The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина-конец 112 года от З.Э. — Лис ПОВ Джоанны Сванн — Ты хоть понимаешь, в какое положение меня поставил?! — голос Джоанны звенел от ярости, а лицо исказилось; холод, пробравший её до костей мгновением ранее, стремительно сменялся жаром негодования. Она смотрела на стеклянную свечу с затаённой яростью, которая была сродни грому после молнии предательства. Она чувствовала, как подло её обвели вокруг пальца. Он никогда не собирался нападать на Мир. Залив Работорговцев всегда был его истинной целью, а она — как и все остальные — была лишь пешкой в этой хитроумной игре. — Своим обманом ты поставил всё под удар! — Все её приготовления, все фигуры, которые она так тщательно расставляла и убирала с доски, — всё это теперь балансировало на краю пропасти. — Почему? — потребовала она ответа, резко вскочив. Стул под ней пронзительно и сухо заскрежетал по полу. — Я ничем не рисковал, Джоанна, — раздался голос принца Эйгона, холодный голос из-за холодной стеклянной свечи. — Твой план по созданию Свободного Лиса всё ещё осуществим, несмотря на… изменившиеся обстоятельства. Её лицо исказилось в горькой усмешке. Она молча кипела, глядя на свечу глазами, полными жажды расправы. Едва слышный шорох заставил её обернуться. Она встретилась взглядом с Риттой — та стояла с суровым и мрачным лицом. Ритта едва заметно качнула головой, и этот жест заставил Джоанну остыть. Обе они понимали: сейчас нельзя отталкивать принца Эйгона. Да, они могли бы начать захват Лиса прямо сейчас, но что потом? Остаться в одиночестве, в окружении враждебных городов, которые разграбят их полис и перебьют всех до единого? И всё же… — Я строила всё в расчёте на падение Мира, — произнесла она, возвращая себе привычное самообладание; голос её звучал спокойно, вопреки буре внутри. — Эти «изменившиеся обстоятельства» не оставляют Лису шансов на долгосрочное выживание. Волантис, Тирош и теперь Мир — все они оставались в полной силе. Падение Мира или хотя бы его серьезное ослабление привело бы к распаду Триархии. Это дало бы Свободному Лису передышку, необходимую для укрепления позиций — особенно если бы Эйгону удалось повергнуть Мир в хаос. Тирош, столкнувшись с потерей двух союзников, не смог бы быстро среагировать против Свободного Лиса. К тому же, думала она, там всегда оставалась вероятность восстания рабов, что сковало бы их агрессию до тех пор, пока они не почувствуют себя в безопасности. Единственной проблемой в таком сценарии оставался бы Волантис. Хотя им всё ещё правили «Слоны», опасавшиеся любых конфликтов после битвы на Пограничье, они вряд ли устояли бы перед открывшейся возможностью. Конечно, и там могли вспыхнуть восстания — в Волантисе рабов было пять к одному, почти как в Заливе Работорговцев. Но Волантис был… Волантисом. Несмотря на численное превосходство рабов, город обладал огромной мощью за счёт подвластных ему территорий. Волантис и его вассалы могли быстро подавить любой бунт и обратить взор на Лис. Но Джоанна рассчитывала, что к тому времени у неё будут рычаги давления, чтобы склонить Эйгона к союзу. Союз, который заставил бы Волантис отказаться от любых враждебных шагов. Но теперь… Всё пошло прахом. И всё из-за того, что Эйгон решил атаковать Залив Работорговцев, даже не предупредив её. Любая помощь оттуда шла бы морем месяц или два — слишком долго. Она шумно выдохнула через нос, осознавая масштаб беды. Мир останется могущественным. Тирош не погрязнет в нерешительности и междоусобицах. И Волантис… Даже если она возьмет Лис, это не будет бескровной или идеальной победой. Да, они захватили контроль над большей частью экономики Лиса (процесс ускорился благодаря её власти над Рогаре и Банком), и да, они устранили достаточно препятствий среди знати и купцов, переманив их сыновей на свою сторону. Но этого было мало для полной победы. Не без большой крови. Более того, лишь шесть из одиннадцати лисенийских магистров, составлявших Высший совет, находились сейчас в городе. Скоро и они отплывут в Тирош на встречу совета по вопросу Ступеней. Самые влиятельные капитаны торговых судов и лисенийского флота также были ей неподвластны — а значит, и их семьи, ведь капитаны часто были родственниками магистров. У неё почти не оставалось пространства для маневра: нельзя было допустить, чтобы враги увидели в ней не просто властолюбивую шлюху, боящуюся снова стать рабыней, а реальную, смертельную угрозу. Смерти глав домов до этого момента организовывались постепенно, этапами: сначала во время её прихода к власти через подушные дома, затем — в спровоцированных конфликтах. Многие погибли во время её столкновения с узурпаторами Рогаре. Но теперь было почти невозможно обставить смерти как «естественные» или как результат вражды конкурентов. Следующие убийства должны были произойти быстро, открыто и дерзко. И они были готовы нанести удар. Нужно было действовать немедленно. Её люди теряли терпение, а нетерпеливые союзники — это опасные союзники. Они ждали сигнала… ждали её слова. — Твой план сработает, даже если Мир уцелеет, — голос Эйгона заставил её снова яростно уставиться на свечу. Ей нестерпимо хотелось выбросить проклятую вещь с балкона. «План сработает, да, но лишь на короткий срок!» — бушевала она про себя. Его завоевание Залива Работорговцев никак не помешает её врагам приплыть и разрушить её мечту. — Подожди еще три луны, — говорит Эйгон. Джоанна сжимает кулаки. «У меня нет и трех недель, не то что трех лун. Либо сейчас, либо я теряю контроль… или, что хуже, купеческие семьи и знать всё поймут», — в панике думала она. Она перехватила взгляд Ритты и увидела, как та помрачнела. Ритта пришла к тем же выводам. — Я не могу ждать так долго. Восстание не может ждать, — отрезала она с горечью в голосе. «Он всё испортил… он предал меня», — крутилось у неё в голове. После всего, что было, после всей её веры в него… он предал её. «Он использовал меня», — эта мысль жгла сильнее всего. Она ненавидела это чувство. Чувство предательства. Эту беспомощность, сомнения, слабость. Она думала, что давно избавилась от них. Джоанна подавила всплеск эмоций максимально жестко и холодно. Она на мгновение закрыла глаза, делая глубокий вдох. Через секунду она открыла