The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 112 года от В.Э. — Юнкай POV Хорекора (бывшего раба Юнкая) Он наблюдал с балкона за происходящим: лязг, гомон, стук копыт, плач, ликование и мольбы — всё слилось в единый вязкий гул, который затягивал в самую гущу событий, не давая никому в городе сосредоточиться ни на чем ином. Сегодня армия уходила на Миэрин, и это решение породило в народе подспудное чувство тревоги и страха. — Я понимаю ваш страх, люди Юнкая, — обратился к ним Принц за три дня до этого рассвета. — Вы боитесь, что мой уход и уход моих людей означает конец миру и свободе, которыми вы наслаждались. Вы боитесь, что в наше отсутствие работорговцы вернутся, вновь закуют вас в цепи и будут еще более жестоки и порочны, чем когда-либо прежде. Не бойтесь, люди Юнкая. Мы не оставляем вас без защиты, ибо люди, которых мы оставляем здесь, будут неустанно следить за тем, чтобы мир, установленный вашими братьями и сестрами из Совета Регентов, сохранялся. Принц говорил о том, что свобода — это право, за которое нужно сражаться. И хотя он и его воины бились за них против армий нечестивых господ, жителям Юнкая тоже придется встать на защиту своей вольности. — Свободу нельзя даровать. Свобода так же важна для духа и души, как хлеб и вода для вашего чрева. Это то, что нужно защищать всегда! Ее нельзя просто дать или забрать. Она есть и всегда будет тем, что должно оборонять. И нужно помнить: у нее есть цена! Вы ведь чувствуете это сейчас, люди Юнкая? Чувствуете, как легко теперь дышится! Вы чувствуете, как свободен ваш дух без тяжести цепей на душе! И так же, как за еду и воду нужно платить — кровью, потом и монетой, — так и за Свободу нужно платить вашей кровью, потом и монетой! Пламя Свободы должно разгораться в ваших сердцах каждый день, в сердцах ваших соотечественников и соотечественниц. И если потребуется, когда враги ополчатся против вашей вольности, пламя в ваших сердцах должно вспыхнуть так, чтобы вы взяли в руки меч или копье и защитили себя, свои семьи и свой город! Посему я прошу вас — я, Эйгон из дома Таргариенов, ваш союзник: ухватитесь за этот шанс и растите! Становитесь сильнее, становитесь мудрее, слушайте Совет Регентов и работайте с ними, учитесь владеть мечом, ибо вы должны питать пламя свободы в своих сердцах кровью, потом и монетой! Так вы почтите мои битвы и битвы моих людей против нашего общего врага — работорговцев. Почтите меня, став лучшими мужчинами и женщинами, какими, я знаю, вы можете быть! Это всё, о чем я прошу вас, люди Юнкая! Исполните ли вы мою просьбу?! Принц Эйгон просил их — Принц! Принц просил их, бывших рабов! — почтить его труды и труды его людей, работая вместе с Советом Регентов и «миротворцами». Ни требований, ни угроз. Лишь просьба, обращенная свободным человеком к другим свободным мужчинам и женщинам. Громогласные крики в тот день, почти оглушившие его и многих других, стали ответом принцу Эйгону: да, они исполнят его просьбу. — К концу этого года во всем Заливе Работорговцев больше не останется господ. Через гибель и уничтожение всех рабовладельцев Юнкай и его города-сестры познают мир и свободу до скончания времен! И именно благодаря вашему труду, вашим жертвам и вашей решимости видеть Юнкай процветающим, возрожденным и сильным, ваш город станет маяком, которому будет завидовать весь Известный Мир! Я верю в это. Я верю в вас, люди Юнкая! Так не бойтесь же и докажите мне, что моя вера в вас заслужена. Слова Принца, сказанные на главной площади, уняли великое недовольство, зревшее среди бывших рабов Юнкая, а его дальнейшая речь лишь придала народу смелости. И это чувствовалось в городе каждый день. Перед жителями Юнкая — и работниками, пришедшими с окрестных полей — открылось множество возможностей. Лавки и мастерские, некогда принадлежавшие господам и знати, теперь передавались ткачам, ремесленникам, строителям. Им выдавали «гранты», чтобы они нанимали и обучали менее умелых горожан — тех, кто прежде был лишь слугой или продавал свое тело. Создавались гильдии: гильдии ремесленников, гильдии земледельцев — для каждого дела, в котором была нужда. Для книжников и учителей, таких как он, открылась возможность изучать Закон или стать подмастерьем на государственной службе, чтобы со временем стать администраторами и помогать в управлении городом и его землями. Была и военная служба, куда вступали молодые люди — часто те, кого перекупили у дотракийцев и кто решил остаться. Они обучались под началом знаменитого гладиатора и командиров Безупречных. Жалованье там было самым высоким, хотя и служба была самой тяжелой. Второй по размеру была плата строителей — тех, кого члены Совета обучали секретам бетона и зодчества. Пропитание было обеспечено соглашениями, которые армия Принца заключила с недавно освобожденными крестьянами, получившими земли своих бывших господ. Он хорошо помнил ту новость: цены на еду останутся прежними. Поводов для оптимизма было в избытке, и это ощущалось в самом воздухе города. Ходили даже слухи, что далекие страны, такие как Летние острова, будут рады торговать с Юнкаем и другими вольными городами! — Вернется ли старший брат теперь, когда плохие люди ушли? — детский голос вырвал его из раздумий. Неподалеку стояла девочка лет пяти, оливковокожая, с копной волос цвета закатного солнца. Ее держала на руках мать, на чьем лице, когда их взгляды встретились, застыло суровое, почти презрительное выражение. Оно мгновенно смягчилось, когда женщина посмотрела на дочь. — Нет, он вернется еще не скоро, — ответила женщина мягче, хотя в ее голосе всё еще чувствовалась жесткость: она была не в силах отпустить горечь и гнев, кипевшие внутри. Ее звали Динех. Женщина из Гиса, которой было под сорок — не совсем знатная дама, но все же по социальному рангу стоявшая выше обычных вольноотпущенников. Хотя теперь, полагал он, она была ничем не лучше остальных, и Хорекор знал, что это задевало и ужасало ее, даже если она не смела выказывать свой страх. По крайней мере, перед ним… тем, кто был ниже ее. Даже если он спас ей жизнь, он почти не сомневался, что она ненавидит и его, и всех остальных в городе за то, что постигло ее семью… и ее место в обществе. Динех опустила руки с плеч дочери и, похлопав по подолу платья девочки, произнесла: — Иди в дом, Сеша. Малышка раздраженно простонала, но резкий взгляд матери — взгляд, который когда-то обещал побои, а теперь служил лишь для того, чтобы добиться послушания от собственного ребенка, — мгновенно заставил ее замолчать. — И не выходи из своей комнаты, — продолжила Динех. Выражение ее лица слегка изменилось. — Если будешь вести себя хорошо, получишь медовые палочки. Искорка в глазах пятилетней девочки была очаровательна; поспешно согласившись, ребенок убежал внутрь. Динех выпрямилась во весь рост и перевела взгляд на него. Теплота, на мгновение промелькнувшая в присутствии дочери, угасла, и на ее место вернулись лишь холод… и презрение. Он отвел глаза, ощущая странный прилив ужаса и покорности, и снова посмотрел на уходящую армию. Когда дракон пронесся над Юнкаем, испепеляя дворцы, пирамиды и поместья огнем и пламенем, несметное число семей сгорело вместе со зданиями или задохнулось от черного пепла и едкого дыма. Когда битвы утихли и они, теперь уже бывшие рабы, вернулись в Юнкай, их встретила картина резни и смерти. Старая знать была мертва, как и многие вольноотпущенники и свободные гискарцы. Из мужчин не выжил никто. Даже среди женщин и детей, особенно после пожара в поместье, осталось лишь несколько выживших. Когда он вернулся — он до сих пор не понимал, что заставило его вернуться, в то время как многие другие бежали прочь, — в поместье своего господина… своего бывшего господина, он нашел тела хозяина, мужа Динех, их пятнадцатилетнего сына и многих других членов семьи… включая нескольких женщин. Смерть мальчика отозвалась в нем глубокой скорбью, хотя тот с каждым днем становился всё больше похож на отца. Хорекор видел, как он рос, всю свою жизнь… Он не нашел тел Динех и Сеши, и внезапная мысль поразила его — он вспомнил, что у хозяина был старый, хорошо спрятанный погреб. Хотя Юнкаю не часто угрожали — будь то кочующие дотракийцы, Новый Гис или другие города Залива Работорговцев, — у его господина всегда были способы обеспечить выживание своей семьи в случае нужды. К тому же, Хорекор был уверен, что именно там хранилась большая часть их ценностей. Ему не полагалось об этом знать, ведь он был лишь учителем счета и грамоты для детей хозяина и их кузенов, но он, как и другие слуги, всё равно знал. У господ было мало секретов, о которых не ведали бы их рабы. Он добрался до погреба, скрытого за мебелью, отодвинул тяжелые вещи, блокировавшие люк, и нашел там Динех и Сешу. Его рука непроизвольно потянулась к плечу, и он слегка поморщился. Динех полоснула его кинжалом, выглядя при этом как затравленный зверь. Она могла убить его тогда. Его парализовал знакомый ужас, который он всегда чувствовал перед гневом своих хозяев, и он молил ее о пощаде. Она могла его убить. Но не сделала этого. Вместо этого она потребовала рассказать, что произошло, и он выложил всё, что знал. Когда она увидела тела мужа и сына… Он никогда не видел, чтобы она плакала. Тогда она рыдала. С тех пор — ни разу. Он вздрогнул, когда она подошла к перилам балкона. Хорекор видел, как она бесстрастно взирает на уходящее войско. Когда солдаты вернулись в поместье, они пришли не одни. Рабы-слуги, повара и горничные, что раньше прислуживали в этом доме, вернулись вместе с ними. Увидев Динех, они выдали ее солдатам. Ее увели. Он искоса поглядывал на нее, и его взгляд невольно упал на клеймо на ее шее. Он не знал, почему так яростно защищал ее. Не знал, зачем вообще вернулся в это… место. Может быть, потому, что это был дом, где он родился? Его мать работала здесь служанкой и произвела его на свет в этих стенах. Может быть, это было нечто большее… будто кровь взывала к крови. Но он сомневался в этом — разве могла кровь обращаться с кровью так, как обходились с ним? Побои, кастрация… Может быть, причина была лишь в том, что это было всё, что он знал. В любом случае, ему пришлось «ходатайствовать» перед Советом Регентов, когда солдаты уводили Динех. Он оставил Сешу на свое попечение, сказав, что присмотрит за ней. Он боялся, что Динех погибла вместе с остальной знатью в том огне, но, к счастью, ее там не было. Он умолял за нее, утверждая, что она не была жестокой рабовладелицей. Это было неправдой. Да, она не была монстром в сравнении со своим мужем. Но она всё равно была жестокой — как и его старый хозяин, мастер Кроллохар, патриарх семьи. Тот самый, что велел обучить его грамоте, но он же приказал его оскопить. В конце концов, его мольбы не понадобились. Регенты объявили, что отпустят и «помилуют» ее, но всё имущество и богатство будет конфисковано. Этот дом — единственное, что осталось на имя Динех. Все ценности, золото, украшения и даже мебель были изъяты; Динех оставили лишь небольшую сумму в серебре — несколько кошельков. Он осторожно наблюдал за ней, не отрывая взгляда от всё еще красного клейма на ее шее — уродливой метки. Они заклеймили тех немногих выживших знатных дам и свободных женщин, чьи семьи имели прямое отношение к торговле людьми. Это был символ двух оторванных крыльев гарпии. Метка для женщин, чьи мужья и отцы наживались на рабстве. Его бывший господин владел несколькими домами для разведения рабов и годами торговал с Астапором. Клеймо было гарантией того, что никто не забудет тех, кто извлекал выгоду из цепей, даже если они сами не отдавали приказов. — Ты сравниваешь мою метку со своей? — ее резкий тон заставил его вздрогнуть. Прежде чем он успел опомниться, он уже качал головой. — Нет, — ответил он, стараясь звучать собранно, и отвел взгляд. Она насмешливо фыркнула, затем обхватила его подбородок рукой, заставляя смотреть на нее. Он встретился с холодными, недобрыми черными глазами. Она пристально смотрела на него несколько долгих мгновений, после чего оттолкнула. Ему показалось, он услышал, как она пробормотала: «Слабак». Ему было стыдно признавать, что это мнение разделяли многие. Даже бывшие рабы, те, что служили в этом доме вместе с ним, думали так же. Они злились на него за то, что он так рьяно защищал ее. Теперь с ним никто не разговаривал. Он был уверен, что не нашел бы никакой работы, если бы администраторы не наняли его обучать грамоте детей-сирот за плату. Он не сомневался: некоторые из них с радостью убили бы и его, и Динех, если бы за это не грозила суровая кара. По новым законам между жителями Юнкая не было различий. У всех были равные права. А это значило, что убийство любого человека каралось судом, и виновного ждала казнь. Даже убийство бывшего рабовладельца, такого как Динех, было запрещено. Солдаты, убившие женщин и детей в том пожаре, были казнены, несмотря на то, что они были людьми Принца. — Если бы только мне не нужно было, чтобы ты присматривал за Сешей… — с горечью в голосе произнесла Динех. Он прекрасно понимал, что она имела в виду. Динех прекрасно осознавала, что она — одна из немногих (определенно, их осталось меньше тысячи) выживших женщин, принадлежавших к семьям рабовладельцев. С уходом армии и ослаблением власти Совета Регентов вероятность кровавой мести и самосудов становилась пугающе высокой. К тому же, вряд ли ее где-то ждал теплый прием. Даже ее старые подруги, те немногие, кто уцелел, не желали покидать свои дома и показываться на глаза черни. — Вы могли бы уехать куда-нибудь еще, — тихо произнес он. Она рассмеялась — резко, с нескрываемым презрением. — Как будто где-то еще безопасно, — горько бросила она. — Пока жив этот сестротрах, — в ее голосе прозвучала подлинная, ледяная ненависть, — со своим чудовищным зверем, безопасных мест нет. — В ее тоне промелькнула печаль. Едва уловимая, но она была там. — Всё, что имело хоть какую-то ценность, будет уничтожено… — Вам не стоит так его называть. Если кто-то услышит, у вас будут неприятности. Для многих простых людей Принц на драконе стал подобен богу. Даже сам Хорекор иногда думал… — Я буду называть это отродье зла как мне угодно! — яростно выплюнула она, пронзив его резким взглядом. — Здесь только ты, и мы оба знаем, что ты меня не предашь. Если только не хочешь, чтобы Сеша росла без матери. Он отвел взгляд, но, нащупав в себе крупицу мужества, продолжил: — Я ничего не скажу. Но если вы хотите быть рядом с Сешей, вам стоит перестать говорить вещи, за которые вас могут покарать. — Даже произнося это, он почувствовал, как по спине пробежал холодок первобытного страха. Она лишь рассмеялась в ответ — горьким, надломленным смехом. — И надо же, ты — именно ты! — смеешь мне перечить? — в этих словах было столько горечи, сколько он никогда не слышал прежде. Это было больше, чем он когда-либо осмеливался сказать раньше. До освобождения за подобную дерзость его бы запороли розгами или, что вероятнее, убили, окажись хозяин в дурном расположении духа. И они оба это знали. — Видно, ничего не поделаешь, а? — сказала она уже тише, с оттенком печали, но всё еще желчно. Хорекор взглянул на нее: она продолжала с ненавистью смотреть вслед уходящей армии. Ему казалось, он понимает ее. Всё, что она знала, всё, чем дорожила, было мертво и развеяно по ветру. — Нет, — тихо ответил он. Он не испытывал к ней сочувствия. Ни к ней, ни к ее мужу, ни к другим работорговцам. Он и сам не до конца понимал, почему остается здесь. Не понимал, почему чувствует, что должен продолжать помогать Динех. Но он понимал другое: то, что мир стал… иным, — это хорошо. Это к лучшему. Ризнил, пятнадцатилетний сын Динех, тот, что погиб, когда-то был таким же, как Сеша. Но, как и многие другие в этой семье на протяжении поколений, как и его отец, он начинал обрастать кожей жестокости. Становился таким же, как вся его родня. Как остальные гискарские господа и знать. Хозяева. Жестокие и страшные. Сеше не нужно становиться такой, как ее отец. Или ее семья. Или сама Динех. «Возможно, поэтому я и остаюсь», — подумал он. Это имело смысл. Он видел, как она растет. У него самого никогда не будет детей после того, что с ним сотворили… Он слегка качнул головой. Да, так лучше. Мудрые Господа и прочие были ужасными, бесчеловечными людьми. Каждое поколение вырастало точной копией предыдущего, передавая свою порочность и жестокость так же, как передают умение читать и писать. Он отвернулся от печального, полного ненависти лица Динех и снова посмотрел на армию. Столько людей погибло. Всегда. Вечно. За свои без малого пятьдесят именин он видел целые города людей, проходивших через порты Юнкая. Страдающих. Умирающих. Умоляющих. Многие из них были не более чем детьми. Детьми женщин из домов удовольствий, плодами семени вольноотпущенников и Мудрых Господ. Да… жизнь становилась лучше. Не для таких, как Динех, он знал это. Но иногда… Иногда так было правильнее. Правильнее для всех остальных. ***** Середина — конец 112 года от В.