окну. — Я не ожидал появления Красной Жрицы. — Лоргану показалось, что на лице принца промелькнула странная тень. — Это… осложняет дело. Лорган ответил не сразу. — Ты заметил? — внезапный вопрос заставил Лоргана слегка вздрогнуть. — Заметил что, мой принц? — спросил он, слегка нахмурившись. Принц Эйгон повернулся к нему. — Пламя. О том, что её бог одобряет мое «завоевание». Лорган нахмурил брови. Пляшущие языки пламени… одобрение… предложение помощи… Его глаза широко раскрылись. — Она знала, что мы придем… задолго до нашего появления. Холодная дрожь пробежала по спине Лоргана. — Не только она… вероятно, другие жрецы тоже знали, — сказал принц Эйгон с тонкой, очень мрачной улыбкой. — Всё могло закончиться, не успев начаться, — произнес Лорган, побледнев. Добрые Мастера могли убить принца Эйгона в самом начале их похода. Это обернулось бы полной катастрофой, если бы Красная Жрица предупредила Мастеров. — Да… наши гамбиты могли закончиться весьма плачевно, — сказал принц Эйгон с выражением лица более спокойным, чем, по мнению Лоргана, следовало бы иметь в такой ситуации. — И я не уверен, стоит ли мне благодарить их за неверное истолкование видений или нет. Лорган пристально посмотрел на принца. — Вы верите, что в словах о благосклонности Рглора есть доля истины? — Возможно. А возможно, и нет. Кто знает, — сказал принц Эйгон, и хотя это было сказано спокойно, в голосе сквозило почти безразличие. Он продолжил: — Важно лишь то, что нам чрезвычайно повезло. — Выражение лица принца стало жестким, почти обиженным, как показалось Лоргану. Принц вздохнул, покачал головой и посмотрел на Лоргана с подобием улыбки. — Я бы предпочел не полагаться на удачу… если это возможно. Лорган рассеянно кивнул. — Не уверен, что это возможно, мой принц… не тогда, когда речь идет о богах, видениях и пророчествах, — пробормотал он и вздрогнул, услышав смех принца. Он на мгновение уставился на него. Принц не смеялся ни разу с тех пор, как они покинули Коринф. — Да… боюсь, ты прав. — Принц посмотрел в потолок. — Судьба человечества разыгрывается на доске, где мы, к несчастью, слепы и безруки. — Лорган с удивлением заметил странную перемену в лице принца. — Тысяча и один глаз, из крови и пламени… Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, сколько еще этих глаз на самом деле… — Лорган смотрел на принца, широко раскрыв глаза от его слов. Принц тряхнул головой, странное выражение исчезло, и на его бородатом лице появилось более мягкое выражение. — Не обращай внимания на мои бредни, Лорган, день был длинным. — Конечно, мой принц. Принц улыбнулся ему и слегка кивнул. — Продолжай. Задавай свои вопросы. У меня еще есть время ответить на некоторые из них. Твоя верность и упорный труд заслужили хотя бы нескольких ответов. Лоргана не нужно было просить дважды. — Пророчество Завоевателя… это правда? То, что это было одной из причин, по которой он покорил Вестерос? Его тревожили мысли о пророчествах, судьбе и этой Великой войне. — Так верит моя семья, — сказал принц Эйгон с кривой усмешкой. — Правда это или нет… кто знает. Меня там не было, когда у моего тезки случались видения. — Принц слегка нахмурился. — Хотя я бы не удивился, если бы во всем этом была крупица истины своего рода. — Принц посмотрел на него, и Лорган понял, что сам стоит нахмурившись. — Не выгляди таким встревоженным, Лорган. Независимо от того, правда это или нет, и во что верим мы с тобой — разве мотив, причина, так уж сильно отличается от мотивов, скажем, древних андалов? — задал вопрос принц. — Это другое, — слабо запротестовал Лорган. Он продолжил: — Боги были… — Лорган замолчал, осознав, к чему клонит принц. Боги побудили древних андалов прийти в Вестерос и распространять Веру. С определенной точки зрения можно было считать, что Эйгон Завоеватель выполнял задачу, поставленную богами: объединить Вестерос в рамках подготовки к этой… войне. Принц улыбнулся ему. — Когда видения переосмысливаются подобным образом, когда пророчества воспринимаются через призму богов и веры, это уже не кажется таким диким. Вопрос, который ты должен задать себе: веришь ли ты в их истинность? — Лично я, — продолжил принц Эйгон, встретившись с Лорганом взглядом, — верю, что за Стеной ждут темные силы — те самые, о которых говорят легенды многих народов. Когда происходит столько совпадений… Лорган кивнул. С логической точки зрения нельзя было просто так от всего этого отмахнуться. К тому же, подумал он, магия в этом мире была вполне реальна. Он видел ее сегодня, и видел кое-что раньше у самого принца. Если подобная магия существует… неужели так нелепо думать, что существует и нечто гораздо худшее, порожденное злыми богами и сущностями… похлеще той жрицы? — Вы действительно верите, что… Иные… существуют? — Лорган поднял глаза на принца. Тот издал рокочущий звук, и в уголках его глаз появились морщинки. — Верю… к сожалению, — с гримасой произнес принц. — У меня был опыт, который доказал мне, что в нашем мире есть темные твари и темные боги. — Принц на мгновение помрачнел. — Я встретил одну такую темную сущность на Жабьем Камне во время кампании на Васильковых островах. Глаза Лоргана слегка расширились. — Ходят слухи… Принц слегка кивнул. — Я рад, что другие выжившие, как и я, не особо об этом распространяются. — Его