их. — Принц Эйгон… Она встретилась взглядом с Риттой, которая лишь кивнула ей в ответ. Эйгон доказал свою ненадежность. Она не станет обрывать связь или сжигать мосты — не тогда, когда понимает, что его помощь ей всё ещё может понадобиться, но… Она больше не могла на него полагаться и сделает всё возможное, чтобы никогда больше не оказаться в такой зависимости. И всё же, с горечью подумала она, это лишь вопрос времени, когда ей и Лису снова потребуется его содействие против врагов. Её больно жалило то, что она не может довериться его обещаниям. Джоанна тряхнула головой. У неё не было времени на терзания. Нужно было найти способы — способы без участия Эйгона — как удержать волков на расстоянии после того, как восстание завершится. И найти их быстро. — Кажется, мы зашли в тупик, из которого нет выхода. Я больше не могу ждать, а ты больше не можешь оказать Лису помощь, в которой он нуждается, раз твои интересы теперь лежат в другом месте. Посему давай закончим эту встречу, чтобы мы могли— — Джоанна. — Эйгон перебил её резко; его голос был холоднее, чем когда-либо. — Мы разве союзники? — Он не дал ей ответить. — Мы подписали договор, скрепляющий наш союз? Обещал ли я тебе хоть раз нечто большее, чем просто предоставить возможность для твоего восстания? Джоанна сорвалась. — Ты должен был напасть на Мир! — Она шумно выдохнула через нос, заставляя себя успокоиться, подошла к столу и вцепилась в его края. — Ты должен был создать отвлекающий маневр, который дал бы Лису пространство для маневра. Он должен был напасть на Мир, он даже пис… Её глаза расширились, и на мгновение перехватило дыхание. — «Война скоро начнется, готовься», — процитировала она про себя, вспоминая строки из письма Эйгона. — Ты намеренно ввел меня в заблуждение. — Джоанна, ты меня разочаровываешь, — произнес Эйгон с ледяной суровостью, и она вскипела от его слов. — Когда ты решила сама ваять свой план для Лиса, ты стала кем-то большим, чем просто Джоанна Сванн, бывшая рабыня. Ты стала Джоанной Сванн, лидером восстания с планами создать собственное правительство во главе с тобой. Правительство, которое не будет иметь никаких связей со мной и моими людьми. — Никаких связей, — слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. — Наши личные отношения не гарантируют того, что Лис станет союзником Эламаэриса. Её кулаки сжались. — Я понимаю, к чему всё это. Это было его наказание. Наказание за то, что она изменила условия их сделки, заключенной много лет назад, когда он пришел к ней с предложением освободить Лис — а она фактически переиначила захват города под свои нужды и нужды своего народа. Она думала, что он понял её, но, похоже, ей лишь позволили так думать… Теперь она знала: он не простил её. С горькой обидой она признала, что он разыграл её мастерски… слишком мастерски. Нет, яростно поправила она себя, это она позволила себя разыграть. Она взглянула на Ритту — лицо той стало грозовым и встревоженным. Джоанна позволила чувствам взять верх, когда дело коснулось Эйгона, и теперь ей придется заплатить за это… дорого заплатить. — Понимаешь? — ей была отвратительна эта почти презрительная насмешка в его голосе. — Сомневаюсь, Джоанна. — Дыхание Эйгона было тяжелым, он на мгновение замолчал. — Твой план выживания Свободного Лиса строился на том, что мне необходимо смирить Мир. Твой план держится на том, что я должен рискнуть своей жизнью ради тебя и твоего дела. Что я должен бросить Залив Свободы в момент, когда не могу этого сделать, чтобы прийти и обеспечить свободу Лиса от его врагов. Что я должен рискнуть жизнями своих людей ради тебя и твоих… и что я получу взамен? Джоанна стиснула челюсти, разъяренная его словами. В его позиции была логика, но она верила, что это лишь предлог, чтобы содрать с неё дань. Она мельком глянула на Ритту — та, не мигая, смотрела на стеклянную свечу с суровым выражением лица. Джоанне потребовалось время, чтобы успокоиться, подавляя изумление и чувство потери контроля. Наконец она ответила: — Взамен ты получишь конец рабства и унижений в Лисе, — сказала она. Голос был спокоен, но в словах, которые он когда-то сам ей говорил, сквозило обвинение. Она крепче вцепилась в край стола, понизив голос: — Взамен ты увидишь Лис, который станет по-настоящему свободным и лучшим местом для своих людей… или всё, что ты говорил мне тогда, было ложью? Последовало долгое молчание, которое прервал голос Эйгона: — При всем твоем умении владеть словом — даже моими собственными словами против меня — я сдержал обещания, данные тебе… и Лису. Или ты станешь отрицать, что стоишь на пороге освобождения города, ставшего возможным лишь благодаря моей помощи и поддержке? Джоанна слегка сжала челюсти, но через несколько мгновений заговорила, уходя от признания того, что оба они знали и так. — Ты никогда не выказывал желания получить что-либо взамен, — лишь произнесла она, садясь в кресло и не отрывая взгляда от свечи. Ни разу в их переписке они не обсуждали вознаграждение или союз — по крайней мере, союз, выходящий за рамки их личных отношений. Роковая ошибка, осознала она теперь. С учетом того, как близко она подошла к краю, у него были все преимущества. — У тебя не было ничего, что мне было бы нужно. — Она зацепилась за это «не было», прежде чем Эйгон продолжил, подтверждая её догадки. — И ты сама не обращалась ко мне ни с чем с тех пор, как решила идти своим путем. Я принял это, я уважал это, но, похоже, ты совершенно не понимаешь, что это влечет за собой. Она про себя фыркнула. — Я не понимаю, о чем ты. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я, Джоанна, — резко отозвался Эйгон. — Наше знакомство уже годы не выходит за рамки обмена информацией. И это именно то, что я тебе предложил: предупреждение в обмен на твои сведения об обороне Мира. Джоанна не ответила. Это было правдой… их отношения превратились в сделку по взаимной выгоде. — И тебя полностью устраивал такой порядок, пока ты верила, что моя месть погрузит Мир и, вероятно, Тирош в хаос. Ты надеялась, что Лис успеет оправиться от восстания и останется под твоим полным контролем, и тебе не придется тягаться даже с Волантисом, пока я нахожусь на Оконечности Эссоса. В голосе Эйгона послышался гневный рокот, который становился всё резче по мере того, как он продолжал: — Ты была более чем довольна тем, что я и мои люди сражаемся в твоих интересах, не предлагая при этом ни помощи, ни поддержки, хотя у тебя была для этого любая возможность. И теперь, когда мои действия превращают твои долгоиграющие планы в пепел, ты полагаешь, что у тебя есть право искать изъяны в нашем уговоре? Голос Эйгона продолжал повышаться, но Джоанна больше не могла хранить молчание. — Если бы ты попросил меня о помощи, я бы её оказала! — яростно выкрикнула Джоанна. — Если бы ты хоть как-то, хоть раз дал понять, что нуждаешься во мне и моих людях, я бы сделала всё возможное, чтобы это предоставить! — И я предложил тебе свою помощь — безвозмездно и без требований — в то время, когда я могу её оказать! — тут же резко парировал Эйгона. — Этого недостаточно! — закричала Джоанна, вскакивая; её пальцы впились в стол. Затем голос её упал. — Я… у нас нет трёх лун. Мы ведем счет на недели, а не на месяцы. Джоанна закрыла глаза и опустилась обратно в кресло, чувствуя, как на неё давит вся тяжесть ситуации. — Тебе следовало рассказать мне о своих истинных планах, — устало произнесла она. — Будь ты просто собой, возможно, я бы так и сделал, — сказал Эйгон после недолгого молчания. — Будь ты только Джоанной Сванн, женщиной, которая мне дорога, а не Джоанной Сванн, лидером восстания, я бы открылся тебе. — Эйгон тихо вздохнул. Она поняла, что это значит. Если бы она по-прежнему работала на него, под его началом, как его вассал — он был бы обязан держать её в курсе. Эйгон продолжил: — В нынешних обстоятельствах я не мог быть уверен, что секрет не дойдет до ушей, которым он не предназначался. Купцы — люди, которые работали на меня годами, люди, сколотившие состояние благодаря мне — разболтали о моих планах на Мир при первой же возможности. Джоанна вспомнила доклады о том, что несколько купцов запрашивали частную аудиенцию у магистров. Ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить, кто это был… и о чем они говорили. — Очень хорошо, — сказала Джоанна, отбрасывая в сторону этот утомительный разговор, который не вел ни к чему, кроме бессмысленных поз. — Чего ты хочешь? Ты сказал: «У тебя не было ничего, что мне было бы нужно». Очевидно, ситуация изменилась. Джоанна погладила кончики пальцев большим пальцем и мельком взглянула на Ритту — лицо той оставалось бесстрастным. Так она выглядела только тогда, когда сильно тревожилась. Как бы сильно они ни злились сейчас, они понимали: необходимо закрепить пакт с Эйгоном, учитывая, как скоро должно начаться восстание. Всё уже было приведено в движение; они стояли на самом краю обрыва, ожидая лишь легкого дуновения ветра, чтобы рухнуть в ревущее море внизу. Её люди, её сторонники, её враги… ждать было слишком рискованно. Слишком многие уже понимали, что скоро что-то произойдет, и у слишком многих был свой интерес в грядущем. Нет, всё висело на острие ножа. Последовала долгая пауза, прежде чем Эйгон ответил, и когда он заговорил, он не стал сразу касаться своих требований. — Ситуация в Мирине сейчас нестабильна, — наконец произнес Эйгон. Он сделал короткую паузу. — Это задержало наш марш на Толос, до которого полтора месяца тяжелого перехода. К тому же нужно учитывать Элирию, которая вместе с Новым Гисом и, вероятно, Мантарисом и Волантисом, не будет сидеть сложа руки. Она подавила раздражение от того, как он уклонился от своих условий, и вместо этого подалась вперед, прикрыв рот ладонями. На её лице проступила хмурая складка. Она мало что понимала в военном деле, но даже ей было ясно: сроки её восстания и кампании Эйгона… проблематичны. — Ты хочешь закрепиться в Толосе, прежде чем… лететь в Лис? — очевидно, это был единственный способ добраться до Лиса в разумные сроки, чтобы помочь ей. Успеет ли он вовремя — другой вопрос. — Да. Когда мы возьмем Толос, на нашем пути останется только Элирия, и мы сможем блокировать их до моего возвращения. Взятие Толоса существенно упрощает перекрытие доступа любой наступающей армии с запада, — спокойно пояснил Эйгон. — Вот почему ты должна удерживать Лис три луны, Джоанна. Продержись три луны, и это даст мне время, необходимое для взятия Толоса и перекрытия сухопутных путей к Заливу Свободы. Она на мгновение взглянула на Ритту, а затем отвернулась к балкону, всматриваясь в горизонт. Три луны. Три луны… От Лиса до Волантиса — десять дней и ночей пути при попутном ветре. Скорее всего — двенадцать. От Лиса до Тироша — около восьми дней пути морем. До Мира — двенадцать. Она знала, что у Тироша стоит флот, так что в худшем случае вражеские корабли могут оказаться у Лиса менее чем через двадцать дней. Она не была дурой и понимала: часть кораблей успеет ускользнуть до того, как она возьмет под контроль порты Лиса. Да, порты были одной из главных целей, а капитаны — в числе первых кандидатов на устранение, но она не надеялась полностью блокировать выход судов. Даже если она увеличит число «охранников» у складов и задействует больше таможенников и рабов, обязанных ей жизнью, успех не будет абсолютным. Значит, в худшем случае менее чем через двадцать дней, а в лучшем — через месяц с небольшим, у её причалов может появиться вражеский флот. Сейчас под её прямым командованием по всему Лису было около трех тысяч солдат самого разного толка. Еще на четырежды большее число вольноотпущенников и рабов она могла рассчитывать, хотя лишь немногие из свободных знали о её планах. Кроме того, на предприятиях — её собственных и верных ей людей — трудились тысячи рабов, которые наверняка поддержат восстание. Наконец она качает головой и произносит: — Это не сработает. Говорить это было горько, но нужно было смотреть на вещи реалистично. Магистры Лиса, оставшиеся в Тироше, будут в ярости и сделают всё, что в их силах, чтобы подтолкнуть Тирош и Мир к действию. Не то чтобы Тирошу или Миру требовался особый повод. Ведь они могли забрать Лис как трофей, чтобы разделить его между собой… по крайней мере, на первых порах. — Не пройдет и луны, как у наших берегов появится вражеский флот. Вражеский флот, который потенциально может выставить значительную часть всей мощи Триархии. — Я не смогу задержать каждый корабль или уничтожить их. Порты слишком загружены для этого, ведь война на Ступенях давно окончена. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств у нас будет всего две луны до прибытия Триархии. — Она тяжело, но бесшумно выдохнула, прежде чем продолжить: — Я думаю, это будет скорее луна и несколько дней, а не два полных месяца. Это оставляло ей крайне мало времени на то, чтобы придумать рабочий план, не завязанный на зависимости от Эйгона, мрачно подумала она про себя. — У тебя будет больше времени, — сказал Эйгон. — Возможно, даже больше, если нам… повезет с событиями, когда новости о моей войне в Заливе достигнут портов Тироша и Мира в ближайшие недели. Джоанна прищурилась. — Каким образом? — спросила она. Затем Эйгон рассказал ей о посланнике, которого он отправил в Браавос, и об успехе этой миссии. Он не сказал, откуда ему это известно, но она догадалась, что у его посланника тоже была стеклянная свеча. Так она получила представление о том, насколько далеко идущими были его намерения относительно Залива Работорговцев. Её злило, что его намерения в отношении Залива оказывались более чем искренними. — Они будут встревожены и настороже, — заключила она после минуты молчания, когда Эйгон закончил объяснения. — Да. Твоя оценка о прибытии вражеского флота через луну после начала восстания крайне маловероятна. Им понадобится время, чтобы собрать значительные силы для вторжения. Даже если их флот будет готов к выходу, им потребуется многотысячная армия. — У Тироша есть армия, — заметила Джоанна. Да, основную её часть составляли солдаты-рабы, но всё же это была многотысячная армия. — Если Лис падет от того, что Тирош сможет собрать за несколько дней, тогда у тебя нет надежды удержать город, Джоанна, с моей помощью или без неё, — отчеканил Эйгон резко и грубо. Она прикусила язык, проглатывая упрек. Услышав, как Ритта поднялась с места, Джоанна быстро вскинула руку, не глядя на свою вспыльчивую подругу из Вольного народа. — Нет. Тирош не сможет собрать армию, необходимую для взятия даже ослабленного Лиса, и они это знают. Несмотря на милитаризацию Тироша вследствие членства в Триархии и войны на Ступенях, это всё еще глубоко меркантильный город, где на ратное дело до сих пор смотрят без одобрения. — И вряд ли они захотят остаться без достаточной защиты, как только до Тироша дойдут слухи об освобождении рабов в Заливе Работорговцев, — Эйгон сделал паузу. — Тебе следует прямо сейчас отправить в Тирош корабли с доверенными людьми, чтобы распространить вести о моих действиях в Заливе и посеять раздор. — На случай, если новости не придут вовремя, — обдумала она и перевела взгляд на Ритту, которая молча кивнула. Насколько это поможет… она не знала, но, возможно, смысл был. У них также были некоторые дела в Тироше — лавки и несколько складов, и они могли использовать своих людей там для распространения слухов. — На случай, если новости не придут вовремя, — согласился Эйгон. — Чем эффективнее будет распространение информации, тем сильнее это подействует на тирошийцев, как рабов, так и рабовладельцев, хотя я не могу сказать, каков будет реальный эффект. — Это будет сделано, — сказала Джоанна с ноткой мрачности в голосе. Это было лучше, чем ничего. Она знала нескольких верных людей, готовых умереть за неё, которых можно было использовать. Людей, не знавших о восстании, чтобы они не могли ничего выдать под пытками, если их схватят. Впервые она пожалела, что не уделяла больше внимания Тирошу в плане подстрекательства рабов к бунту, но быстро отогнала эту мысль. Тирош был слишком далеко, чтобы она могла иметь там хоть какой-то контроль, а главное — она не могла бы оценить характер тех, на кого ей пришлось бы полагаться. Эйгон продолжил: — Скорее всего, они будут координировать действия с Миром, а не действовать в одиночку против восстания в Лисе, а это… потребует времени. Особенно если они задействуют то, что доступно сразу — отряды наемников. — А они рассеяны за стенами Мира, — оценила она. Потребуются дни, если не неделя или больше, чтобы отряды наемников прибыли в порты Мира. — Именно. И если мирийцы поймут, что я не иду на них — по крайней мере, в ближайшее время — они будут склонны перебросить их для вторжения в Лис. Джоанна некоторое время молчала, обдумывая всё сказанное. — А Волантис? — спросила она после долгой паузы. — Ты думаешь, они будут слишком обеспокоены тобой и твоей армией на востоке? — Да, — ответил Эйгон. — Они были бы глупцами, если бы отвлекли корабли и людей на Лис, когда у их порога, всего в месяце марша, стоит огромное войско. В этом была логика. Помогало и то, что Волантисом правили «Слоны», которых больше интересовала торговля и сохранение того, что у них есть, а не экспансия. Да, Волантис пока оставался лишь отдаленной угрозой. И всё же… — Всё это слишком гадательно, — произнесла Джоанна с недовольством в голосе. Слишком многое должно было пойти правильно, просто чтобы они смогли выиграть немного времени. Джоанна села и сцепила пальцы перед собой. Это было опасно, крайне опасно — эта необходимость полагаться на случай. Но иного выбора практически не оставалось… — Да, — согласился Эйгон. — Но таков уж расклад, в котором мы оказались. Джоанна не упустила из виду то, с какой общностью он говорил. И всё же это мало успокаивало её в тех «обстоятельствах», в которых оказалась она и её люди… обстоятельствах, в которые он её и вверг. Она изо всех сил старалась сдерживать поток горьких и гневных мыслей, что вспыхивали в её сознании, но не слетали с губ. — На скольких людей ты можешь положиться? — спросил Эйгон после минуты молчания. — Двенадцать тысяч мужчин и женщин полностью под моим контролем, четверть из них — солдаты. И еще на большее число можно рассчитывать в том, что они поступят так, как я пожелаю, — неохотно признала Джоанна. — Достаточно, чтобы начать восстание, и, учитывая, что ты не беспокоишься о захвате самого Лиса, достаточно, чтобы удержать его — по крайней мере, в краткосрочной перспективе, — заключил Эйгон, и она отчетливо услышала невысказанное: «но недостаточно, чтобы выстоять против вторжения». Будь у неё… будь у неё хотя бы от четырех до восьми лун после восстания, всё могло бы измениться. Её самые верные люди могли бы обучить тех солдат, в которых они нуждались. В нынешней же ситуации