Э. POV Адмирала Лютериса — КОРАБЛИ ПО КУРСУ! — разнеслось над палубой и эхом отозвалось по всему судну. Лютерис быстрыми шагами вышел на бак. Как только он поднес к глазу дальногляд, затрубили горны — слева и справа по борту, а мгновением позже взревел рог и на его собственном корабле. Через линзу прибора он увидел флот: более полутора сотен коггов и галер, а может, и на пару дюжин больше. — Нашел вас… — прошептал Лютерис, и на его лице медленно расплылась предвкушающая улыбка. Принц Эйгон сообщил им — через день после начала их плавания и через два дня после выступления армии, — что его дракон не заметил ни одного судна в гаванях Миэрина. Это было тревожным знаком. Ни единого корабля? В таком городе, как Миэрин, который жил и дышал торговлей, чья кровь текла по морским путям? Это могло означать лишь одно: миэринцы знали об их приближении. Как — он не был уверен. Не знал и, честно говоря… ему было плевать. Его заботило лишь то, что он их нашел. И, пожалуй, то, где он их нашел. Он нахмурился, щурясь в попытке разглядеть паруса. С такого расстояния были видны лишь цвета, но и этого хватило: только элирийцы красили свои паруса пурпурным красителем, который добывали лишь на их берегах. Он не удивился, обнаружив элирийские корабли в составе вражеского флота, в котором он почти не сомневался. Они обогнули берега Залива Работорговцев и направились прямиком к Толосу, чтобы выследить миэринские суда. И теперь, вглядываясь всё пристальнее в окуляр дальногляда, Лютерис понимал: скорее всего, этот флот состоял не только из миэринцев и элирийцев. В конце концов, корабли шли прямо на них со стороны Толоса. Да… Вероятно, это была коалиция: Толос, Миэрин и Элирия. Возможно, к ним примкнули и мелкие портовые городки, решив объединиться против общего врага. Принц Эйгон подозревал, что к моменту их марша на Миэрин враг узнает о походе и попытается что-то предпринять… например, заключит союз с соседними городами работорговцев и намет наемников. Были ли на борту наемники — сказать было трудно, и, возможно, они так и не узнают этого, если всё пройдет идеально. Но одно было ясно: миэринцы сработали оперативно, сумев склонить элирийцев и остальных к союзу всего за несколько дней. Честно говоря, Лютерис был впечатлен. Разве работорговцы не славились своей неуступчивостью? Или они были такими только с теми, кто не владел рабами? Он отогнал эту мысль. Видимо, когда на кону стоит выживание, приходится шевелиться быстро — урок, который они наверняка усвоили, узнав о судьбе Юнкая. Был шанс, что их флот упустил пару судов во время атаки на Юнкай — они были слишком заняты, — и это дало Миэрину время, может, две недели или больше, чтобы собраться с духом и составить план. А может, дело было и не в кораблях… весть могли принести всадники из Астапора или из внутренних земель. Это не имело значения. Важно было лишь то, что враг знал об их приходе и подготовился. К несчастью для работорговцев, им противостоял враг, который держал их в своих планах многие луны… враг, у которого был принц Эйгон и дракон. — Адмирал! Оклик заставил его оторваться от дальногляда. Лютерис встретил обеспокоенный, но решительный взгляд своего второго офицера, Дейла Лонгхарта. Адмирал прекрасно знал, что означает этот блеск в его глазах. — Да, — твердо произнес Лютерис. — Трубите в горн, дайте сигнал флоту. Действуем по плану. В глазах офицера вспыхнул азарт — тот самый азарт, что часто встречается у молодых людей, еще не вкусивших по-настоящему ни морского, ни сухопутного боя. — Есть, адмирал! — Дейл быстро зашагал прочь, и его громовые приказы зазвучали над палубой, подобно ударам молота по стали. Лютерис снова посмотрел на вражеский флот. — Тьфу. Если бы у меня было еще хоть две дюжины кораблей, — пробормотал он себе под нос. Ему не нравилось численное неравенство. Врагов было вдвое больше, а людей на их бортах, вероятно, было в три, а то и в пять раз больше — особенно если там наемники. Да, их корабли — не считая даже флагмана Принца, «Победы», которой командовал он сам, — были вдвое тяжелее любого судна во вражеском флоте, но это значило немного, ведь враг будет стремиться к абордажу. По крайней мере, так было раньше, до того как у них появились «кувшинные болты» (jar-bolts). И всё же оставалась проблема: его матросам, лучникам и летнийским стрелкам, возможно, придется отбиваться от абордажных команд, если план не сработает в точности. Если бы только у них было больше кораблей… Значительная часть флота ушла обратно в Астапор — их тихую гавань, где оставалось большинство их людей, не входивших в армию. Они увозили золото, богатства, раненых и урны с прахом павших, а также детей. С ними ушло около два-двадцати пяти кораблей. Конечно, перед отплытием на эту миссию флот пополнили сорока судами из Астапора, доведя общую численность до шестидесяти пяти вымпелов. Но Лютерис не мог перестать думать о том, что те двадцать пять кораблей и опытные моряки могли бы в корне изменить ход предстоящей битвы. — Неважно, — он тряхнул головой. Они всё равно победят. Они тренировались и муштровали людей до тех пор, пока их головы не стали болеть так же сильно, как горели ладони от канатов. Они готовились упорнее, чем во время войны на Васильковых островах — войны, где многие капитаны и матросы впервые вкусили вкус крови. Уроки стратегии и вопросы дисциплины были выжжены в их сознании. Им вдалбливали важность порядка и недопустимость погони за личной славой, если она ставит под удар общую победу — единственное, что имело значение в пылу сражения. Некоторые пытались бунтовать по-своему: капитаны, чье эго раздулось от успехов на торговых путях. Они пытались отмахнуться от военно-морских стандартов, которые ввел Принц. Элементарные вещи: говорить четко, относиться к матросам с уважением и честью, придерживаться морской доктрины Коринфоса. Вместо этого такие капитаны мнили свои корабли личными феодальными владениями. Вскоре те капитаны узнали, как страшны могут быть командиры и сам Принц в гневе. Хотя никто не лишился жизни — ведь они не совершили измены или иного преступления, караемого смертью, — за свое непослушание они были разжалованы. Теперь они отбывали свое наказание (нет, свой приговор), служа простыми матросами. «Не рассматривайте это как кару. Это путь к возвращению вашего достоинства. Служите исправно, и у вас будет шанс снова стать капитаном или даже адмиралом, если докажете свою верность делом. Однако, если вы забудете, что это ваш второй шанс, если решите, что это оскорбление, а не помилование — знайте: в моем флоте нет места безрассудным гордецам… как нет им места и в наших землях. В нашем флоте и в нашей армии личные амбиции ничто по сравнению с делом нашего народа. На первом месте всегда стоят Люди». Насколько мог судить Лютерис, люди усвоили урок. Он не слышал, чтобы разжалованные капитаны — а некоторые из них служили сейчас на кораблях его же эскадры — вели себя неподобающе или выказывали признаки недовольства. Он тряхнул головой, возвращаясь к действительности, и окинул взглядом команду. Матросы выглядели куда более живыми и собранными, чем мгновение назад. «Подготовка, подготовка и еще раз подготовка! Нет ничего важнее подготовки перед боем!» — подумал он. Адмирал окончательно вошел в свою роль и лично проследил за тем, как люди в последний раз перед схваткой проверяют скорпионы, канаты и затворы. Возможно, миэринцы слышали о диком огне… или о кувшинных болтах. В конце концов, со времен войны на Васильковых островах прошло немало лет, и Лютерис точно знал, что некоторым корсарам удалось сбежать. Слухи наверняка ползли, но… Он сомневался, что они всерьез к этому подготовились. Эта война была для них неожиданной, и у них не было причин готовиться к подобным обстоятельствам. К тому же, размышлял он про себя, на что они вообще рассчитывали? Какой смысл в кораблях, пусть они несут хоть десять, хоть двадцать тысяч солдат, когда против тебя армия, в чьем арсенале есть взрослый дракон?.. Впрочем… он тут же осек себя. Нельзя недооценивать врага. «Нет большей глупости, чем недооценивать противника. Никогда не поддавайся высокомерию или самоуверенности. Судьбы решаются малейшими решениями. Не позволяй спеси определить твой жребий и жребий твоих людей». — Дейл! — рявкнул он, поднимаясь на верхнюю палубу. Офицер обернулся. — Труби в рог снова! Первый сигнал означал, что план приведен в действие. Этот же должен был возвестить о начале первой фазы. — Есть, адмирал! У них было три вида рогов, каждый со своим звучанием и тональностью. Бычий рог — глубокий и низкий; Элефантинский — высокий и пронзительный, его использовали для обнаружения врага. И последний — самый громкий из всех, тоже Элефантинский, но с иной конструкцией. Он означал общий отход. Только у адмирала был такой рог, и только он имел право в него трубить. Эту ответственность Лютерис ненавидел так же сильно, как и ценил. Ему была противна сама мысль о необходимости отступления, но сохранить жизни людей, чтобы сразиться в другой день, было важнее, чем гордость и честь. Проревел Бычий рог. Гамбит начался. В финале он прозвучит еще раз, давая сигнал кораблям развернуться и принять бой согласно плану, который они утвердили с принцем Эйгоном на случай встречи с превосходящим по численности флотом. Лютерис собрал капитанов и объявил, что они применят маневр «Замануха» — план, в котором они практиковались не один месяц. Первая стадия: подойти ближе к врагу. Как только Лютерис убедится, что враг их заметил и не меняет курс, флот должен «внезапно» броситься врассыпную, имитируя панику при виде «превосходящих» сил. Это должно придать смелости противнику, особенно недисциплинированным работорговцам. Другие, даже если среди них найдутся осторожные, будут вынуждены следовать за основной массой, чтобы не отстать. Умники, скорее всего, останутся в арьергарде. Хм, Лютерис искренне надеялся, что среди капитанов тех судов нет по-настоящему расчетливых людей. В любом случае, их флот позволит себя «догнать», создавая иллюзию, что вражеские корабли быстрее и маневреннее. Они и впрямь были маневреннее, но вовсе не быстрее — во всяком случае, в открытом море. Однако враг этого не знал. И уже не узнает. Прошли часы. Как и ожидалось, наживка сработала: вражеский флот преследовал их, медленно, но неуклонно сокращая дистанцию. — Сколько еще, адмирал? — спросил Дейл, не отрываясь от дальногляда. Лютерис оглянулся на преследователей. Им нужно было время, чтобы развернуть корабли и навести скорпионы так, чтобы враг оказался в зоне гарантированного поражения. По его расчетам, при нынешней скорости нужно было подождать еще около часа, максимум — полтора. Они не могли сбросить скорость сейчас — это выглядело бы подозрительно. Беглец не замедляется без причины, и Лютерис не хотел рисковать. — Час. Может, полтора, не больше, — ответил он офицеру. — Передай остальным капитанам: время разворота приближается. Для связи использовали зеркала — те же инструменты, что и в войне на Васильковых островах: небольшие куски стекла с тонким слоем полированного серебра. Сложных сигналов было немного, но каждый капитан и старший офицер был обязан знать значение каждой вспышки и блика. «Мы прошли долгий путь с тех пор», — подумал Лютерис. Сигнал разлетелся по флоту. И хотя казалось, что прошла вечность, час миновал. А затем… Взревел рог. Глубокий, рокочущий звук прокатился по палубе и разнесся над морской гладью. Корабли начали разворот. Скрип палубных досок и шум волн, бьющихся о борта, заглушили крики экипажа. Крики, которые были слышны даже в трюмах, где замерли расчеты нижних скорпионов. Адмирал обвел взглядом палубу: матросы у верхних скорпионов с почти одержимым усердием проверяли кувшинные болты и механизмы спуска. Затем его взгляд переместился на стрелков. Лучников — летнийцев и эламаэрийцев — было по пятнадцать на каждом судне. Именно им предстояло сдерживать орды абордажных команд и разить врага на встречном курсе. Лютерис не возлагал на них основную надежду в этой битве, но он знал: эламаэрийцы жаждут испытать в деле свои новые луки, которые едва ли уступали легендарным лукам из златодрева. Луки были длиной в шесть футов — выше почти любого мужчины. Их вырезали из красного дерева Эламаэриса, которое считалось лучшим материалом для луков, уступая лишь легендарному златодреву. Стрела из такого древа летела на триста ярдов — приличное расстояние, хоть и не дотягивающее до пятисот ярдов луков из златодрева. Такой снаряд мог пробить латы, но только если лучник находился в сотне ярдов от рыцаря или ближе. Вскоре все корабли завершили разворот и замерли на позициях. Лютерис рявкнул на юнгу, приказав тому держать сигнальные свечи наготове. В хаосе битвы, если бы они потерпели неудачу и увязли среди вражеских судов, эти свечи — заправленные диким огнем и выкрашенные в красный и желтый цвета — стали бы их единственным голосом: красный означал отступление, желтый — переход к следующей фазе. Он надеялся, что использовать их не придется, но на войне нельзя полагаться на надежду. Время до входа врага в зону поражения было недолгим, но казалось вечностью. Корабли, разделенные на три группы, замерли по правому борту, открыли порты скорпионов и зарядили кувшинные болты. За последние годы дальнобойность скорпионов удалось улучшить: теперь они били на две тысячи и даже на две тысячи сто ярдов. Тишина казалась почти зловещей. Лютерис смотрел на массы вражеских кораблей, которые неслись на них, не сбавляя хода. Лишь плеск спокойного моря и безмолвие команды, затаившей дыхание в ожидании его приказа. Его рука опустилась почти непроизвольно. — Огонь! — слово сорвалось с губ прежде, чем он осознал это. Вспышка — и три кувшинных болта устремились к головному кораблю. Следом за ними летел обычный болт, наконечник которого был объят пламенем… зеленым пламенем. Они