лицо потемнело. — Это был… неприятный опыт. — Принц покачал головой. Лорган чувствовал, что за этими словами кроется гораздо больше. — Тем не менее, это заставило меня… более открыто относиться к идее о злых существах, скрывающихся по углам мира, включая пророчество моей семьи. — Принц многозначительно посмотрел на Лоргана. — Вот почему я хочу, чтобы наш народ не был слеп к таким вещам. Иначе невежество погубит нас в нашей уязвимости. — Принц коснулся своего ожерелья. — Боги могут направлять и защищать нас, да, но мы и сами должны быть способны защитить себя от темных сил, — закончил принц. Лорган рассеянно кивнул, обдумывая сказанное. В словах принца было слишком много того, что стоило «распаковать», но главный вопрос оставался… — Мой принц… почему вы открыли это Красной Жрице? Принц улыбнулся — темной и мрачной улыбкой, хотя и не такой суровой, как когда он вспоминал Жабий Камень. — Красная вера — опасная вера. Они видят многое, и, кажется, способны заглядывать на луны вперед. — Принц слегка прищурился. — При желании они могли бы легко осложнить наши начинания в Заливе Свободы. — И показывая, что у вас с ними общее дело, вы пытаетесь удержать их от враждебных действий, — заключил Лорган. Принц молча кивнул. — Я бы предпочел не делиться тем, чем поделился, — принц Эйгон слегка нахмурился. — Уж точно не с кем-то, кто не принадлежит к нашему народу. — Вы намеревались рассказать о своей вере в эту… Великую войну? — Конечно. Но всему свое время и место. К сожалению, осложнения всегда становятся преградой для давно намеченных планов. «Планы… интересно, сколько еще таких планов у вас припасено, мой принц», — подумал Лорган. Лорган отогнал эти мысли и спросил: — Как вы думаете, она станет союзницей? — «А вместе с ней и вся Красная вера». — Не знаю, — признался принц, после чего глубоко задумался. — Я почти не давал ей слова, и ее реакции казались искренними в важные моменты, но она может быть отличной лицедейкой. Лорган хотел было что-то сказать, но двери распахнулись. Он оглянулся и удивился, увидев сира Утрика; Лорган понял, что принц, должно быть, велел сиру Эндрю позвать его еще во время их разговора. — Мой принц, — почтительно произнес подошедший сир Утрик. Он взглянул на Лоргана и слегка кивнул, Лорган ответил тем же. — Сир Утрик, — приветствовал его принц Эйгон легким кивком, после чего его лицо снова помрачнело. — Красная Жрица, возможно, замышляет что-то еще. — Что-то еще? — нахмурившись, спросил сир Утрик. — Она упомянула бастарда Сейры, одного из триархов Волантиса. Сир Утрик прищурился, а затем на мгновение задумался. — Уловка, чтобы вывести вас из равновесия? Принц покачал головой. — Дело может быть не только в этом. Она высказалась так, будто прекрасно его знала. Ложь, а может и нет. Похоже, она знакома с ним достаточно близко, чтобы разглядеть его черты в моем облике. — Принц на мгновение замолчал. — Не думаю, что сын Сейры — последователь их веры, но полагаю, они могут быть в сговоре. — С какой стати им вступать в сговор? — недоумевал Лорган. — Мисарагорн, — мрачно ответил сир Утрик. Брови Лоргана поползли вверх. Он взглянул на принца, и спокойное выражение лица того лишь подтвердило: Эйгон согласен с ответом. — Они хотят забрать вашего дракона? — спросил Лорган, в чьем голосе смешались удивление и настороженность. Сын Сейры был наполовину Таргариеном… Веларионы служили живым доказательством того, что этого вполне достаточно. — Такая вероятность существует. Наша кампания в Заливе Свободы продвигается успешно и быстро — быстрее, чем под силу любой обычной армии. К тому времени, как волантийцы соберут свои флоты и войско, мы уже дойдем до Толоса, — оценил ситуацию принц Эйгон. — Драконы — абсолютное оружие завоевания, — согласился сир Утрик. — Глава дома Вассар, хоть и принадлежит к партии Свонов, имеет тесные связи с Тиграми. Ему не составит труда переключиться на завоевание других Вольных Городов, если его сын приведет в Волантис дракона. — Но зачем это Красной вере? — А почему бы и нет? Если Вассар пообещал сделать Красную веру главной религией на всех завоеванных землях… что ж, это было бы заманчивым предложением, не так ли? — добавил принц Эйгон. — Впрочем, я нахожу такой исход маловероятным, учитывая, что у неё была возможность убить меня ещё в Астапоре. Сир Утрик вздрогнул от этих слов, и Лорган поспешил всё объяснить. — Я… понимаю, — сир Утрик на мгновение выглядел встревоженным, глядя на принца, но затем тряхнул головой и решительно произнес: — Я прикажу следить за ней еще пристальнее. И велю людям до конца кампании присматривать за каждым, кто хоть отдаленно напоминает вас, мой принц. Принц выглядел слегка довольным и кивнул. — Могут быть и другие мотивы. — Было бы лучше запретить ей следовать за нами, — заметил Утрик. Лорган был поражен тем, что возможность позволить колдунье присоединиться к ним вообще рассматривалась. — Было бы, — ответил принц Эйгон, — но ты же знаешь: потенциальных врагов лучше держать поближе к себе. Сир Утрик какое-то время выглядел колеблющимся, но в конце концов вздохнул и кивнул. Сир Утрик не задержался надолго. Обсудив с принцем еще несколько тем, он ушел, оставив Эйгона одного. Тот сидел со своим маленьким дневником, который обычно хранил под нагрудником, и что-то сосредоточенно писал.