ей и так предстояло с трудом захватывать остальную часть острова и соседние острова, разрываясь между этим и обеспечением полной обороноспособности города против вражеских флотов. — И ты не станешь ждать… нет, ты попросту не можешь ждать… вероятно, из-за обстоятельств, выходящих из-под твоего контроля… союзники… сторонники… — продолжал Эйгон, и его голос затих. Джоанна слегка сжала челюсти от его слов. — Твое положение шаткое. Слишком шаткое. Джоанна метнула взгляд-кинжал в сторону стеклянной свечи. Да, черт возьми, оно именно такое. Взятие Лиса никогда не было проблемой… проблемой было удержание его в долгосрочной перспективе. Даже при условии падения Мира ей нужно было использовать Эйгона, чья репутация и действия имели огромный вес, чтобы защищать Лис ровно столько, сколько нужно, чтобы он смог противостоять внешним врагам. — Очень хорошо, — произнес Эйгон с ноткой решительности. — Отправь одного из своих людей в лавку фарфоровых изделий у храма Индроса. Она взглянула на Ритту, и та кивнула — она всё исполнит. Эйгон сохранял постоянное присутствие в Лисе в виде нескольких лавок, торговавших товарами его народа; они остались даже после того, как большинство его людей отбыли в Эламаэрис. Эйгон продолжил: — Спроси человека по имени Кордин и, когда встретишься с ним, скажи эти слова: «Либерте, Эгалите, Фратерните». Эйгон произнес каждое слово намеренно медленно. Она не знала, что они значат, хотя чужеземная речь звучала чем-то похоже на Общий язык. Она видела, как Ритта беззвучно пробует слова на вкус, прежде чем кивнуть. Джоанна дала знак, что та может идти за этим человеком. — У тебя есть план, — просто констатировала она, глядя на стеклянную свечу. Эйгон удивил её, тяжело вздохнув, прежде чем ответить: — Несколько планов, которыми я поделюсь, когда прибудет Кордин. Джоанна стиснула зубы, но ничего не сказала, понимая, что он вряд ли заговорит до прихода этого человека. Ожидание было мучительным, оба молчали. Наконец двери отворились, впуская пожилого, худого и седеющего мужчину лет сорока-пятидесяти. У него была смуглая кожа, часто встречающаяся в Лисе, но копна волос была седо-коричневой. «Похож на вестеросца», — подумала она. Мужчина остановился посреди солярия. — Мой принц, — произнес человек по имени Кордин с почтением в голосе, которое почти поразило её. — Кордин. Приятно слышать твой голос. — Мне тоже приятно слышать ваш, мой принц, — ответил Кордин с благодарной улыбкой. — Как бы мне ни хотелось узнать, как поживают остальные наши люди в лавках, боюсь, время не терпит. — Разумеется, мой принц. — Джоанна, то, что будет обсуждаться далее, предназначено только для трех пар ушей, — обратился к ней Эйгон. Джоанна подавила желание проявить недовольство внешне. Вместо этого она велела страже и Ритте (которая выглядела раздосадованной) удалиться. Она пристально посмотрела на Гордина. С ним здесь она уже не могла притворяться, что Ритты в комнате нет. — Мы одни, мой принц, — ответил Кордин, когда двери солярия закрылись. — Хорошо. Кордин, нам нужны бочки. Она заметила изумление на лице мужчины. — Бочки? — спросила Джоанна требовательно. — Бочки с чем? — Возможно, я смогу помочь погрузить Тирош в хаос и, как минимум, выиграть тебе еще немного времени. Джоанна оживилась, а затем прищурилась. — Что ты подразумеваешь под хаосом? — спросила она с растущим недоверием. — У меня есть средства, чтобы уничтожить значительную часть тирошийской верхушки, хотя тебе придется организовать всё так, чтобы это произошло, — медленно произнес Эйгон. Затем он объяснил, что тайно переправил в лавку несколько больших бочек, доверху наполненных диким огнем. — Ты привез дикий огонь в Лис?! — в ужасе воскликнула Джоанна, встретившись взглядом с Кордином. Тот смотрел на неё совершенно спокойно — будто и не он хранил в своей лавке нечто, способное разнести половину улицы! Она знала слухи — слухи, тянувшиеся еще со времен зачистки Базиликовых островов, — что дикий огонь использовали в войне, но никогда не придавала им значения. Как и все остальные, по крайней мере, до тех пор, пока Гильдия Алхимиков в Волантисе не была уничтожена катастрофическим возгоранием этой опасной жидкости. Это лишь укрепило её во мнении, что эта штука слишком опасна для использования. — Привез. Однако не стоит так беспокоиться. Дикий огонь, который делаем мы, гораздо менее нестабилен, чем тот, о котором ты знаешь, — сказал ей Эйгон. Она недоверчиво уставилась на стеклянную свечу. — Эта дрянь скорее сожжет целый квартал, как это случилось в Волантисе! — Не сожжет, — твердо отрезал Эйгон. — Мои алхимики усовершенствовали процесс так, как эти шарлатаны из Волантиса никогда бы не смогли. — В его голосе послышалось раздражение, дающее понять: продолжать спор на эту тему — плохая затея. Она помолчала. — Как давно он здесь? — спросила она, хотя, глядя на Гордина, вопрос адресовался скорее человеку перед ней. — Пять лун, миледи. Он у нас уже пять лун, — ответил Кордин. — Я распорядился привезти его на случай, если он понадобится для обороны города, — добавил Эйгон. «Еще кое-что, о чем тебе следовало мне сказать», — мрачно подумала она. У неё сложилось впечатление, что Эйгон не хотел открываться, но обстоятельства вынудили его. Еще один пример того, как Джоанну держали в неведении. «Что еще он скрывает от меня о своих делах в Лисе?» Стало пугающе ясно: Эйгон, вероятно, потратил годы на планирование всего этого. Залив Работорговцев… Мир… теперь это. И Джоанна, как ей казалось, всё больше походила на пешку в той игре, которую он вел. До сегодняшнего дня, до этой встречи, она думала, что понимает его мотивы и желания. Когда-то она полагала, что Эйгон может иметь виды на Лис после его освобождения, но после новостей об Эламаэрисе её мнение изменилось: она считала, что он хочет видеть Лис свободным и вовлеченным в своего рода союз — союз, который, вероятно, позволил бы ему забирать больше людей из Лиса и его окрестностей. Против последнего она не возражала, более того — искренне этого хотела. Союз с драконьим всадником обеспечил бы Лису такую защиту, какую она сама дать не могла. Но теперь… Его действия в Заливе Работорговцев, так называемое «освобождение», заставили её усомниться, не упускает ли она чего-то важного. Он