наблюдали, как болты рассекают воздух, как кувшины разбиваются о палубу и борт первого судна. До них донеслись слабые отголоски криков, принесенные бледным ветром. А когда в цель вонзился горящий снаряд, корабль мгновенно превратился в море зеленого огня. Пламя расползалось по корпусу и палубе подобно лихорадке; враги тщетно пытались сбить его водой или накрыть тканью. — Огонь! — повторил он. — Огонь по готовности! Град кувшинных и зажигательных болтов обрушился на врага — сначала с его флагмана, затем со всех остальных судов. Небо потемнело от сотен снарядов размером в человеческий рост и весом в два раза больше. Глядя сквозь дым на перезаряжающих орудия матросов, Лютерис видел, какой паникой охвачен вражеский флот. Один горящий корабль превратился в два, потом в три, в дюжину, и еще в дюжину… Море озарилось изумрудным светом погребальных костров под аккомпанемент воплей умирающих. Заградительный огонь продолжался еще какое-то время, но когда горящие обломки оказались слишком близко, Лютерис решил, что пора начинать следующую фазу. — Мальчик! — рявкнул он. Юнга, спотыкаясь, подбежал с ящиком свечей. Адмирал выхватил желтую свечу, направил ее в небо и крутанул основание. Раздался щелчок внутренних механизмов, и мгновение спустя сгусток желтого света ударил в зенит, где взорвался маленьким ярким солнцем. — Разворачиваемся! Разворачиваемся! — закричали матросы. Рулевой навалился на штурвал, направляя нос корабля прямо на врага. — Все паруса вверх! Ветер наполнил холсты, и их флот устремился вперед — сквозь разрозненные ряды противника. Эскадра окончательно разделилась на три сегмента под началом капитанов, наделенных правом действовать самостоятельно. Принц Эйгон доверял им, и они это знали. В этом методе был риск, но он давал инициативу. Существовала и опасность увязнуть среди горящих остовов, где отчаявшиеся враги попытались бы взять их на абордаж. Поэтому было лучше прорубиться сквозь строй, используя носовые скорпионы, и перехватить тех, кто попытается сбежать. Лютерис жаждал полного уничтожения, и люди разделяли это чувство. Следующий час прошел в крайнем напряжении. Они продирались сквозь первую линию тонущих судов; носовые орудия били по всему, что еще держалось на плаву. На некоторых обломках еще оставались выжившие, но лучники из Эламаэриса быстро заставляли их умолкнуть. Левый фланг в тылу завяз в тяжелой схватке среди мачт и зеленого огня. Казалось, ситуация под контролем, но Лютерис все же намеревался при первой возможности зайти к врагу со спины. Его группе из двух дюжин кораблей предстояло столкнуться с вдвое большим числом судов. Дистанция сокращалась, и на палубы посыпался град вражеских стрел. Большинство падали в воду, не долетая, но некоторые все же достигали цели. — Щиты! — командовали офицеры, прикрывая заряжающих. Остальные матросы укрывались где могли. Сам адмирал тоже пригнулся. — Янде! — крикнул Дейл через всю палубу. — Знаю! — отозвался высокий летниец, и его лучники открыли ответный огонь. — Шевелитесь, во имя семерых проклятых, заряжайте скорпионы! — неистовствовал Дейл. Кувшинные болты теперь летели больше по палубам, чем по бортам. Тактика изменилась: теперь целью было не потопить корабль, а выкосить живую силу, прежде чем начнется абордаж. Несколько часов спустя… Последние лучи дня освещали море, когда Лютерис осматривал свой флот. Из шестидесяти пяти кораблей тринадцать каракк были потеряны; спасти удалось лишь немногих. В уцелевших экипажах были потери: от одного до пятнадцати человек, в среднем — около четырех погибших на судно. Море вокруг было усеяно обломками и почерневшими остовами. Лишь немногим врагам удалось бежать: по подсчетам капитанов, из ста шестидесяти кораблей спаслось от десяти до семнадцати. Почти полное уничтожение. Но, глядя на поредевший строй своих судов, Лютерис чувствовал лишь горечь. Они победили, и по всем законам войны потеря шестой части флота против полного разгрома врага считалась триумфом, но на вкус эта победа напоминала поражение. — Рэндалл, — обратился он к командиру авангарда. — Возьми свой корабль и еще три. Обыщите обломки еще раз. Ищите наших до рассвета. Он знал, что шансов мало, но должен был попытаться. Рэндалл молча кивнул с выражением глубокого понимания: — Есть, адмирал. Вскоре Лютерис остался один в каюте, записывая отчет для Принца. Он взглянул в окно — наступила ночь. Перед ним на столе стояла обсидиановая свеча. Он знал: Принц скоро выйдет на связь. С тех пор как пропали миэринские корабли, Эйгон связывался с ним каждую ночь. И этой ночью им было что обсудить. Включая то, что их расчеты подтвердились: вражеский флот действительно перевозил наемников и солдат. Теперь это мясо, раздувшееся от морской воды, станет пиршеством для акул. Он не стал спорить с решением заряжающих. Они были уже слишком близко, и вскоре должны были вступить в дело лучники, чтобы не подпустить врага к бортам. Несколько часов спустя… Последние лучи угасающего дня освещали море, пока он осматривал флот. Из шестидесяти пяти каракк тринадцать были потеряны; спасти удалось лишь горстку людей. Среди оставшихся пятидесяти двух судов число жертв разнилось: от одного до пятнадцати человек на корабль, в среднем — около четырех погибших. Лютерис обвел взглядом море — кладбище разбитых корпусов и почерневших обломков. Немногим кораблям врага удалось уйти. По донесениям капитанов и матросов, из ста шестидесяти судов спаслось лишь от десяти до семнадцати. Почти полное уничтожение. И все же, оглядывая свой поредевший флот, Лютерис чувствовал, что эта победа далась слишком дорого, и вкус ее был горьким. Да, они выиграли это сражение, и, учитывая численное превосходство врага, они не имели права на столь убедительный триумх с потерей лишь шестой части флота. Но, несмотря на это, на душе было так, словно они потерпели поражение. Он посмотрел на Рэндалла, командовавшего авангардом. — Возьми свой корабль и еще три. Обыщите обломки наших судов еще раз до рассвета. Он знал, что выживших вряд ли найдут, но хотел проверить в последний раз. Лютерис заметил косые взгляды подчиненных, но ничего не сказал и не изменил лица. Рэндалл после паузы кивнул, и его выражение сменилось глубоким пониманием. — Есть, адмирал, — ответил он, кивнул одному из капитанов, и вскоре они покинули каюту. Оставшись один в капитанской каюте, Лютерис принялся записывать всё, что он и его офицеры сочли важным для доклада Принцу. Он бросил взгляд в окно. Наступила ночь. Затем он посмотрел на обсидиановую свечу, стоявшую перед ним. Принц скоро должен был выйти на связь. С тех пор как стало известно об исчезновении миэринских кораблей, Принц вызывал его каждую ночь. И этой ночью, подумал он с усталостью, им будет что обсудить. Включая тот факт, что их расчеты оказались абсолютно верными… Ибо вражеский флот почти наверняка перевозил наемников или регулярных солдат. Солдат, которые теперь превратились в раздутое мясо, пиршество для акул. ***** Середина — конец 112 года от З.Э. — На пути к Мирину POV Сира Триаса — Еще несчастные ублюдки, — грубо заметил один из всадников рядом с ним, не без тени мрачного сочувствия глядя в «Дальнозор» (подзорную трубу). Триас и несколько его людей шли в разведке, опережая армию на полдня пути. Они были уже недалеко от Мирина — возможно, в дне марша от города. Другие отряды, числом более сорока, все еще прочесывали сельскую местность вдали от проторенных дорог. То, что они снова наткнулись на группу этих бедолаг прямо на тракте между городами, означало лишь одно: их посылали им навстречу намеренно… Триас взял протянутую трубу и прильнул к ней. Вдали, сквозь марево солнца и пыли, он увидел толпу, идущую в их сторону. Впервые он видел такое… Он недовольно хмыкнул, отнимая трубу от глаз. — Скачи назад и доложи нашему Принцу, — произнес Триас с явным неудовольствием в голосе. Миринцы проделывали это уже в четвертый раз. Или, возможно, это был лишь четвертый раз, когда им удавалось найти этих несчастных на пути к городу. Вероятно, остальные умирали в дороге, сворачивая с пути в бреду и помутнении рассудка… Уже через день после начала похода на Мирин разведчики обнаружили, что враг вовсе не сидит сложа руки. Разъезды ловили миринцев, сжигавших фермы, и позже выяснилось, что это не случайность. Целые поля, плантации и поместья предавались огню. Чем ближе они подходили к Мирину, тем основательнее была эта тактика «выжженной земли». Им пришлось разослать больше кавалерии, чтобы охотиться на этих поджигателей вплоть до перевала Кхайзай. И хотя им удалось спасти часть земель от огня, это вскрыло нечто иное… нечто ужасное. Триас направил коня к группе людей. Приблизившись, он воочию увидел ту степень порочности, на которую были готовы пойти миринцы. Люди — большинство из них молодые, были даже дети — шли нагими на окровавленных ногах. Вместо рук у них были обрубки; раны прижгли огнем или раскаленным металлом — кожа на концах культей была черной. А их лица… Лица осунулись, посерели, глаза горели безумием лихорадки и бреда. Но назвать их просто безумными было бы неверно, ибо в них еще теплился разум, заставлявший их кричать, плакать и умолять его: «Пожалуйста, поверните назад, они сделают это со всеми!» «Мой сын», «Моя дочь», «Отец», «Мать», «Сестра», «Брат»… Миринцы оставляли за собой изувеченных рабов в сожженных усадьбах и на плантациях, но так как армия Триаса теперь контролировала всё пространство между Юнкаем и Мирином (расстояние в шесть дней пути) и мешала работорговцам бесчинствовать, те стали высылать таких калеков прямо на главную дорогу. Триас не знал, что именно сотворили с этими людьми, чтобы сделать их столь преданными — а они все были такими — идее заставить армию повернуть назад и оставить Мирин в покое. Это зрелище внушало тревогу более глубокую, чем вид самих ран. «Даже я, — подумал Триас, — не смог бы заставить пиратов петь ту песню, которую хочу, так бездумно». Эти несчастные были сломлены. Безвозвратно, решил он, встречаясь с ними взглядом. Точно так же, как и те, что были до них. Он нахмурился, проезжая мимо. Эти люди не заслужили такого. Это было зло. Бессмысленное зло. Он не заговаривал с рабами, даже когда те умоляли, даже когда они падали на колени от истощения. Его разум и глаза были сосредоточены на осмотре окрестностей. Когда все его люди вернулись из дозоров, они стали ждать. Некоторые солдаты давали двум десяткам рабов воду и хлеб — доброта в них еще не выгорела, несмотря на всё, чего требовала эта война. В полдень послышались звуки приближающейся армии — она была слышна задолго до того, как показалась на горизонте. Рабов, как и прежде, привели к принцу Эйгону. Он выслушал их мольбы, и, как и в прошлые разы, проявил сострадание. — Я понимаю, — сказал принц Эйгон, сидя перед рабами в своих доспехах посреди лагеря. Он смотрел в их истерзанные глаза с сочувствием и скорбью. Рабы были уже полумертвы, их окровавленные ступни съедала гангрена, десны кровоточили. Жить им оставалось недолго… по крайней мере, без серьезной помощи. Помощи, которую армия не могла им оказать. Среди добровольцев были лекари, но ради раненых пришлось бы остановить марш, а сделать этого было нельзя — они не могли бросить людей и не могли выделить часть армии для их охраны. Принесли чаши с горячим супом. Принц Эйгон лично подносил их каждому рабу. Те принимали чаши своими обрубками — красными, воспаленными — зажимали их между ними и жадно пили бульон. — Этого не должно было случиться с вами, — тихо произнес принц Эйгон. Эти слова, сказанные уже трижды до этого, звучали искренне. Несмотря на тишину, его услышали многие воины вокруг. В глазах принца не было ничего, кроме печали и гнева. Триас огляделся и заметил ярость на лицах людей, даже среди Безупречных. Для многих это был уже четвертый раз, когда они видели воочию, на какую низость готовы пойти миринцы. Звук упавшей чаши заставил его обернуться. Один из младших рабов — ребенок не старше десяти именин — упал, остатки супа намочили его ноги. Другие рабы вздрогнули, но не успели среагировать — яд, подмешанный в суп, уже начал действовать и на них. Вскоре все они погрузились в сон — сон, от которого им не суждено было проснуться. Принц подошел к ним, убрал опрокинутые чаши, с достоинством уложил тела и закрыл им глаза. Другие воины последовали его примеру. — Вот с чем мы сражаемся, — произнес принц Эйгон, обводя взглядом своих людей. Его лицо было жестким и стоическим, но голос, торжественный и пропитанный тихой яростью, выдавал истинную бурю в его душе. — Вот перед чем мы стоим. Это истинное лицо работорговцев, — принц указал на мертвые, похожие на спящие, тела рабов. — Что эти люди сделали, чтобы заслужить такое? Ничего. В них видели лишь удобный инструмент. Им отказали в достоинстве и покое, которых заслуживает каждый. Для работорговцев судьбы невинных мужчин, женщин и детей — лишь средство для их изощренной жестокости. Принц снова посмотрел на тела. — Мы сражаемся за то, чтобы наш народ, — принц взглянул на своих людей, эламерийцев, напоминая о войне возмездия, — или любой другой народ… чтобы все вы могли жить, и тени этих злых людей, ложных господ, не знающих милосердия, не омрачали ваш горизонт. Мы сражаемся, люди мои, чтобы каждый мог жить свободным от такого безжалостного зла. Наступил долгий момент тишины, пока они обдумывали слова Принца. Это молчание прервал сам Принц: — Подготовьте погребальный костер, — произнес Эйгон торжественным голосом, глядя на тела. — Как и в прошлые разы, пусть ветры этих земель развеют их прах. Они снова двинулись в путь, ускоренным маршем на Мирин, до которого оставалось не более одного-двух дней пути. Все понимали, что миринцы посылали рабов, чтобы посеять раздор в армии, заставить солдат сомневаться в Принце или вовсе подорвать их боевой дух, заставив отказаться от войны. «Вот что постигнет и рабов, и вас самих, если осмелитесь напасть», — таков был их негласный посыл. «Дураки», — подумал Триас, глядя на марширующую колонну в тридцать тысяч воинов, за которой следовали еще несколько тысяч человек с припасами. Вместо того чтобы деморализовать врага, работорговцы лишь запечатали собственную судьбу. Они полагали, что их жестокость — та самая жестокость, которой они ломали людей, как лошадей, превращая их в рабов, — станет эффективным оружием против этой армии. Триас понимал, почему они на это рассчитывали. Это был инструмент, которым они пользовались всегда. Они знали, что он работает именно так, как им нужно. И, глядя на солдат, Триас подозревал, что миринцы знали: многие в этой армии не были рождены свободными. Почти все воины, даже среди эламерийцев, были бывшими рабами. Да, их прошлое было легче, куда легче, чем у тех, кто родился в Заливе Работорговцев, но методы порабощения везде были схожи. Это заставило его вспомнить один случай. Несколько лет назад его рыцари в таверне, выпив лишнего, рассказывали о своем детстве. Их истории были почти идентичны. Они говорили о том, что их собственные матери были порой более жестоки, чем рабовладельцы. О том, как матери склоняли головы перед хозяевами, покорно выполняя любой приказ, и заставляли детей делать то же самое, наказывая их за неповиновение. Теперь, спустя годы — для многих это было лишь десятилетие или даже пять лет свободы — мужчины понимали, что заставляло матерей предавать своих детей. Их «объезжали», как лошадей, проводили они параллель с