не раз упоминал, что хочет сделать Мирин и другие города по-настоящему «вольными», подобно Браавосу, всем своим видом внушая, что готов отказаться от контроля. Но она задавалась вопросом, правда ли это… или здесь кроется иная игра. — Ты сказал, что я должна организовать это… как? — спросила Джоанна. — Ты ведь знаешь Тирош лучше меня, не так ли? — Знаю, — подтвердила Джоанна. — И у меня есть… люди, которые могли бы там помочь. — Она постаралась, чтобы в голосе не проскользнули настороженность и сомнение. — Хорошо. Тогда ты должна знать, куда ударить, чтобы посеять раскол среди тирошийцев. — Дворец Торговых Принцев, — заметила она. Именно там собирались магистры… и там заседал Высший совет. Поскольку Тирош находился в самом центре Трех Дочерей, он был символически идеальным местом для размещения Высшего совета, хотя, по её мнению, Тирош был скорее идеальной базой для вторжения на Ступени и контроля торговых путей. — Пробраться внутрь будет трудно, — сказала Джоанна, нахмурившись. Это здание было огромным — больше любого другого, что она видела во время своей единственной поездки в этот город купцов. Оно казалось более величественным, чем сам Железный банк, и более роскошным, чем дворец Князя в Пентосе. — Внутрь заходить нет нужды, нам понадобится лишь крыша поблизости. — Её глаза расширились от холода в его голосе. — Дикий огонь обладает такой силой, что здание сложится само в себя. Джоанна покачала головой. — Нет, — отрезала она. — Дворец Торговых Принцев так просто не обрушить. Он слишком велик и открыт. Он занимает столько же места, сколько замок Штормовой Предел. Разумеется, дворец был куда изящнее сурового Штормового Предела: сады, купальни и многое другое было скрыто за его мраморными стенами и покоилось на мраморных колоннах. — Чтобы добиться успеха, нам придется попасть внутрь, — добавила Джоанна, постепенно загораясь этой идеей по мере того, как обдумывала её. Вдруг её осенило, и глаза слегка расширились. Это… это могло сработать. Но ей нужно будет организовать удар в точно выверенный момент. — Я могу… — начала Джоанна медленно, переводя взгляд со стеклянной свечи на Гордина и обратно. — Я могу доставить бочки во дворец. — Она прерывисто вздохнула. — Однако время должно быть рассчитано идеально: когда магистры соберутся на обязательный совет… совет, который неизбежно созовут, когда весть о восстании в Лисе достигнет Тироша. — Там мы сможем быть уверены, что все важные люди окажутся именно там, где нам нужно, — произнес Эйгон после недолгого молчания. — Да, — кивнула Джоанна, погружаясь в мысли. У неё было несколько способов проникнуть во дворец, но полагаться на рабов в период, когда подозрительность к ним будет на пике, было бы роковой ошибкой. Ей придется сломить и шантажировать Лорассио Динаара и его семью, чтобы те помогли её людям попасть внутрь. Эта купеческая династия имела тесные связи со многими знатными домами Тироша. — Это может не сработать, — заметила Джоанна, хотя уже прикидывала план действий. Даже если всё получится, это не означало, что Тирош выведен из игры… скорее, это просто отсрочит их выступление против Лиса. — Должно сработать, — отрезал Эйгон. — Это лучшее, что у нас есть, чтобы задержать ответ на твое восстание. — Он вздохнул. — Единственное дополнительное средство, которое у меня есть сейчас, чтобы выиграть время… Кордин, документы у тебя? — Да, мой принц, — подтвердил Кордин, и вскоре она уже читала три бумаги. Они были идентичны, различались лишь названия отрядов наемников. Документы предлагали баснословные суммы золота, если те сменят сторону и перейдут к Эйгону. — Они не нарушат контракт, — сказала Джоанна, откладывая бумаги на стол. — Им больше никогда не предложат наем, если об их предательстве станет известно. В глубине души она понимала, что некоторые всё же соблазнятся. Суммы выходили далеко за рамки того, что обычно платят наемникам. Похоже, кампания в Заливе Работорговцев оказалась для Эйгона весьма прибыльным делом… — Согласен, — мрачно отозвался Эйгон. — Но это шанс переманить хотя бы один отряд из Мира. К тому же ни один наемник не хочет воевать там, где шансы против него ничтожны. — Особенно если у врага есть дракон и он захватывает город за городом, — сухо добавила Джоанна, глядя на документы с блеском в глазах. Если репутация Эйгона достаточно ужасна… в сочетании с золотом… возможно… — Я отправлю людей на переговоры с ними. Разумеется, после того, как возьмет Лис. Так ей не придется рисковать своими самыми доверенными людьми до того, как восстание победит. — Очень хорошо. Кордин, ты и остальные должны сотрудничать с Джоанной в этом деле. Можешь идти. Передай моим людям мои теплые приветствия. Она отметила теплоту в голосе Эйгона. — Как прикажете, мой принц, — Кордин склонил голову перед стеклянной свечой и направился к выходу. — Теперь ты скажешь мне, чего хочешь взамен за свою поддержку? — тут же спросила Джоанна, как только двери солярия закрылись. — Я хочу четыре вещи. Они не обсуждаются, — спокойно ответил Эйгон. Джоанна прищурилась от такой категоричности. Поскольку она промолчала, Эйгон продолжил: — Я хочу, чтобы Свободный Лис, как только он возникнет, заключил с Эламаэрисом договор об экономическом и оборонительном союзе сроком на сто лет без права расторжения. — Это не тот пункт, на который я могу согласиться без обсуждения, — произнесла Джоанна, глядя на открывшуюся дверь, в которую вошла Ритта. — Каждое условие договора должно быть обсуждено и принято в отдельности. К тому же есть важный момент: я не буду править Лисом в одиночку. Лис должен был управляться выборным советом во главе с Первым Магистром — система, заимствованная частично у Браавоса, частично у нынешнего конклава Лиса. Эта идея была популярна среди её заговорщиков. Никто не хотел короля, и она знала, что сможет удерживать власть через избирательную систему и поддержку освобожденного народа. Кроме того, она считала, что лучше «делить» власть, чем забирать её всю себе, тем самым не превращаясь в единственную мишень для врагов. Это также означало, что она не могла единолично принимать столь масштабные решения, даже будучи лидером восстания и наиболее вероятным кандидатом на пост Первого Магистра. — Разумеется, — отозвался Эйгон довольно легко. — Однако ты можешь гарантировать, что альянс между Лисом и Эламаэрисом будет сформирован. Это пункт, не подлежащий обсуждению. Широту и масштаб договора можно будет обсудить позже. — Тебе действительно нужен этот договор, — произнесла Джоанна, прищурившись. Она понимала, почему сама не настроена против него: это помогло бы гарантировать независимость Лиса так, как мало что другое, при этом сама независимость оставалась бы нетронутой. Но Эйгон?.. У неё были догадки, зачем это ему, но уверенности не было. — Свободный Лис как торговый партнер будет выгоден Эламаэрису, — ответил он, подтверждая один из её доводов. Но оборонительный союз… Она на мгновение взглянула на Ритту, а затем снова перевела взор на стеклянную свечу. — Я согласна на формирование союза, условия которого будут закреплены позднее, — подтвердила Джоанна. Переговоры продолжились; Эйгон изложил остальные свои требования. Со вторым и третьим согласиться было легко. Вторым требованием было то, что Свободный Лис должен содействовать освобождению рабов на Оконечности Эссоса и в Спорных землях, предоставляя корабли для их вывоза. Она знала, что у многих семей, которые вскоре будут низвергнуты с лисенийского олимпа, в тех землях имелись огромные поместья, где рабов выращивали, обучали и продавали десятками тысяч. У неё почти не было рычагов контроля над ними, но с армией Эйгона она могла бы их получить… а люди — что ж, не трудно было догадаться, что именно они интересовали его в Спорных землях в первую очередь. Третьим требованием было то, чтобы Лис — она и её народ — начали рассматривать, какие товары и продукты они хотели бы получать из Залива Свободы, и со временем наладили торговлю с освобожденными городами, когда те будут готовы. Эйгон пояснил, что оставил городам значительную часть их богатств, консолидированную в Регентских советах; эти средства будут направлены на переориентацию экономики на коммерцию и производство ремесленных изделий и предметов роскоши. Еще одно требование, которое было легко принять. Трудностей с изменением уклада Свободного Лиса и так хватало. Лис был городом, который торговал плотью и жил за счет наслаждений; и хотя часть этих удовольствий останется, большая часть исчезнет. Иметь Залив Свободы в своей торговой сети — это возможность, упустить которую было бы глупостью. Лис всегда останется портовым городом для купцов, и он мог бы стать связующим звеном между Вестеросом, Эссосом… и Эламаэрисом. Последнее требование вызвало самые долгие споры. Эйгон хотел получить процентную долю во владении банком Рогаре. Даже баснословные суммы, которые он предлагал, не пошатнули её решимости. Банк был не просто источником богатства… это был инструмент контроля, и она понимала, что Эйгон хочет получить часть этого контроля. Лишь когда он объяснил, что намерен использовать влияние банка Рогаре для увеличения инвестиций в Заливе Свободы, и что Лис сам сможет приумножить свое богатство через владение промышленностью в тех городах, она уступила и согласилась на двадцатипроцентную долю. Наконец встреча подошла к концу. Эйгон сообщил, что будет связываться с ней через стеклянную свечу каждый второй день в лисенийский полдень. Когда свет свечи потускнел, она откинулась на спинку кресла, чувствуя нахлынувшую усталость. — Давно меня не заставали так врасплох, — тихо и горько произнесла Джоанна. Она услышала шаги Ритты. Хитрость, дезинформация, принуждение к этим требованиям в момент, когда у неё не было ни повода, ни возможности отказать… — Я была права. Тебе следовало послушать меня, — проворчала Ритта. Джоанна закатила глаза и посмотрела на женщину из Вольного народа, присевшую на край стола. — И что сделать? Разозлить его, как сделала бы ты? — Джоанна покачала головой. — Удержать Лис, а главное — удержать его свободным, всегда было непосильной задачей в нашем окружении. — Она вздохнула. Ни один из Вольных городов, кроме Браавоса (да и тот вряд ли смог бы оказать существенную помощь), не потерпел бы существования свободного от рабства соседа. Пройдут месяцы или годы, но в итоге… город падет под натиском одного из Вольных городов… или, что еще хуже, рухнет изнутри. — И он это знал, — с гневом в голосе добавила Ритта. — А теперь он сделал нас еще более зависимыми от него, чтобы мы могли сохранить свои головы. — Ритта… — в голосе Джоанны прозвучало предупреждение. Ей не нужно было слышать то, что она и так знала. Ситуация была такова, какова она есть. Ритта нахмурилась и на мгновение отвернулась. — У него будут еще требования… он попросит больше, как только нам снова понадобится его помощь. Раньше Джоанна сказала бы «нет». Но сейчас?.. С холодной точки зрения, то, что он просил, не было чем-то запредельным. Могло быть и хуже. Но это также показало ей, что какая бы «симпатия» у него ни была к ней, она не имела значения, когда дело касалось продвижения его интересов. Интересов… которые, как она заметила, редко шли на пользу лишь ему одному. Из всех требований лишь одно приносило ему прямую выгоду — акции банка Рогаре. Залив Работорговцев… Лис… альянсы… Эламаэрис. Большая часть его действий была направлена на благо Эламаэриса. Она тряхнула головой. — Мы просто должны сделать так, чтобы не оказаться в положении, когда нам придется просить о новой помощи, — ответила Джоанна, поднимаясь. О том, как использовать Эйгона и его нужды в Эламаэрисе в своих целях, она подумает позже. — На сегодня хватит. — Она вздохнула и потянулась. — Это проблемы далекого будущего. — Выражение её лица ужесточилось, когда она встретилась взглядом с Риттой. — Пошли гонца к Белано и Адаридосу. — На лице Ритты отразилось предвкушение… и азарт. — Пора. — В её голосе звучала окончательность. Окончательность, которая свершится менее чем через несколько дней. Окончательность, которая принесет Лису свободу. Единственный вопрос, который её мучил… сумеет ли она её сохранить. ***** Середина-конец 112 года от З.