конюшнями Коринфа. Жизнь в страданиях, кнут для тела и «кнут» для разума превращали матерей в соучастниц господ. Идеальных соучастниц, которые помогали делать детей такими же слабыми, покорными и зависимыми, какими были они сами. Триас мог только представить, насколько хуже всё обстояло у Безупречных или у пяти тысяч астапорских солдат. Видя жестокость миринцев… что ж, возможно, их план и сработал бы. Эта демонстрация мук и обещание подобной участи для каждого. Единственная проблема, с которой столкнулись миринцы, заключалась в том, что их Принц не был обычным лидером. И дело не только в драконе — легендарном звере, которого Принц полностью контролировал. Дело было в том, каким человеком был сам Эйгон. То, как он говорил с этими людьми — с Безупречными и другими бывшими рабами — с уважением и властью, которой они никогда не знали… Принц ни на секунду не терял самообладания, и это было важно. Триас сам почувствовал это, когда они отправились на войну к Ступеням (Василисковым островам), когда он еще ничего не знал о сражениях и тени смерти за плечом. Принц был той самой рукой на плече, которая толкает вперед, и на которую можно опереться в час нужды. Ибо они знали: он не даст им упасть. Триас видел, как с каждым днем воины всё больше полагались на него, как росли их благоговение и доверие. Акты милосердия — освобождение этих несчастных из когтей работорговцев и дарование им покоя смерти с достоинством и состраданием — без слов показывали людям, что за человек их Принц. Он лично давал этим бедолагам их последнюю свободу. Милосердный, но с железным сердцем там, где это необходимо. Было видно, что многие воины перенимали эти черты, закаляя себя перед грядущими битвами. Юнкай и Астапор пали легко, благодаря хитрости и уловкам. Но Мирин знал об их приближении. Миринцы будут драться за выживание до конца. Легкой победы не будет. Даже если их планы сработают идеально и хаос поможет разрушить город изнутри, их ждет долгий и тяжкий труд. Им придется действовать быстро, жестоко и беспощадно, чтобы никто не избежал петли, которую они накинут на шеи врагов. Выживших быть не должно. Ни знати, ни древних семей работорговцев, ни владельцев живого товара. Все они должны умереть, чтобы мир стал прочным. Гисская империя и их рабство должны погибнуть — окончательная кара, которую Триас и его люди считали достойным возмездием. Триас мрачно вспомнил своего старого друга Джейса — брата, которого он потерял из-за корсаров-работорговцев, сгинувшего в неизвестности… проданного куда-то к черту на кулички. Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли, и хмыкнул, глядя на почти безмолвно марширующих людей. Да, участь работорговцев была карой, которая слишком долго задерживалась. Для тысяч бывших рабов в этой армии грядущая битва станет первым испытанием их воли и «железных желудков». Но Триас не волновался. Эти люди не подведут. У них не будет пощады к господам. Взгляд Триаса переместился на его собственных людей — «мясников», как некоторые стали их называть. Он и его отряд выполнят самую грязную работу: они «вычистят» Мирин до блеска, чтобы на этой земле снова могли расти оливковые деревья. Он вспомнил, как сильно выросли его люди — и без того суровые мужи с крепкими нервами — всего за два лунных цикла. Астапор стал для них самым тяжелым испытанием. Первым разом, когда их призвали исполнить долг. «Каждое ваше деяние целиком лежит на моей душе. Ваша рука лишь исполняет мою волю. Это я командую вами. И это меня Боги будут судить за содеянное от моего имени. Живите с легким сердцем, ибо ваши души будут чисты, когда залы Богов встретят вас, ведь вы жили праведно и восстанавливали справедливость». Такими были слова Принца перед их отправкой в Астапор. И после того, как дело было сделано, он снова говорил с ними, уверяя, что на их душах нет ни пятна, ни бесчестия. Вид освобожденных рабов и их робкая радость от исчезновения мучителей смягчили сердца многих воинов. Это подействовало на них сильнее, чем любые речи Принца. И всё же на некоторых, таких как сир Брунн, нельзя было положиться в подобных делах — их пришлось перевести в другие подразделения. К счастью, подавляющее большинство осталось верно долгу. Гибель основной массы рабовладельческих семей в великом огне Юнкая — акт бесстрастный и далекий — безусловно, облегчила задачу. Тритас втайне надеялся, что это можно будет повторить, хотя бы для того, чтобы снять бремя с плеч своих людей. «Все же, — размышлял он, — видя, в какую бездну жестокости готовы пасть миэринцы, я знаю: сердца моих солдат станут легче, если это зло исчезнет навсегда». Ибо одним взмахом меча или ударом кинжала это наследственное, передающееся из поколения в поколение зло можно пресечь. И Тритас… Тритас был готов убивать это зло своим мечом тысячи раз, под корень, если потребуется. Чтобы ничто подобное никогда не вернулось. Это… он думал про себя, была та самая память, которую он мог бы с гордостью оставить после себя, когда придет время предстать в чертогах Богов. Знать, что его деяния гарантировали: больше ни один брат, ни одна семья не будут разлучены. Да, это достойное наследие. Два дня спустя… Стук молотков по гвоздям и дереву, выкрики «Раз-два, взяли!» оглашали лагерь. Тритас шел мимо строящихся машин — добрых пять дюжин осадных орудий. Требушеты выстроились в одну великую линию менее чем в трети лиги от стен Миэрина, хотя часть из них еще предстояло передвинуть на восток. Это были простые машины, не рассчитанные на метание огромных глыб, да и конструкция их не отличалась сложностью. Большинство балок и узлов были изготовлены еще в Коринфе или во время похода. Но, впрочем, цель у них была иная, подумал он, глядя на город. Грозный вид. Высокие стены, превосходящие стены Юнкая и Астапора, были возведены на крутом скалистом гребне и укреплены могучими оборонительными башнями, позволявшими защитникам вести огонь под любым углом. Все башни на южной стене были заняты. Тритас ловил блики бронзы и серебристой стали на их вершинах — там же красовались бронзовые головы гарпий с разинутыми пастями, способные изрыгать потоки кипящего жира и масла на атакующих. Он понимал, почему Миэрин считался неприступным на протяжении столетий после Рока Валирии. Другая сторона города, где северные стены обнимала река Скахазадхан, считалась еще более неприступной — там стены были на тридцать-пятьдесят футов выше южных. Губы Тритаса крикнули в подобии жуткой ухмылки, когда он разглядывал этот блеск металла. Он обвел взглядом парапеты, ища вспышки скорпионов. Принц Эйгон говорил, что на полудюжине башен установлены эти орудия — скорее всего, собранные наспех и скверно. В этот раз не было заносчивых гискарцев, расхаживающих с важным видом. Не было золота и монет, поднесенных на блюде, словно они были шлюхами, которых можно купить. Они знали, что обречены, и всё же уповали на эти стены. Стены, которые ни одна обычная армия не смогла бы взять без чудовищных потерь, многократно превышающих численность осажденных. Они полагались на жалкую горстку скорпионов, надеясь защититься от Мисарагорна. Безумие это или отчаяние — неважно. Они умрут одинаково, какова бы ни была причина их упрямства. От рук солдат… или от рук собственных рабов… или предателей. Тритас перевел взгляд на восточную часть города, в сторону земель, ведущих к перевалу Кхизай — самому плодородному региону Залива Работорговцев. Четыре тысячи всадников, легких и тяжелых, под командованием сира Маэрро и его заместителей, были отправлены занять окраины хинтерланда. Там находилось несколько миэринских аванпостов, охранявших мосты. Взять их было приоритетной задачей, сразу после предотвращения выжигания земель. Солдаты использовали «сигнальные свечи» (Flares) — те же устройства, что сир Галаэнис применял в Астапоре. Вспышки были видны за лигу и более при хорошей погоде. Тритас не знал точно, как они работают, — только то, что там использовалась некая разновидность дикого огня и красители. Какое-то хитроумное устройство внутри позволяло «ракете» взлетать выше любой стрелы — даже выше тех, что выпускали их новые луки, созданные по образцу летнийских. В любом случае, пока Мисарагорн кружил в небе, ведя разведку и по приказу Принца уничтожая укрепления и заставы в хинтерланде, они не опасались, что кавалерия попадет в засаду рабов или вольноотпущенников. Помимо аванпостов, миэринские угодья — поля пшеницы, оливковые рощи, фруктовые плантации и пастбища — были жизненно важны. Особенно после того, как они увидели попытки врага уничтожить всё живое. Сначала они недооценили этот риск из-за скорости своего марша, но теперь понимали: выжженная земля — часть оборонительной доктрины Миэрина. Возможно, именно поэтому земли к северу от реки превратились в дикую степь: миэринцы предпочли уничтожить их, лишь бы не кормить дотракийцев. Но эти посевы должны были накормить не только армию, но и освобожденный народ. Они не могли позволить Миэрину уничтожить плоды этой земли. Тритас снова посмотрел на стены города. Было большой удачей, что миэринцы не имели сколько-нибудь значительной регулярной армии… особенно армии из свободных людей. По оценке сира Утрика, общее число солдат, которыми мог похвастаться Миэрин, не превышало двенадцати тысяч, и лишь пятая часть из них были свободными. С такими силами… что ж… Это значительно облегчало захват остальных миэринских земель. Конечно, помогало и то, размышлял он, возвращаясь в лагерь от линии осадных машин, что у миэринцев не было времени собрать боевую силу, способную противостоять их армии… и дракону, разумеется. Прошло три четверти луны с тех пор, как они взяли Юнкай. И чуть меньше луны и седмицы с падения Астапора. Судя по всему, миэринцы всполошились лишь тогда, когда войско уже шло к Юнкаю — вероятно, получив вести о судьбе тамошних работорговцев, — и это не оставило им времени нанять и доставить в город наемников. Времени, чтобы отряды наемников проделали путь на восток по суше, было крайне мало. Шанс был только на море… но теперь исчез и он. Наемники, если гадать верно, теперь по большей части покоились на морском дне, если верить оценкам адмирала Лютериса. Через стеклянную свечу адмирал сообщил Принцу, что большая часть вражеского флота потоплена. Великая победа, учитывая, что их флот сильно уступал в численности; победа, которую они щедро отпразднуют элем и вином, когда возьмут Миэрин. Хотя, полагал он, это не было неожиданностью. Дикий огонь — опасное оружие, а среди их людей хватало умельцев, способных извлечь из этой субстанции максимум. Они видели это во время кампании на Васильковых островах, и у ветеранов той войны было полно идей о том, как лучше всего использовать корабли и кувшинные болты. В предвечерний час он оказался в шатре Принца. Там присутствовали сир Утрик, сир Галаэнис, Рейгар, Тикор — один из старых гладиаторов, сир Эйтан Селтигар и сир Ломерис. Принц стоял у импровизированного стола с картой города. Отряд легкой кавалерии вернулся в лагерь с известием, что большая часть хинтерланда теперь под контролем, хотя в одном из крупных поселений, не тронутых Мисарагорном, случились тяжелые потери. Сир Маэрро лично отправился разбираться с этим хаосом. В Заливе Работорговцев не должно было остаться никакой местной гискарской верхушки, ни малейшего следа. Это было жестоко, да, но в конечном итоге гискарской культуре нельзя было позволить выжить в ее нынешнем обличии гарпии. Принц Эйгон ясно дал понять: победы не будет, если они просто придут и завоюют. Они должны создать условия для «стабильного перехода» рабовладельческого общества к свободному, что невозможно, пока существует законная гискарская знать, имеющая за что сражаться и умирать. А это означало истребление как можно большего их числа, по крайней мере, во всех городах и поместьях в окрестностях трех городов работорговцев. Сир Маэрро знал это, даже если они не доходили до тотальной ликвидации, подобно «мясникам» в городах. — Сир Джейс вскоре прибудет с двумя тысячами всадников, чтобы блокировать восточные дороги, — произнес Принц Эйгон, указывая на карту. — Когда флот займет позицию в устье реки, неподалеку от миэринских портов, город будет окружен, — заметил сир Эйтан, прежде чем прижать палец к мосту, единственному мосту Миэрина. — Если бы не этот мост. Это был единственный мост на многие лиги, соединявший северный и южный берега реки. Впечатляющее сооружение, достаточно широкое, чтобы три слона могли идти в ряд; взять его было бы сущим адом из-за оборонительных башен и трех ворот. По крайней мере, в обычных условиях. — Я всё же считаю, что мост нужно разрушить, — с недовольным видом сказал сир Ломерис. Да, работорговцы были бы дураками, не рассматривая мост как путь к бегству. Тритас готов был поставить всю свою долю золота и монет на то, что они обязательно попытаются им воспользоваться. — Если возникнет необходимость, мы это сделаем, — ответил Принц Эйгон с легким кивком. План состоял в том, чтобы взять Миэрин целиком — за вычетом нескольких пирамид, — но, конечно, существовали запасные варианты на случай, если хаос, который намерен был устроить Принц, окажется не столь сокрушительным, как планировалось. Разумеется, особой нужды щадить мост не было. Их фланг на юге был защищен, проблемы могли возникнуть именно на севере. Тритас внимательно посмотрел на Принца. Он был уверен, что у Принца есть какой-то план насчет моста… или, скорее, насчет работорговцев. Неужели он хочет дать им сбежать? Тритас размышлял об этом. Возможно. Не то чтобы беглецы могли стать проблемой — им придется идти налегке, чтобы оторваться от преследующей кавалерии. Ему не нравилась сама идея того, что работорговцам позволят уйти… Хотя… возможно, Принц хочет, чтобы они разнесли вести об их мощи. — Пока что, — продолжил Принц, и Тритас прислушался. — Нет нужды разрушать мост. Не только потому, что наш план пока не требует корректировок, но и потому, что это может сделать врага отчаянным сверх меры. Принц Эйгон повернулся к сиру Ломерису, который хмыкнул. — А отчаявшиеся люди в своем безумии становятся непредсказуемыми, — нехотя признал тот. Да, было и это. Лучше не доводить их до крайности… пока что. Именно поэтому Принц держал Мисарагорна вдали от основной армии: дракон вел разведку и помогал кавалерии, не оставляя свидетелей. Конечно, миэринцы знали о существовании дракона, но, как думал Тритас, одно дело знать… и совсем другое — увидеть. В силу своей заносчивости работорговцы были слепы к собственным слабостям. Они мнили себя высшими существами. Великими. И потому не составляло труда понять, почему такие люди верят, что способны выдержать осаду армии и дракона, имея лишь несколько скорпионов, которых они сочли достаточными, чтобы убить зверя. Не все из них были столь высокомерны, он знал это, но многих хватало. Тот факт, что никто не прислал посольство для переговоров, красноречиво говорил об их вере в победу тем или иным способом. Может быть, они даже надеялись, что флот с наемниками спасет их… Глупцы… Принц Эйгон согласно склонил голову и посмотрел на сира Утрика. — Вы и ваши люди готовы, сир Утрик? — спросил Принц с оттенком сочувствия в голосе. Сир Утрик слегка склонил голову. — Да, мой Принц. С первым лучом света мы будем готовы открыть ворота, — в голосе мужчины звучала решимость. Хорошо. То, как городские ворота были встроены в скалистый гребень, было сущим кошмаром. По крайней мере, для их армии. Использование драконьего пламени для разрушения ворот обрушило бы значительную часть городских стен — это было бы куда хуже того, что произошло в Юнкае. Там, по иронии судьбы, дряхлые и разрушающиеся стены сыграли им на руку. Драконий огонь плавил камень и сталь так же легко, как жег пшеницу и траву, а стены Юнкая от ветхости стали мягкими, как глина. Это позволило бойцам относительно легко хлынуть в пролом, который Принц проделал в воротах… как только утихло пламя. Со стенами Миэрина всё будет иначе. Принц говорил, что как только огонь дракона прожжет первые слои, порода, скорее всего, разлетится на куски, что вызовет колоссальный обвал. Это создало бы серьезные препятствия для входа армии в город. Поскольку ворота были встроены прямо в скалы, на которых стояли стены, солдатам пришлось бы карабкаться по раскаленным руинам. Хрупкие стены вокруг ворот Юнкая были просто сметены ударом Мисарагорна, здесь же дракону пришлось бы плавить завал, задерживая атаку: пришлось бы ждать, пока камень остынет, а это заняло бы слишком много времени. И потому… им требовался способ обойти эту проблему, чтобы не прибегать к морской атаке, от которой Принц Эйгон давно отказался. Таким образом, роль сира Утрика была самой опасной в стратегии по взятию Миэрина. И самой грязной… Много лет сир Утрик путешествовал по городам Залива Работорговцев — Тритас приписывал перемены в нем именно этому опыту, лицезрению всей их скверны и порочности. В тех поездках Утрику было поручено выявлять слабости этих городов. Стены. Ворота. Пути вторжения. Места, где жили знатные семьи. То, что необходимо захватить в первую очередь. Тайны, которые могли хранить эти люди. И среди всего прочего — поиск лазеек для взятия городов. Канализация Миэрина была одной из таких лазеек. Сточные каналы Миэрина изливались в реку Скахазадхан в нескольких местах… в том числе и неподалеку от того места, где стоял флот. Кирпичные туннели, мало чем отличающиеся от тех, что когда-то будут выводить отходы из их города в Эламаэрисе, пролегали глубоко под стенами. Устья каналов были закрыты железными решетками. И хотя сир Утрик не знал точно, где именно он сможет выбраться на поверхность, шансы на то, что он и его люди проберутся незамеченными до рассвета, были более чем высоки. После этого начнется самая тяжелая работа: им предстояло открыть ворота и помочь разжечь хаос и восстание. Люди сира Утрика, числом в семь дюжин, должны были занять позиции в районах, где будет нанесен артиллерийский удар, и спровоцировать панику в тот момент, когда Принц уничтожит символ Гарпии. — Вы испытали… костюмы? — спросил сир Эйтан с запинкой в голосе, заметно побледнев и едва скрывая отвращение. Тритас хотел было фыркнуть, но сдержался. Не сейчас. Позже, когда они возьмут Миэрин, он припомнит Утрику всё это за кувшином эля или сладкого вина. — Испытал, — ответил сир Утрик. Его лицо оставалось бесстрастным, но Тритас понимал: даже если тот не подает виду, ему явно не хочется ни говорить об этом, ни думать. Костюмы были сделаны из кожи, выделанной до необычайной мягкости особым способом. Тритас не вникал в детали, но знал, что кожу долго вымачивали в кокосовом масле или чем-то подобном, пока она не становилась настолько податливой, что в ней было легко двигаться, даже если под низ надета кольчуга. Лицевая часть костюма была устроена сложнее. Шлем был кожаным, но в районе рта крепился каркас из пальмового дерева, от которого шла трубка, огибающая голову. Это позволяло человеку вдыхать воздух, пропущенный через мятные фильтры. Не то чтобы мята сильно помогала… но она снижала риск того, что люди потеряют сознание от… запаха. Сами же костюмы должны были защитить воинов от болезней. Жаль, что до этого дошло. Миэрин, к несчастью, сильно отличался от Юнкая и Астапора. Те города были слабы и не подозревали о истинных намерениях Эйгона. Миэрин же был прекрасно выстроен, надежно защищен и вполне осознавал их аппетиты. Если добавить к этому число гискарцев — сто тысяч человек, что больше, чем в двух других городах вместе взятых… что ж… Это бросало вызов во многих смыслах: не только в том, как вырезать благородные семьи, но и в том, как удержать город под контролем. Гискарская культура была в нем слишком сильна. Просто слишком много людей. Слишком много тех, кого нужно убить. Поэтому им нужен был хаос — чтобы он сделал за них часть работы, смягчив сопротивление и ослабив напор. Хаос, который заставит рабов внутри города восстать от паники и жажды свободы; хаос, который их Принц раздует с помощью Мисарагорна, а их артиллерия вместе с усилиями сира Утрика и его людей поможет превратить в настоящий пожар. — Все работает достаточно хорошо. Хотя нам все равно понадобятся благовония и парфюмированная вода, чтобы очиститься потом, — пояснил сир Утрик с оттенком резкости в голосе, едва уловимым, но достаточно явным, чтобы понять: он не желает больше обсуждать… тонкости миссии… или способы скрыть вонь, которая могла бы их выдать. — Ваше чувство долга, сир Утрик, как и верность ваших людей, не останется без награды, — произнес Принц Эйгон. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах промелькнула искра признательности. Да, без сомнения, Принц высоко ценил этот поступок. Тритас же подумал с некоторой брезгливостью, что это была тяжелая просьба. Просьба, которая, возможно, готовилась давно, судя по тому, что рассказывал ему сам Утрик. Вскоре после того, как Принц в Коринфе поделился планом на Миэрин, сир Утрик обмолвился: он подозревает, что Эйгон намеренно поручил ему изучить канализацию и тайные ходы городов еще много лет назад. Учитывая, что Утрик отправился в те края задолго до того, как пошли первые слухи о войне с Миром, в это было трудно поверить. Тритас слегка тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Если он чему и научился за последние годы, так это тому, что Принц действует путями, ведомыми лишь Богам. И все же он гадал про себя: не сыграло ли роль прошлое Принца в Королевской Гавани с ее системой стоков в том, почему он вообще додумался использовать канализацию… — Ради нашего дела, — сказал сир Утрик с улыбкой, которая Тритасу показалась скорее гримасой. Что ж, подумал он, это заслуженно. Он постарается сделать так, чтобы никто из солдат не смел насмехаться над добровольцами этой миссии. Буквально ползти сквозь дерьмо и мочу ради общей цели — это заслуживало лишь восхищения. Даже Тритасу, чья преданность Принцу была неоспорима, было бы трудно согласиться на такое. Они продолжали обсуждение весь вечер. Один за другим появлялись младшие командиры и предводители Безупречных, чтобы еще раз пройтись по деталям плана сражения и закрепить графики патрулей — нужно было исключить любую возможность покушения или диверсии в темноте. Младшими командирами были те, кто отличился во время кампании и кому доверяли не только Принц и штаб, но и сами солдаты. Командиры Безупречных выделялись меньше, но они, во многих смыслах, были почти отдельной армией. Они сохраняли свое традиционное снаряжение: стеганые туники, короткие мечи и характерные гладкие копья. Для сравнения, астапорцы и другие бывшие рабы-солдаты получили такие же стандартные доспехи, как и эламаэрийцы, хотя и несколько иного качества — сказывалась спешка, в которой их ковали за луны до отплытия из Коринфа. Тем не менее, эта броня была куда лучше того хлама, что у них был раньше. В такую погоду в ней было крайне неуютно, но как армия Коринфа привыкла носить сталь в жару, так и эти солдаты со временем привыкнут. Как и у Безупречных, у астапорцев и бывших рабов, объединенных теперь в одно подразделение, были свои отличительные черты. Их доспехи были расписаны символами и цветами их родины. Принц Эйгон поощрял это, позволяя воинам формировать узы братства внутри отрядов, объединенных общей целью — освобождением Залива Работорговцев. «Армия, единая в порыве, но имеющая множество корней», — как говорил Принц. В любом случае, совещание было делом скучным, несмотря на то, что завтра в это же время они будут сражаться на улицах, в пирамидах и на стенах. Тритас подозревал, что четкое деление сил вряд ли сохранится, когда они войдут в город. Подобно чернилам в воде, их войска растворятся в городском хаосе. Командирам останется лишь одно — постараться сохранить жизни своих людей в этой мясорубке. Тяжелая задача, это точно. Тритас оглядел мужчин за столом. Все чувствовали то же самое. Миэрин был другой проблемой, суровым испытанием. Пройти его с теми немногими потерями, что были прежде, будет почти невозможно. Не помогало и то, что Миэрин был настоящим лабиринтом из узких извилистых переулков, ответвляющихся от широких кирпичных улиц, застроенных храмами, амбарами, лачугами и дворцами, стоящими вперемешку без всякой логики. Хотя Тритас понимал, что это не совсем так: большинство этих мест кучковалось вокруг бойцовских ям, которые так любили миэринцы. Тикор, старый гладиатор, когда-то сражался в них. Он объяснил, что ямы — это сердце города, где рабы и свободные сидели почти рядом (хотя рабам дозволялось занимать лишь последние ряды), наблюдая за «играми». Принц использовал эту идею и распределил силы, ориентируясь именно на расположение бойцовских ям. В Миэрине было двадцать три ямы, разбросанных неравномерно, но в целом их можно было использовать как ориентиры — подобно звездам, пробиваясь к ним, чтобы встретиться с остальными к концу дня или на следующее утро, когда рынки и другие важные точки будут захвачены… или очищены. Рынки были в числе приоритетных целей. Не только потому, что это открытые пространства, которые легче контролировать, но и потому, что там естественным образом скапливались рабы. Особенно на рынках у западных ворот, где велась основная торговля живым товаром. Освобождение людей из загонов должно было сильно помочь в создании хаоса — многие из них, вероятно, попали в рабство совсем недавно, и ожидалось, что они станут самыми активными участниками беспорядков. Самым трудным испытанием станут пирамиды. В отличие от ветхих пирамид Юнкая и Астапора, эти, если их ворота заперты, придется либо выжигать диким огнем, либо выламывать… ни тот, ни другой вариант никому не нравился. Поэтому план был иным: Мисарагорн должен был просто зажарить семьи внутри пирамид с самыми тонкими стенами, уничтожая здания целиком. Ожидалось, что когда весь город увидит это после низвержения Гарпии, остальные пирамиды откроются изнутри. Либо под давлением запаниковавших рабов, либо из-за ужаса самих господ. Впрочем, была надежда, что рабы-солдаты сами помогут вырезать благородные семьи в пылу паники и хаоса. Это была лишь надежда, а на нее нельзя полагаться. «Никогда не полагайся на надежду, если можешь составить план» — одно из многих изречений Принца. И еще одно: «Ни один план не переживает встречи с врагом». Это как нельзя лучше подходило к стратегии взятия Миэрина. В конечном счете командирам предстояло действовать по обстоятельствам, как только они окажутся внутри, стремясь сохранить как можно больше своих людей, пока сам Принц и его «мясники» будут делать то же, что и всегда… от шеи до пупа… под корень. Первая полоска света прокралась из-под горизонта. Солнце просыпалось, чтобы разбудить мир живых, но не их — он и остальные воины давно не спали. Они ждали в предвкушении. Стальные нагрудники были подогнаны и затянуты шнурами и веревками, руки сжимали эфесы мечей и древки копий. Песнь крови и огня вторила их участившемуся сердцебиению — ритму, который требовал, чтобы копья отведали крови, а кончики мечей вспороли плоть. Ночь была долгой — долго тянулась, прежде чем прийти, и не спешила уходить. И теперь, с приходом зари, настал день, когда их жажда крови будет утолена, а утроба наполнится удовлетворением — тем самым удовлетворением от давно назревшей кары и резни, которые для многих стали одним и тем же. Ряды людей в тысячу в глубину выстроились в морозной утренней тишине, едва за пределами досягаемости стрел и баллист. Их взгляды были устремлены в небо — они ждали знака от Принца, как ждали зарю. Другие впились глазами в зубцы стен, затаив дыхание в голодном ожидании, глядя на тусклый блеск бронзовых голов гарпий с их черными пастями и на крошечные искры серебра — шлемы солдат и наконечники копий. Позади пехоты стояли ряды боевых машин с взведенными длинными рычагами. В отличие от плотных колонн из десятков тысяч воинов, машины стояли просторно, повторяя изгиб миэринских стен; их обслуживали лишь малые расчеты. Расстояние между ними было выбрано так, чтобы снаряды могли достичь каждого уголка этой стороны Миэрина. По рядам пронесся шепот за мгновение до того, как яростный рев заглушил все звуки. Все взоры — и, как он догадывался, взоры тех, кто был на стенах — обратились в сторону шума. Хотя Мисарагорн мог находиться в лигах от них, его присутствие даже издалека было пугающим. И этот страх рос с каждым мгновением, пока дракон приближался. Принц намеренно скрывал зверя на всем пути к Миэрину; даже когда они подошли к воротам, дракона не было видно. Еще один способ Принца внушить работорговцам ложное чувство надежды и уверенности — уверенности, которая наверняка умерла в ту секунду, когда они осознали истинный размер Мисарагорна. Дракона, которого, как они думали, их жалкие скорпионы и болты смогут сразить. Тишина воцарилась в войске, пока они завороженно наблюдали за приближением зверя, зная, что им он не причинит вреда. Тритас на миг взглянул на солдат — он увидел, как растет уверенность и благоговение, особенно в глазах бывших рабов. Затем он снова посмотрел на дракона, который через мгновение приземлился перед ними. Его чудовищные крылья казались высотой с сами миэринские стены. Мисарагорн опустился с тяжелым глухим ударом. Из его гигантской змеиной шеи сквозь пасть с зубами-мечами вырвался рокочущий звук. Тритас задрал голову; фигура Принца была не видна за массивным телом ящера. Но вот Мисарагорн склонил голову, и тогда они увидели своего предводителя. Принц Эйгон стоял на спине своего дракона, обнажив меч и держа его низко, в пол-оборота. — ВОИНЫ! — это слово было подобно грому, эхо которого разнеслось далеко в разреженном воздухе. — ПОСМОТРИТЕ НА БРАТА СПРАВА ОТ ВАС! — ПОСМОТРИТЕ НА БРАТА СЛЕВА ОТ ВАС! — ВИДИТЕ ЛИ ВЫ ИХ, ЛЮДИ ЭТОЙ АРМИИ?! Слова падали быстро и тяжело, продолжая звенеть в прохладном воздухе. Пауза длилась лишь мгновение, и прежде чем эхо утихло, Принц выкрикнул снова, поднимая меч в такт своим словам: — Я СКАЖУ ВАМ, ЧТО ВИЖУ Я! — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ СОВЕРШАТ ТО, ЧЕГО НЕ УДАВАЛОСЬ НИКОМУ ПРЕЖДЕ! Голос Принца срывался от напряжения, когда он набирал силу и громкость, но слова звучали истинно, полные страсти и ярости. Казалось, эти надломы в голосе были подобны таранам, сокрушающим стены терпения и спокойствия. — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ ПРИШЛИ СВОБОДНЫМИ И ОТВАЖИЛИСЬ ОСВОБОДИТЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ В ЭТОМ ЗАЛИВЕ! — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ РЕШИЛИ ПОДУМАТЬ, СКАЗАТЬ И ПОВЕРИТЬ: «ХВАТИТ, БОЛЬШЕ НИКОГДА», И ВЗЯЛИСЬ ЗА ОРУЖИЕ! — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ СМОТРЯТ НА ЭТИ ВЫСОКИЕ СТЕНЫ, ВИДЯТ ВЫЗОВ РАБОТОРГОВЦЕВ И РЕШАЮТ: ВЫ ВСЕ УМРЕТЕ СЕГОДНЯ! — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ СМОТРЯТ НА ЭТИ СТЕНЫ И ГОВОРЯТ: «БОЛЬШЕ НИКТО НЕ БУДЕТ В ЦЕПЯХ»! К этому времени меч Принца поднялся к самому небу. И вместе с мечом росла убежденность воинов. Страсть и ярость слов Эйгона коснулись их сердец и умов. — И Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ, КОТОРЫЕ ЖИВУТ СВОБОДНО И КОТОРЫЕ УМРУТ СВОБОДНЫМИ ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ С УЛЫБКОЙ НА ЛИЦАХ, ЗНАЯ, ЧТО ВЫ, ВЕЛИКИЕ МУЖИ, СОРВАЛИ ОКОВЫ СО ВСЕХ В ЭТОМ ЗАЛИВЕ! — Я ВИЖУ ВЕЛИКИХ МУЖЕЙ ЭТОЙ ЭПОХИ! — ВОТ ЧТО ВИЖУ Я! — ВИДИТЕ ЛИ ВЫ ТО ЖЕ, ЧТО И Я?! — потребовал ответа Принц. — ДА! — «ДА, МЫ ВИДИМ!» — их голоса слились, обрушившись, как гром в темную ночь. — ПОЗАБОТИТЕСЬ ЛИ ВЫ О ТОМ, ЧТОБЫ ВАШ БРАТ СПРАВА И ВАШ БРАТ СЛЕВА УМЕР СТАРЫМ И СЫТЫМ В СВОЕЙ ПОСТЕЛИ?! — ДА, МОЙ ПРИНЦ! — «ДА!» — ПОЗАБОТИТЕСЬ ЛИ ВЫ О ТОМ, ЧТОБЫ ВАШИ МЕЧИ УТОПИЛИ УЛИЦЫ МИЭРИНА В РЕКАХ КРОВИ РАБОТОРГОВЦЕВ?! И снова их ответ был оглушительным, но на этот раз в ответ поднялись мечи, копья и яростный рев. Сквозь этот шум медленно пробивались слова, звучавшие как «пламя и кровь» — гимн и знамение дома Таргариенов. И под этот гимн Мисарагорн пошел на взлет после короткого разбега. Гимн ревел всё сильнее с каждым взмахом его великих кожистых крыльев. Вскоре Мисарагорн взмыл высоко в небо, скрывшись за пеленой облаков в лучах еще скупого солнца. Прошло несколько долгих мгновений. Солнце всё смелее касалось мира живых, и вскоре небо — синее, красное и оранжевое — наполнилось светом. Он перевел взгляд на городские стены — теперь на них почти не осталось блеска серебряных полумесяцев или сияния звезд. Вперед, обгоняя армию, выехал сир Галаэнис; его рука была поднята высоко вверх. Неистовый гул толпы утих, сменившись моментом, который Тритас мог сравнить лишь с последними аккордами великой песни в хмельную ночь в таверне — мгновение, которое растягивалось и росло, превращаясь в чистое ожидание. Тысячи глаз впились в поднятую руку Галаэниса, ожидая, когда она падет. И она пала. В тот же миг сработали механизмы осадных машин; рычаги, замершие в напряжении, рванулись вверх, и снаряды устремились ввысь. Прохладный неподвижный воздух пропитался свистом, лязгом и рокотом. Это были цепи. Цепи рабов Юнкая и всех тех, кого они освободили на пути к Миэрину. Цепи летели через стены, падали на улицы, на крыши домов и на рыночные площади. Это зрелище должно было посеять в сердцах гискарских господ и рабовладельцев больший ужас, чем тысяча камней, бьющих в их стены. Страх… Страх был мощным оружием. Он мог парализовать как сильного человека, так и слабого. Но это было и то оружие, которое и сильные, и слабые ненавидели одинаково — и ненавидели еще больше, когда его обращали против них самих. Гискарские работорговцы владели страхом, как искусные фехтовальщики Рассветной эпохи, но теперь… Теперь они столкнулись с противником, который владел молотом надежды лучше, чем они когда-либо могли владеть мечом страха. Краем глаза Тритас заметил движение и резко повернул голову. Его глаза расширились: маленькая, но невероятно быстрая точка в небе росла на глазах — дракон камнем падал вниз. К тому времени, как в стремительном силуэте можно было окончательно признать дракона, он уже несся над городом. С замиранием сердца воины смотрели, как Мисарагорн на мгновение раскрыл крылья, совершая резкий подъем, а затем тут же сложил их, уходя в крутое пике к стенам. Тритас — а вместе с ним, вероятно, и вся армия, и защитники на стенах, и весь город — наблюдал за тем, как Мисарагорн пронесся над укреплениями с неописуемой скоростью. Сердце не успело ударить дважды, как из его пасти вырвался мощный столб пламени, вдребезги разнесший башню. Дракон пролетел вдоль стен, и за считанные мгновения одна башня за другой взрывались и плавились в потоках драконьего огня. Те немногие болты скорпионов, что успели выпустить, пролетели мимо — бесполезные и жалкие, пока вскоре и вовсе не стихли, ибо все башни, где стояли эти орудия, были уничтожены. Все это заняло лишь несколько мгновений. Сходить по нужде заняло бы больше времени, чем Мисарагорну потребовалось на уничтожение восьми башен. Тритас стоял в благоговейном трепете, но понимал: лучшее еще впереди. Дракон пронесся над стенами прямо у ворот; след синего пламени вырвался из его пасти, но огонь не коснулся камня или парапетов. Нет, пламя прочертило черту в воздухе над стеной, и все же вслед за ним пронеслись леденящие душу крики агонии. Эти вопли длились лишь мгновение — их краткость была свидетельством того, насколько горячим было дыхание дракона: люди умирали просто от жара, хотя пламя бушевало в нескольких человеческих ростах над их головами. Он знал, что драконий огонь плавит камень и сталь так же легко, как обращает человека в пепел. Но видеть, как люди гибнут просто от жара, даже не коснувшись огня… Воистину, драконы были существами, не похожими ни на какие другие. Мисарагорн отлетел от стен — оплавленных, дымящихся (Тритас подозревал, что это дымится плоть, а не камень), но все еще целых. Ворота он также оставил нетронутыми, предоставив сиру Утрику и его людям завершить их часть дела. — ВОИНЫ! МА-А-А-АРШ! — взревел сир Галаэнис, и этот крик подхватили остальные командиры, выводя оцепенелых солдат из ступора. Армия двинулась к воротам, но глаза людей все еще были прикованы к фигуре Мисарагорна. Дракон летел к пирамиде, которая затмевала все остальные здания в городе… к Великой Пирамиде Миэрина. Казалось, время замедлилось. Было что-то гипнотическое в том, как Мисарагорн медленно взмахивал крыльями — словно листья цветущего дерева колышутся под нежным бризом. Завораживающее зрелище: дракон парил, приближаясь к вершине Великой Пирамиды. Там, прямо перед ним, высилась огромная бронзовая гарпия — чудовище из металла, размером почти в половину самого Мисарагорна. Время замерло, когда пасть зверя раскрылась. А затем… Время снова пустилось вскачь, в ногу с маршем армии. Гигантские струи бело-синего пламени ударили из пасти Мисарагорна. Огонь танцевал и ревел с яростью, не похожей ни на один земной звук; пламя пело так же громко, как поет океан во время шторма с молниями. Это была песня, которую мерзкая бронзовая сука-гарпия не смогла вынести: она съежилась под заклятием ревущего огня, сжимаясь и тая, пока не залила уступы пирамиды своей гнилой бронзовой кровью. — Гарпия мертва! Да здравствует дракон! — запели солдаты в ликовании, к которому примешивалась густая жажда крови. Мисарагорн взмыл ввысь с триумфальным ревом. Тритас представил, что для тех, кто в городе, для тех, кто был рядом с драконом, этот звук должен был резонировать прямо внутри их черепов. И все это время полет цепей через стены не прекращался ни на секунду. Когда армия подошла к стенам, до них донеслись голоса — громкие, гневные. Он понял: они близки к тому, чтобы опрокинуть всё в пропасть. Как только эта мысль промелькнула у него в голове, Мисарагорн направился к одной из меньших пирамид у южных стен и снова выдохнул смерть. Потоки синего и белого пламени обрушились на здание, пока дракон кружил над ним в дугообразном танце огня. Крики недовольства внутри города становились всё громче, а когда они приблизились к воротам, звуки сражения стали отчетливо слышны. Он взглянул на гребень стен — там больше не было дыма, но и не было ни единого отблеска меди или стали. К тому времени, как они достигли ворот, они больше не видели огня Мисарагорна, но отчетливо его слышали. Когда до ворот оставалось меньше пятисот шагов, послышался скрежет, и створки начали медленно расходиться. Этот вид вызвал каскад восторженных криков; армия перешла на бег. Вскоре и Тритас бежал в окружении своих отрядов. Он обнаружил, что и сам скандирует вместе со всеми — сладостный, величественный клич, который быстро становился гимном их воинства… — СМЕРТЬ РАБОТОРГОВЦАМ! Они кричали это в унисон. Клич… подумал Тритас, проходя сквозь ворота… Клич, которым писалось само будущее. ***** Середина — конец 112 года от З.Э. — Храм Владыки Света, Миэрин Три дня с момента открытия ворот, два дня после падения Миэрина ПОВ Лесселы Медь, сажа и запах застоявшейся скверны все еще пятнали город. Его рынки, дома, пирамиды и лабиринты улиц, где располагались популярные лавки, пахли хуже всего — так она подумала, глядя на труп мужчины в розовых шелковых одеждах, испещренных кровавыми дырами. Он лежал на земле прямо на ее пути к Миэринскому храму. Таких тел было много. Много таких смертей. Мужчины. Женщины. Дети. Целые семьи были вырезаны, когда тысячи воинов принца Эйгона ворвались в ворота, открытые изнутри. Кровопролитие не прекращалось ни на день, ни на ночь, ни на утро. Рабы восставали против своих господ, вольные люди сражались со всеми подряд, армия принца Эйгона — против гискарцев и любого, кто поднял меч или иное оружие против них. Это было… завораживающе, думала она, широко раскрытыми глазами озирая окрестности. Смерти было в избытке. Она чувствовала ее вкус в самом воздухе и с улыбкой на губах поднималась по ступеням храма. Она вошла внутрь, минуя истовых служителей, которые отмывали ступени песчаникового здания, счищая следы крови и борьбы, что наверняка разыгралась здесь. Она шла через храмовый зал, улыбаясь слугам, которые узнавали ее и кланялись: на их лицах красовались татуировки в виде красно-черных языков пламени — знаки благочестия и преданности Владыке Света. Лессела достигла центрального чертога, где всполохи огня цвета золота и сумерек наполняли священное место своим светом. Стены были высокими и широкими; величественные и чувственные языки пламени были начертаны на колоннах и стенах под выжженными отрывками из Писания «Ясной Мудрости Владыки» — священного тома, написанного горящей кровью первого Верховного Жреца, Безымянного, помазанного самим Р’глором. В самой глубине зала на теплом голом камне перед танцующим огнем стоял на коленях человек. Его руки были вскинуты вверх, впитывая тепло и мудрость Р’глора. — Жрица, — эхом отозвалось под куполом слово, произнесенное человеком, который все еще сидел к ней спиной. Она слегка наклонила голову, рассматривая изгиб купола. Он не шел в сравнение с Волантисским Храмом Владыки Света, но это был лучший храм среди всех прочих в Заливе Работорговцев. Если и было место, где «дикий огонь» веры распространится быстрее всего, то именно здесь. — Жрец Краэстор, — отозвалась она, продолжая идти к нему размеренным шагом. Ее руки были спрятаны за спиной в красных одеждах, а стопы едва касались пола. Она перевела взгляд на коленопреклоненного жреца, чьи медовые глаза были неподвижны и заворожены, а татуированное лицо искажено линиями экстаза и преданности. Лессела отвернулась к огню. Тихий вздох сорвался с ее губ, когда она позволила теплу и мудрости Р’глора поглотить себя — теплу, которое было столь щедро напитано в последнее время, что она начала видеть проблески истины в танцующем пламени почти сразу. Те же истины, что она видела в Храме Владыки Света: стремительный бледный огонь с бесчисленными хвостами изумрудного и фиолетового цвета, что несся впереди моря из света цвета зари и мощи Р’глора. — Ты был занят, Краэстор, — заметила она, не отрывая широко раскрытых глаз от пламени, словно желая выжечь мудрость бога в самом своем существе. — Возможность представилась, — просто ответил Краэстор, и она согласно хмыкнула. Да… во время падения города царил хаос. Исчезновение нескольких десятков человек в такой суматохе не вызвало бы ни вопросов, ни беспокойства. Впрочем, глядя на тепло Р’глора, она гадала: были ли вообще нужны такие благородные жертвы, учитывая, сколько смертей окружало их… и многие из них совершались тем, кто был отмечен самим Р’глором. Какое-то время они оба сидели, глядя в огонь, пока Краэстор не нарушил тишину. — Какой он? Его голос звучал ровно, но она уловила в нем любопытство и глубокий интерес. — Еретик, — честно ответила она, вспоминая их разговор. — И все же Р’глор благоволит ему безмерно. — Ее лицо оставалось беспристрастным, хотя внутри закралось сомнение. — Он горит ярче любого, кого я видела прежде. Когда она встретила его в той комнате в Юнкае, она это увидела. В нем была искра, подобная костру высотой с Великую Пирамиду, и она даже не была зажжена. Ее черные глаза расширились от одного воспоминания. Никто, кроме Верховного Жреца и двух других жриц, не мог сравниться яркостью с этим принцем, а ведь он еще даже не был воспламенен теплом Р’глора. Тем троим потребовалось полжизни и шесть-семь десятилетий веры, чтобы пробудить свою искру и заслужить дар Господа. Даже с этой незажженной искрой он был способен влиять на жизнь и тепло огня — навык, на который в такой степени был способен только Верховный Жрец. Ей становилось не по себе при мысли о том, что произойдет, если этот костер будет зажжен Р’глором. И пусть он не был Обещанным Принцем, как думали некоторые из них — Р’глор хранил молчание на этот вопрос, даже Верховный Жрец не получил ответа, что они истолковали как отрицание — но он был… значим. Для Р’глора. Для Истинной Веры. Он был еретиком, и все же ему предстояло стать одним из величайших слуг Р’глора в грядущие века, тем, кто отмечен и обласкан их Господом. Человек, который искренне верил в Битву за Рассвет и готовил к ней свой народ. Истинная дихотомия… — Да. Миэрин ощутил его яркость. Она повернулась к нему, ее черные глаза почти сияли от восторга. — Ты видел? Она наблюдала издалека, как он сжигал гарпию, как сжигал пирамиды и заставлял огонь плясать под свою песню. И огонь действительно плясал. Невежды думали, что драконье пламя и должно вести себя так. Это было не так — и уж точно не так, как оно изгибалось и вилось вокруг пирамид, превращая их в столпы черного камня. — Я видел, — ответил он. — Я видел драконье пламя, покорное его воле. — Краэстор повернулся к ней. — И я видел драконье пламя, такое же живое, как Живой Огонь в Волантисе. В его словах сквозило чувство поруганной святыни. Она понимала, на что он намекает. Повелевать Живым Огнем… Драконье пламя не было Живым Огнем. Возможно, это было ближайшее подобие, но не истинный Живой Огонь, как в Волантисе. И то, что неверующий командует хотя бы подобием этой силы, было… почти ересью. Нет, это и есть ересь. Святотатство. И все же Эйгон не был обычным человеком. Повелитель драконов с кровью последних из самых заветных и своенравных детей их Господа; человек, тронутый пламенем и светом Р’глора, находящийся всего в одном шаге от того, чтобы его Глаза открылись навстречу Господу и Истинам, которые Он шепчет. — Да, — ответила она спустя время. Наступила тишина. — Это весьма сложная дилемма. — Да, — согласилась она, глядя в его медовые глаза, и увидела в них нечто, что ей совсем не понравилось. — Его нельзя трогать, Краэстор. — Я и не планирую его трогать, — просто ответил Краэстор, и она прищурилась. Как и все жрецы, находящиеся вдали от руководства Верховных Жрецов и Волантисского Храма, некоторые братья и сестры предпочитали следовать собственным… озарениям, а не воле Храма. Они часто закрывали на это глаза, позволяя жрецам и жрицам действовать с некоторой долей… безнаказанности. До тех пор, пока те не совершали ереси против своего Бога или против веры, многое могло быть… дозволено. Но этот случай… Она пристально смотрела на него, буравя своими черными глазами, и только после долгих мгновений тишины заговорила — спокойно, но с явственной угрозой в словах. — Убей его, Краэстор, и ты пойдешь прямо против воли нашего Господа. Это вызвало вспышку раздражения и разочарования на лице жреца. Наконец он уступил. — Я бы никогда не пошел против воли нашего Господа, Жрица, — сказал Краэстор, переводя взгляд обратно на пламя; отблеск в его глазах разгорался, готовый превратиться в лесной пожар фанатичной преданности. — Однако другие не будут столь сдержанны, если увидят, как он повелевает чем-то, подобным Живому Огню. Это было правдой. Было много жрецов и жриц, которые были слишком… несвязанными в своих методах, подумала она, вспомнив о жрице, оставшейся на краю Известного Мира. Лессела вглядывалась в свет их Господа, и огонь плясал в ее глазах. Она гадала, не потому ли ей одной Господь посылал видения — видения тени с кровавыми жилами, впившимися в когти и хвост дракона, угрожая поглотить его бледный свет, прежде чем пламя их Господа пронесется сквозь коронованных дам, стоящих порознь и образующих форму птичьего клюва. В этих видениях — в некоторых из них — она видела женщину, окутанную багровым пламенем, в маске из крови, с глазами черными, как беззвездная ночь; она вырывала крючья тени один за другим, хотя изумрудный самоцвет все же был сорван с хвоста дракона. Ей было суждено защитить его от чего-то — вероятно, от прислужника Великого Иного, который стремился убить принца Эйгона. Она не думала, что эта… тень была обычной. Если бы принц Эйгон погиб обычным путем, от яда или меча, имело бы это значение? Это издержки войны. Но если он умрет от магии?.. Да, подумала она, все взоры обратятся на нее и на Веру как на организаторов этого убийства. Даже если не будет доказательств, она видела, как люди Эйгона смотрят на нее — с подозрением, страхом и едва скрываемой враждебностью. Для них она была врагом, и если принц Эйгон погибнет от колдовства, Вера станет врагом для этих людей… а через них, когда они вернутся в Эламерис, и дети Эйгона увидят в них врагов. И, размышляла она, если принц Эйгон был всего в шаге от пробуждения своей искры, то и у детей она должна быть тоже. Впрочем, уверенности не было: у детей Сейры Таргариен такой искры не обнаружилось. Да, в них была искра и королевская кровь, но они не были исключительными. Принц Эйгон же был. Да… теперь она понимала, почему их Господь хотел защитить его, пока он был в Заливе Работорговцев, пока он служил Ему. Даже если ей придется защищать его от своих же. Она не видела видений, которые столкнули бы ее с братом или сестрой по вере, и это приносило облегчение. И все же она знала: есть многие, кто оскверняет дары Господа и кто не будет рад падению Залива Работорговцев… тем более в пользу Истинной Веры. Она достала сложенное письмо. — Это должно попасть к Верховному Жрецу, — произнесла она, протягивая послание Краэстору. Тот взглянул на бумагу бесстрастными глазами. — Немедленно. И как можно быстрее. — Есть способы вывести нескольких преданных из города незамеченными и неуслышанными, — ответил Краэстор, забирая письмо, но остановился, когда она схватила его за руку, широко раскрыв черные глаза. — Это только для глаз Верховного Жреца. Краэстор долго смотрел на ее руку, прежде чем встретиться с ней взглядом и бесстрастно кивнуть в знак понимания. — Мои люди подчинятся. Она молча кивнула и отпустила его руку. Краэстор спрятал письмо в складках одеяния, и она направилась к выходу. Три дня спустя… Она во все глаза смотрела на дракона, прижавшего когтями поверженную бронзовую гарпию. Повсюду вокруг нее люди кричали и замирали в благоговении при виде чудовища и принца Эйгона, восседающего на нем, который вот-вот должен был заговорить. Она огляделась: голов и тел было столько же, сколько вод в бескрайнем море. Она бы не удивилась, узнай она, что здесь собрался каждый трудоспособный житель Миэрина. Насколько она понимала, страх перед Повелителем Драконов и его зверем все еще витал в воздухе. Даже когда рабы начали восстание, осознав по сброшенным со стен цепям и уничтожению гарпии, что армия не намерена причинять им вред (только рабовладельцам), они все еще опасались, что воины могут что-то с ними сделать. С тех пор прошло несколько дней. Дни, когда они видели, как армия убирает тела и отправляет раненых рабов к лекарям, прибывшим с войском. Теперь они поняли, что принц Эйгон пришел не как завоеватель. По крайней мере, не как тот завоеватель, которого они боялись. Она перевела взгляд на женщину с ребенком, одетых в лохмотья; девочка возбужденно тыкала пальцем в сторону дракона, несмотря на попытки матери унять разыгравшуюся дочь. Лессела осмотрелась. Немногие были так восторженны, как эта девчушка, но многие были близки к этому — даже взрослые мужчины. Даже старики. Слухи об Юнкае и Астапоре распространились среди народа. Обещания, которые казались нереальными, обретали плоть, и теперь, когда люди действительно получили свободу от хозяев, было ясно: они готовы верить во что угодно, что им скажут. Вокруг него уже рождается легенда, размышляла она, возвращая взор к принцу Эйгону. «Погибель Рабовладельцев», «Принц Эйгон Освободитель», «Защитник Залива Свободы». Таких эпитетов было множество. А к тому времени, как остальные города будут взяты и переделаны, их станет еще больше. — ЛЮДИ МИЭРИНА! — выкрикнул принц Эйгон. Его крик донесся до самых дальних рядов, и люди вокруг зашикали друг на друга, заставляя замолчать, чтобы услышать каждое слово. Вскоре воцарилась тишина. — ПРОШЛО ПЯТЬ ДНЕЙ! ПЯТЬ ДНЕЙ С ТЕХ ПОР, КАК У ВАС БОЛЬШЕ НЕТ ХОЗЯЕВ! ПЯТЬ ДНЕЙ С ТЕХ ПОР, КАК ВЫ ОБРЕЛИ ПРАВО НА СВОБОДУ! Это вызвало бурный восторг у бывших рабов, но, когда принц поднял руку, снова установилась глубокая тишина. — ВЫ УЖЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ МОЕ ИМЯ, А ЕСЛИ НЕТ — Я СКАЖУ ВАМ. Я — ЭЙГОН ИЗ ДОМА ТАРГАРИЕНОВ. Я ИЗ ЭЛАМЕРИСА, И Я ВОЖДЬ ТЕХ ЛЮДЕЙ, КТО ПОМОГ ВАМ ОБРЕСТИ СВОБОДУ, КОТОРАЯ ВСЕГДА ДОЛЖНА БЫЛА ПРИНАДЛЕЖАТЬ ВАМ. ОДНАКО ЕСТЬ КОЕ-ЧТО, КЕМ Я НЕ ЯВЛЯЮСЬ. Я НЕ ВАШ ПРАВИТЕЛЬ. Лессела с иронией наблюдала, как на лицах многих рабов ликование сменилось растерянностью и замешательством. У некоторых даже промелькнули гнев и чувство предательства. Рев, вырвавшийся из пасти дракона, заставил толпу замереть. Принц Эйгон выпрямился на спине зверя, подняв левую руку. Лесселе было любопытно, как он справится с этим чувством предательства, возникшим у рабов. Для многих из них свобода была лишь словом, которое они слышали, но не понимали. Откуда им знать, что это такое — людям, которые видели ее проявления лишь в своих хозяевах? Людям, которые жаждали этой свободы, но не ведали сути того, чего вожделели? — Я ВИЖУ ВАШ ГНЕВ! Я ВИЖУ ВАШЕ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО! НО, ЛЮДИ МИЭРИНА, ВЫ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ… Я НЕ ЗАВОЕВАТЕЛЬ! Я ЗДЕСЬ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПРАВИТЬ ВАМИ! НЕТ, ЛЮДИ МИЭРИНА! Я ПРИШЕЛ ОСВОБОДИТЬ ВАС! ОСВОБОДИТЬ ВСЕХ МУЖЧИН, ВСЕХ ЖЕНЩИН И ВСЕХ ДЕТЕЙ ОТ ЦЕПЕЙ И ИЗ-ПОД САПОГА РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ! Эти слова были приняты гораздо лучше — она видела это по лицам рабов. — Я, ЛЮДИ МИЭРИНА, И ВСЕ ВОИНЫ МОЕЙ АРМИИ — СВОБОДНЫЕ ЛЮДИ. И МЫ ЖЕЛАЕМ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ ИЗ ВАС ТОЖЕ БЫЛ СВОБОДЕН! Я — СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ У ВСЕХ ВАС БЫЛ ВЫБОР, В КОТОРОМ ВАМ ВСЕГДА ОТКАЗЫВАЛИ! ВОТ КТО Я! И СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, ТАКОВЫ ЛИ И ВЫ?! — ДА! — взревели рабы. Лессела сомневалась, что они до конца поняли смысл слов Эйгона, но они питались его энергией, страстью и искренностью, которая сквозила в каждом его жесте. Отовсюду зазвучали возгласы: «СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК!», «СВОБОДНАЯ ЖЕНЩИНА!». Вновь толпа притихла, жадно ловя каждое слово принца. — СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТОТ ГОРОД?! — НАМ! — ЛЮДЯМ МИЭРИНА! — МНЕ! — СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО ЗАЛИВ РАБОТОРГОВЦЕВ ДОЛЖЕН СТАТЬ ЗАЛИВОМ СВОБОДЫ?! — ДА! — ЗАЛИВ СВОБОДЫ! — ДА! ОСВОБОДИТЬ ВСЕХ! — СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО ДРУГИЕ, ПОДОБНЫЕ ВАМ, КТО ВСЕ ЕЩЕ В ЦЕПЯХ, ДОЛЖНЫ СТАТЬ СВОБОДНЫМИ, КАК ВАШИ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ В АСТАПОРЕ, ЮНКАЕ И МИЭРИНЕ? — ДА! СВОБОДУ ВСЕМ! — СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, СДЕЛАЕТЕ ЛИ ВЫ ТО ЖЕ, ЧТО ДЕЛАЮ Я И МОИ ВОИНЫ? ВСТАНЕТЕ ЛИ ВЫ И ПОКЛЯНЕТЕСЬ ЛИ ОТВЕРГНУТЬ ГАРПИЮ И ЕЕ ГНУСНЫЕ ПУТИ?! — КЛЯНУСЬ! — РАЗДАВИТЬ ГАРПИЮ! — СМЕРТЬ ГАРПИИ! — СКАЖИТЕ МНЕ, ЛЮДИ МИЭРИНА, ПОКЛЯНЕТЕСЬ ЛИ ВЫ ИМЕНЕМ СВОБОДЫ, ЧТО ПОДНИМЕТЕСЬ И ПОМОЖЕТЕ ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ В ЗАЛИВЕ ОБРЕСТИ ИХ ВОЛЮ?! — КЛЯНУСЬ! — СВОБОДУ ВСЕМ! — Я РАД СЛЫШАТЬ ВАШИ КЛЯТВЫ, ЛЮДИ МИЭРИНА! И Я, ЭЙГОН ИЗ ДОМА ТАРГАРИЕНОВ, КЛЯНУСЬ ВАМ, ЧТО НЕ ПОКОЛЕБЛЮСЬ В СВОЕМ СТРЕМЛЕНИИ ОСВОБОДИТЬ ВСЕХ В ЗАЛИВЕ СВОБОДЫ! Я ОБЕЩАЮ: Я НЕ ПОКИНУ ВАС И НЕ ПОЗВОЛЮ ЦЕПЯМ СНОВА СОМКНУТЬСЯ НА ВАШИХ ШЕЯХ! Я КЛЯНУСЬ ВАМ, ЧТО Я И МОЙ НАРОД БУДЕМ ДРУЗЬЯМИ МИЭРИНУ И ЗАЩИТНИКАМИ ВАШЕЙ СВОБОДЫ! Я ОБЕЩАЮ: ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ ВЕРНЫ, ЕСЛИ ВСТАНЕТЕ СО МНОЙ ПРОТИВ РАБОТОРГОВЦЕВ, ВЫ И ВСЕ НАРОДЫ ЭТОГО ЗАЛИВА УВИДИТЕ И ПРИНЕСЕТЕ РАССВЕТ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ КОНЧИТСЯ! Лессела смотрела на принца Эйгона сквозь лес вскинутых рук; люди вокруг ревели от восторга, выкрикивая клятвы верности и готовность идти за ним хоть на край света, лишь бы увидеть смерть последнего работорговца. Ее черные глаза блестели, как драконье стекло. Несмотря на оглушительный шум, она слышала лишь одну фразу, в которой слово, столь же частое, как «свобода», отозвалось в ее душе… «ПРИНЕСИТЕ РАССВЕТ!» Слушая этот хор рабов, поющих слова, которые наверняка радовали ее Владыку Света, Лессела подумала, что никогда не слышала ничего прекраснее. Видеть… слышать… чувствовать начало лесного пожара, который поглотит эти земли и приведет их к ее вере, истинной вере… в Свет ее Господа. ***** Конец 112 года от З.Э. — Королевская Гавань, Вестерос ПОВ Лимана Бисбери Он обвел взглядом присутствующих; напряжение в зале Малого совета было почти осязаемым, густым и пронизывающим. Лорд Лионель Стронг, Десница Короля, сидел на месте подле Его Милости с невозмутимым выражением лица. Лиман перевел взгляд на следующего члена совета. Великий мейстер Меллос был необычайно натянут, что совсем не походило на его привычное спокойствие. Старый лорд Мутон, мастер над кораблями, выглядел мрачным и неуверенным, в то время как лорд Юстас Дарклин, мастер над шептунами, был суров и явно недоволен. Его суровость не вызывала удивления. Как и недовольство. Учитывая, как сильно его ввели в заблуждение относительно дел принца Эйгона и Мира, и как сильно он подвел Его Милость в своих обязанностях, он был в шаге от отставки. И король был достаточно разгневан, чтобы довести это до конца. Лорд Джаспер Уайлд, мастер над законами, казался единственным, кого не беспокоило это напряжение, хоть он и сидел, одеревенев в своей позе. Двери распахнулись. Эхо дубовых створок, скребущих по каменному полу, нарушило тяжелый воздух в комнате. Все встали; звук отодвигаемых стульев добавил резких нот в эту нестройную мелодию. Вошел король, сопровождаемый лордом-командующим Сиром Харрольдом Вестерлингом. Глаза короля светились тихой яростью, которая была на несколько порядков страшнее того гнева, что он проявлял последние несколько лун. — Ваша Милость, — произнесли они на разные лады: кто тихо, кто спокойно, кто смиренно. — Садитесь, — скомандовал король Визерис. Привычная легкость в его голосе отсутствовала. Все заняли свои места, а лорд-командующий встал за спиной короля. — Лорд Юстас, — начал король. Его голос был спокоен, но в нем слышался подспудный яд ярости, когда он произнес имя мастера над шептунами. — Узнали ли вы что-нибудь еще о моем брате и этих слухах из Залива Работорговцев? Сказать, что известие о том, что младший брат короля ведет войну в Заливе Работорговцев вместо Мира, стало шоком — значит не сказать ничего. Несколько лун назад в Королевскую Гавань прибыли делегации из Мира и Триархии, которые едва ли не требовали — лишь немного не доходя до прямой наглости, — чтобы король «сделал что-нибудь, дабы приструнить своего зарвавшегося брата». Их дерзость уязвила всех лордов Малого совета, включая обычно невозмутимого Десницу, а главное — привела короля в неистовство. Лишь быстрые слова одного из делегатов смогли утихомирить возникшее напряжение. В какой-то момент Лиман подумал, что король может отозвать брата и созвать лордов королевства к оружию в ответ на наглость Триархии. Тогда здравый смысл возобладал, но лишь чудом. Гнев короля все еще тлел, едва утихнув, когда пришли шокирующие слухи о том, что принц Эйгон воюет с Заливом Работорговцев, а вовсе не с Миром. Слухи исходили от браавосийских купцов в Королевской Гавани. Они распространились быстро, и вскоре об этом узнали все Коронные земли, а за ними и остальное королевство. Удалось выяснить, что принц Эйгон отправил посланника в Браавос с просьбой о помощи в освобождении Залива Работорговцев, и моряки этого посольского флота проговорились в постоялых дворах и борделях Браавоса. — Да, Ваша Милость, — ответил лорд Юстас, слегка наклонив голову, его лицо чуть дернулось. — Сегодня утром я получил ворона из Староместа. Купцы Староместа вели давнюю торговлю с Летними островами, в частности с Лотосовым Портом. Торговцы, возвращающиеся оттуда, как нельзя лучше подходили для того, чтобы приносить новости о чем-то примечательном. — Коринф заброшен, Ваша Милость. Город возвращен во владение принца Джаллы. Слухи о Заливе Работорговцев… имеют под собой почву. В голосе лорда Юстаса сквозила крайняя осторожность, и лицо короля потемнело. Лорд Юстас продолжил: — Ходят слухи, что корабли с освобожденными летнийцами из Залива Работорговцев были замечены у Омбору, одного из островов Летнего архипелага… одного из последних мест, куда, как известно, летал принц Эйгон. — Значит, это правда, — только и сказал король Визерис. Его голос был ровным, но это никого не обмануло. Король был на грани взрыва. — Мой брат ведет войну против Залива Работорговцев. — Доказательства, похоже, подтверждают это, Ваша Милость. И, возможно, есть доля правды в слухах о том, что он уже взял Астапор и Юнкай. — В этом нельзя быть уверенным, — возразил лорд Джаспер, глядя на мастера над шептунами. — Слухи намекают на это, да, однако те расстояния, о которых мы говорим, не позволяют знаниям, которым меньше нескольких лун, стать достоянием общественности. — Вы правы, — согласился лорд Юстас, прежде чем добавить: — И все же весьма вероятно, что принц Эйгон добился того, чем хвастались его посланники в Браавосе. — Лорд Юстас окинул взглядом лорда Джаспера и остальных. — Он ввел всех в заблуждение, заставив верить, будто его претензии касаются только Мира. — И тем самым облегчил себе ведение войны против ничего не подозревающего врага, — прокомментировал великий мейстер Меллос, тяжело нахмурившись. — Это бесчестно, — произнес Лиман с брезгливым выражением лица. Где честь в ведении войны с помощью такого дешевого обмана? — Бесчестно? — лорд Юстас вскинул бровь. — Вы говорите так, будто он нарушает клятвы, договоры или законы гостеприимства. Чт… — — Довольно, — резкий окрик Его Милости заставил их замолчать. Лиман посмотрел на короля. — Я позвал вас не для того, чтобы обсуждать, честны или бесчестны поступки моего брата. — В голосе короля звучал гнев, который отчетливо проступил на его лице, прежде чем смениться холодным и жестким взглядом, направленным на мастера над шептунами. — Лорд Юстас, — снова обратился король, и его голос был далек от дружелюбного — он был готов выплеснуть накопленную ярость на мастера над шептунами. — Где мои посланники? Тишина. — Ну? — требовательно спросил Его Милость. — Или вы скажете мне, что вашим связным в Староместе нечего было сообщить о моих послах? — Ваша Милость… — в голосе лорда Дарклина слышалось великое колебание, и он поспешил продолжить, так как глаза короля гневно сузились. — Вороны подтверждают, что посланники добрались до Лотосового Порта, однако… они не вернулись из Коринфа. Настроение в зале Малого совета снова изменилось. Лиман лишь недавно узнал, что Его Милость отправил посольство к своему брату. Как только стало ясно, что в событиях, связанных с братом короля, замешано гораздо больше, чем казалось вначале… Король понял, что скрывать это от Малого совета более нет смысла. — Есть подтверждения того, что дракона принца Эйгона, Мисарагорна, видели сжигающим любые корабли, приближавшиеся к Коринфу. — Мастер над шептунами запнулся на мгновение, на его лице отразилось сильное колебание, и уровень напряжения в комнате резко возрос, когда по лицу Визериса пробежала тень. Это были худшие вести, которые он мог принести королю. Весть о том, что его брат приложил руку к убийству людей Его Милости. — Мой брат… убил моих посланников? — В голосе короля появилась странная нота, и лорд Дарклин поспешил ответить. — Нет, Ваша Милость. Принца Эйгона не видели в Коринфе на протяжении многих лун после прибытия послов в Лотосовый Порт. — Вы утверждаете, что чу-… что дракон напал на корабли по собственной воле? — подал голос великий мейстер Меллос со скепсисом в голосе. — У драконов нет подобной самостоятельности, милорд. — Так заявляют местные жители в Лотосовом Порту, — отрезал лорд Дарклин, бросив на великого мейстера жесткий взгляд. — Я лишь передаю Его Милости те новости, которыми располагаю. — Конечно, конечно, — медленно кивнул великий мейстер Меллос и перевел взгляд на короля, который глубоко задумался, сжав руки в кулаки. — Ваша Милость, нельзя принимать этот… слух за истину. Куда вероятнее, что посланники пали от рук пиратов или, что еще хуже, были убиты людьми принца Эйгона, которые могли принять их за разбойников. — В голосе мейстера сквозило пренебрежение. Следующим заговорил лорд Джаспер. — Значит, послы, скорее всего, мертвы, — произнес он безучастным тоном. — И мы не знаем с какой-либо долей уверенности ни как, ни почему они погибли. — Лорд Джаспер посмотрел на короля, который откинулся на спинку кресла, храня пугающее молчание. — Ваша Милость, — продолжил лорд Джаспер, — если вы желаете отозвать своего брата, я рекомендую отправить Бартимоса Селтигара и, возможно, даже лорда Корлиса. Оба они связаны с вашим братом узами крови. Это было дельное предложение, и Лиман понимал, почему лорд Джаспер рекомендует именно этих двоих. Да, они не знали наверняка, были ли послы убиты намеренно и были ли они убиты людьми Эйгона… или его драконом. Но эти двое, с их флотами и их значимостью — не только для своих Домов, но и для самого принца Эйгона, — имели бы надежную защиту от любого… включая, в особенности, самого принца. И если принц Эйгон действительно «закусил удила», отказался от власти Железного Трона и стал изменником, у них будет больше шансов узнать об этом через людей, которым Эйгон не посмеет причинить вред. — Хорошее предложение, лорд Джаспер, — произнес король, прежде чем перевести взгляд на великого мейстера. — Отправьте ворона на Остров Клешней с требованием, чтобы они явились в Королевскую Гавань. — Слушаюсь, Ваша Милость, — ответил великий мейстер Меллос с поклоном. Король помолчал, а затем добавил: — Я поговорю с лордом Корлисом по этому вопросу этим же вечером. — Затем Его Милость обвел взглядом остальных присутствующих. — Мой брат зашел слишком далеко. Непростительно далеко. Он вышел из-под контроля. — В его голосе звучала великая ярость. — Мало того, что он втянул Королевство в ситуацию, которая едва не поставила нас на грань войны с Триархией — и всё потому, что не смог забыть ничтожную обиду; втягивание это было абсолютно и полностью бесчестной схемой моего брата… — Голос короля сорвался на крик, и ему пришлось замолчать, чтобы взять себя в руки. — И теперь мы узнаем его истинные цели! Война! Война против целого региона, которую он обречен проиграть, и война, которая ввергнет весь Эссос в хаос! — Его Милость ударил ладонью по столу, его лицо исказилось от ярости. — Очевидно, что мой брат ни во что не ставит ни меня, ни Железный Трон. — Слова с трудом вырывались из груди короля. Он принял холодный и жесткий вид и продолжил: — Предлагайте решения. Живо. Лиман промолчал. Промолчали и остальные члены Малого совета. Ибо, по правде говоря, что тут можно было сделать? Даже посланникам, какие бы инструкции для принца Эйгона они ни везли, потребуется почти полгода, чтобы добраться до места. К тому времени… к тому времени принц Эйгон мог быть уже мертв, или же он мог захватить большую часть Залива Работорговцев. А если принц Эйгон захватит Залив, что можно будет от него потребовать? Теперь он будет править землей — дикими варварскими пустынями, конечно, но все же землей, по размеру равной Штормовым Землям. — Ваша Милость, — лорд Стронг первым нарушил тишину. — Принц Эйгон поставил нас в затруднительное положение, — признал Десница. — Как и слухи, которые начали жить собственной жизнью в Королевской Гавани… и за ее пределами. Лиман сохранял беспристрастное выражение лица, хотя в душе был встревожен. Он слышал, какие слухи ходят в трактирах, тавернах, портах и, вероятно, в борделях. Говорили разное: от того, что принц Эйгон творит волю Семерых, освобождая людей от цепей рабства, до того, что он — Завоеватель во плоти. Это было… по меньшей мере, тревожно. К счастью, он еще не слышал откровенной измены, но… он не удивился бы, если бы такие слова зазвучали. Слова, выставляющие короля в дурном свете. Лиман взглянул на лорда Джаспера. Он знал кое-что о том, что тот делает с городской стражей, следя за сохранением порядка и тем, чтобы языки не болтали лишнего. Меньше всего им нужно было балаганное представление, высмеивающее короля в сравнении с его младшими братьями, оба из которых были более… искусны в войне. — Дела под контролем, лорд Десница, — спокойно заметил лорд Джаспер, и Лиман втайне задался вопросом, насколько полны тюрьмы теми, кто осмелился на крамолу. Лорд Стронг склонил голову к мастеру над законами и посмотрел на короля. — С определенной точки зрения, Ваша Милость, — продолжил Десница, — ваше молчание относительно брата и его войны — возможно, лучший образ действий. По крайней мере, до тех пор, пока мы не поймем больше о происходящем… о том, каковы истинные цели принца Эйгона. — Вы хотите, чтобы я игнорировал моего брата и его выходки? — резко спросил король, и по выражению его лица было ясно, что такое предложение ему совсем не по душе. — На данный момент, — посоветовал лорд Стронг. — Последствия войны вашего брата в Заливе Работорговцев — это то, что мы не можем предсказать сейчас. — Лорд Стронг прав, Ваша Милость, — согласился лорд Дарклин. — Работорговля — это жизненная сила Эссоса. Если ваш брат преуспеет в захвате Залива Работорговцев, последствия будут такими, что Эссос погрузится в великий хаос и нестабильность. — Лорд Дарклин на мгновение замолчал, прежде чем продолжить: — И еще стоит подумать о том, что принц Эйгон намерен делать с Заливом. — Вы верите слухам об «освобождении», — констатировал Лиман, подав голос впервые за долгое время. Слухи гласили, что принц Эйгон не намерен править этими городами сам, а хочет полностью их освободить, чтобы они стали «истинно вольными городами, подобными Браавосу». — Да, — подтвердил лорд Дарклин. — Но опять же, мы просто не знаем намерений принца Эйгона и не узнаем, пока наш представитель не вернется с вестями. — В любом случае, действия принца Эйгона вполне могут стать причиной гражданских войн во многих Вольных городах. — Стало быть, нам, возможно, даже не придется действовать или отвечать, а просто сохранять бдительность, — проницательно заметил лорд Джаспер, и лорды Стронг и Дарклин кивнули. — Значит, ваше предложение… — наконец заговорил Его Милость с жестким выражением лица, переводя взгляд с Десницы на лорда Дарклина, — вы оба предлагаете мне… ничего не делать? — Пока что, Ваша Милость, — посоветовал лорд Стронг. — К сожалению, расстояние до принца Эйгона — главное препятствие для любых решительных мер. Было видно, что это не пришлось королю по душе. — А остальные? — спросил Визерис, обводя взглядом стол. Ответа не последовало. Голос короля стал суровым и низким, пока, наконец, он тяжело не нахмурился и не откинулся на спинку кресла. Слова так и просились на язык, но он нашел в себе силы промолчать. — Вы советуете мне бездействовать, хотя сами говорите, что из-за выходок моего брата Эссос вскоре будет объят хаосом, — заговорил наконец король после долгой паузы; его челюсти на мгновение сжались, но затем он расслабился. — Вы оба рассуждаете так, будто у моего брата есть хоть какой-то шанс на успех и на то, чтобы ввергнуть Эссос в этот самый хаос. — Ваша Милость… — лорд Дарклин обменялся взглядом с лордом Стронгом, прежде чем снова посмотреть на короля. — Я полагаю, что существует высокая вероятность того, что принц Эйгон… преуспеет в захвате Залива Работорговцев. — Почему? — потребовал ответа король. — У моего брата нет ни армии, ни поддержки целого королевства, чтобы достичь того, о чем вы говорите. Слово взял лорд Стронг: — Ваша Милость, это правда, однако у него есть Мисарагорн. — Один дракон не может завоевать страну, — резко оборвал его король. — В лучшем случае под началом моего брата может быть пять или семь тысяч человек. Этого недостаточно, чтобы захватить целый регион. Лиман прикусил язык. Завоеватель сумел покорить почти весь Вестерос всего с тремя драконами и тысячей воинов. Было не так уж нелепо верить в то, что принц Эйгон способен на нечто подобное с одним драконом и куда большим войском, но Лиман знал: любые подобные слова вызовут лишь гневную тираду. Было странно видеть, с каким пренебрежением Его Милость относится к своему младшему брату. Лиман понимал: король находится под колоссальным давлением. Два брата, оба — наездники драконов, оба — способные воины, и обоих можно назвать лидерами. — Нет, Ваша Милость, — заговорил лорд Дарклин. — Дракон не может завоевать всё сам по себе, это верно, и у принца Эйгона нет людей, чтобы удерживать города Залива. Однако в этих городах есть одна деталь, которая делает это возможным. — Рабы, — понимающе произнес великий мейстер Меллос. Лорд Дарклин кивнул: — Общеизвестно, что принц Эйгон выкупает свободу рабов. Лиман окинул взглядом членов Малого совета. Никто из присутствующих здесь мужчин более не разделял тех… сомнений, что раньше бросали тень на честь и намерения принца Эйгона. Всё это прекратилось после слухов о Заливе Работорговцев. Лиман не сомневался, что некоторые придворные тоже обеспокоены, понимая, что в войне принца в Заливе присутствует элемент возмездия… — И поскольку в этих городах рабов вчетверо, впятеро, а может и всемеро больше, чем господ, принцу Эйгону не составит труда найти союзников среди них, — подытожил лорд Дарклин. Этот ответ королю явно не понравился. Прошло несколько долгих мгновений. — Значит, — начал король. — К тому времени, как посланники доберутся до Залива Работорговцев, мой брат вполне может… преуспеть. — Слово «преуспеть» было произнесено с глубоким недовольством. — И к тому времени Эссос уже может быть поражен хаосом. Король оглядел советников. — И вы не знаете или даже не можете предположить, насколько тяжелыми будут последствия для Королевства. — Нет, Ваша Милость, — ответил лорд Стронг, взглянув на лорда Дарклина. — Мы не можем предвидеть ни серьезность, ни характер этих последствий. — Торговля с Вольными городами также может серьезно пострадать, Ваша Милость, — добавил Лиман. Доступ к товарам и так уже был ограничен. — Ваша Милость, — вмешался великий мейстер Меллос. — Есть еще один вариант, который вы могли бы рассмотреть. Он имеет разные степени тяжести. Лиман нахмурился. Что же задумал предложить великий мейстер? — Говорите, мейстер, — приказал король. — Вы могли бы публично поддержать своего брата. Лицо короля потемнело, и старик поспешил продолжить: — Рабство — тяжкий грех, Ваша Милость, и на действия принца люди Королевства смотрят — и будут смотреть — благосклонно. Знать, простолюдины и сама Вера. Выбрав путь публичной поддержки брата, вы заручитесь поддержкой многих в государстве. — Это также создаст непреодолимые проблемы в отношениях с Вольными городами, в частности с Триархией, — возразил лорд Стронг, тяжело нахмурившись. — А можете ли вы обоснованно заявить, что отношения с Триархией уже не испорчены окончательно? — спросил великий мейстер Меллос, вскинув бровь. — И можете ли вы также обоснованно утверждать, что в конечном итоге Его Милости не придется выносить какое-то суждение или делать публичное заявление? Особенно если всё обернется так, как вы предполагаете — успешным освобождением Залива Работорговцев? Это заставило лорда Стронга на мгновение замолчать. — Не могу, — признал Десница. — Однако это узаконит действия принца — действия, предпринятые без разрешения Железного Трона. — Лорд Стронг помедлил, глядя на короля. — Это создает опасный прецедент. — Прецедент, который уже был создан принцем Деймоном и лордом Корлисом, не так ли? — сухо заметил лорд Джаспер. «Да», — подумал Лиман. Эти двое уже создали такой прецедент. И он не повлек за собой для них никаких реальных последствий. — У Деймона было мое одобрение, — поспешно отрезал король. На миг Лиману показалось, что лорд Джаспер не отступит и выскажет то, о чем красноречиво говорило выражение его лица: что разрешение пришло уже после того, как дело было сделано. Однако лорд Джаспер уступил. — Разумеется, Ваша Милость, — он склонил голову. — И это не относится к делу. То, что сделал Деймон, решало проблему Королевства. Эйгон же этого не делает. Он, принц Королевства, напрямую атакует регион, который не имеет ни связи, ни конфликта с нашим государством, — добавил король с тихой яростью, застывшей на его лице. Король перевел взгляд на великого мейстера. — Я не стану узаконивать действия своего брата, — отрезал он, и мейстер склонил голову. Визерис продолжил, и лицо его потемнело еще сильнее: — Но и осуждать его я не буду, как бы мне того ни хотелось. Король поднялся, бросив напоследок взгляд на великого мейстера: — Отправьте ворона Деймону. Пусть прибудет, как только сможет. Брови Лимана поползли вверх. Принц Деймон и принц Бейлон должны были прибыть в Королевскую Гавань через луну. Просить Деймона явиться сейчас… — Слушаюсь, Ваша Милость, — мейстер поклонился, и после этого король, не проронив больше ни слова, покинул палату в сопровождении лорда-командующего. Лиман обменялся взглядами с лордом Дарклином. Выражение лица того оставалось беспристрастным, но в глазах читалось ровно то же, о чем думал сам Бисбери. Меньше всего им сейчас было нужно, чтобы принц Деймон воспользовался гневом короля в своих интересах. «И все же, — подумал Лиман про себя, — именно это, скорее всего, и произойдет».