Э. — Мирин Спустя двенадцать дней после открытия Врат… ПОВ сира Эйтана Селтигара — И почему нашему принцу обязательно проводить встречу на тридцать втором этаже? — пробормотал сир Мэрро, жалуясь, пока он, сир Галаэнис, Содхабхас Кхаксос и Лютерис Гудрайт, адмирал второго флота, поднимались по широким ступеням, ведущим в зал. Звуки их доспехов лязгали и отдавались эхом от стен этого абсурдного строения. Эйтан считал, что сир Мэрро в чем-то прав. С тех пор как они взяли Мирин, у них было всего одно собрание, а принц всю последнюю неделю часто пропадал, проводя разведку земель на своем драконе… и Эйтану уже самому не нравилось тратить вечность на подъем по этой нелепой лестнице в этой нелепой пирамиде. Размеры самой лестницы, как он думал, оглядывая уходящие вдаль стены, были таковы, что здесь могли бы разместиться несколько десятков домов. Даже пирамиды Юнкая или Астапора не были выстроены столь нелепо… хотя и те были по-своему абсурдны, учитывая, как мало гискарцев — свободных или рабов — населяло эти колоссы, способные вместить целые города. — Ты всегда можешь попросить нашего принца перенести встречу поближе к земле, Мэрро, — фыркнул сир Галаэнис, прежде чем язвительно и шутливо добавить: — Уверен, наш принц поймет, что седина — не единственное, что выдает твой возраст. Езда на старом Реде совсем выбила твои суставы, а? Губы сира Эйтана дрогнули, а адмирал Лютерис и вовсе не скрывал веселья. Сир Мэрро был не то чтобы стар, но до сорока ему оставалось еще порядочно лет… и, что забавно, он был почти ровесником сира Галаэниса. — Отвали, — огрызнулся Мэрро, чье слегка покрасневшее лицо делало ситуацию еще комичнее. — С моими суставами всё в порядке! — Он прищурился, глядя на Галаэниса. — И чья бы корова мычала про старость… или ты не заметил, что твои замах стал на шаг медленнее, чертов лицемер? — Всего лишь рана, которая скоро заживет, — отмахнулся Галаэнис и словом, и жестом. — Ха! Лжец. У тебя нет никаких ран на мечной руке, — парировал Мэрро, и два рыцаря погрузились в долгую перепалку, которая не прекращалась, пока они не достигли верха лестницы. Адмирал присоединился к спору на двух третях пути, и даже Эйтан вставлял слово-другое, и лишь Содхабхас хранил молчание на протяжении всего подъема, часто сохраняя потерянный и в чем-то встревоженный вид. Эйтан не был уверен в причине. Было ли дело в горах трупов в Мирине? Скорее всего, решил он про себя. Он помнил, что летний островитянин был не слишком доволен, видя смерти в Астапоре, но в этот раз его тревога казалась куда глубже. Эйтан слегка поморщился. Он понимал. Правда, понимал. Резня в Мирине была… чудовищной, хотя многое и не зависело от них. Их армия сохраняла дисциплину, и не было никого, кого бы поймали на убийстве женщин или детей. Они знали, что приказы принца лучше не нарушать. В смерти истинно невинных не было их вины. Неужели Содхабхас этого не понимал? Стража впустила их в зал, и взору тут же открылось величие. Единое бесшовное полотно белого мрамора выстилало пол, стены из пурпурного мрамора и высокий потолок замыкали пространство, а в самом центре стоял лишь один стол, окруженный уже присутствующими людьми. Когда-то здесь стоял позолоченный деревянный трон в форме гарпии, но его распилили и сколотили заново, превратив в тот самый богато украшенный круглый стол. Глядя на него, никто бы и не подумал о его происхождении — настолько искусно он был переделан. Эйтан перевел взгляд на людей у стола. Сир Утрик, сир Тритас, Лорган Келлер и трое членов Регентского совета всё еще беседовали с принцем Эйгоном, даже когда заметили вошедших. Среди прочих в комнате находились командующий Безупречными Рэйгар, молча стоявший неподалеку от принца, и двое других: Тикор, старый гладиатор, ставший теперь командующим Городской стражи, и сир Ломерис. Оба обернулись к прибывшим. По мере того как они подходили ближе, все присутствующие придвинулись к столу, на котором лежала карта Залива Работорговцев… или теперь уже Залива Свободы. — Мой принц, — хором вырвалось у них, когда они склонили головы. Принц Эйгон тонко улыбнулся им, хотя улыбку едва можно было разглядеть в его густой бороде. Сир Эйтан долго всматривался в лицо принца, заметив круги под его разноцветными глазами. Ему показалось, что они стали еще темнее с того момента, как он видел его вчера утром. — Хорошо, все в сборе. Нам многое нужно обсудить сегодня, — принц жестом пригласил людей подойти к столу. Эйтан оглядел присутствующих и заметил вспыхнувший интерес в глазах сира Мэрро и сира Галаэниса. На единственном военном совете после взятия Мирина планы относительно Толоса и Элирии не обсуждались. Та встреча была посвящена способам борьбы с остатками знати и вольноотпущенников, которые успели сплотиться и уйти в подполье, осознав, что большинство богатых горожан оказались в том же расстрельном списке, что и знать, во время хаоса при штурме города. Вольноотпущенники, богачи или знать — почти все в этом проклятом городе были семьями рабовладельцев, как и в Юнкае или Астапоре. Разница была лишь в количестве рабов, которых эти люди держали в своих домах. Пять шестых населения составляли рабы, находившиеся в полной власти этих господ. И даже если вольноотпущенники не владели рабами (что было редкостью, учитывая, насколько дешева была человеческая жизнь), они всё равно были частью этого рабовладельческого уродства, вписанного в фундамент этого города… этого региона. Свободному человеку достаточно было лишь выплатить компенсацию за убийство раба; и хотя жизнь вольноотпущенника ценилась меньше, чем жизнь богатых семей или Великих Господ, она была несоизмеримо «ценнее» жизни раба, каким бы «дорогим» тот ни был для хозяина. И хотя большинство вольноотпущенников по богатству и роду занятий немногим отличались от рабов, они наслаждались своим статусом. Как вспоминал Эйтан слова принца: «Разделение порождает застой, и Господа мастерски насаждали этот застой в своих городах». Этим статусом гискарцы пользовались, чтобы у вольноотпущенников не было общих интересов с рабами. Всё это привело к тому, что рабы восстали не только против благородных и богатых фамилий, но и против своих хозяев-вольноотпущенников, у которых они служили домашней прислугой или работали в лавках. К несчастью, некоторые из этих восстаний оказались… не столь успешными, особенно в поместьях и районах, расположенных по другую сторону от главных ворот, где у вольноотпущенников и знати было достаточно времени, чтобы начать действовать до прибытия регулярной армии. Честно говоря, Эйтан был удивлен тем, как долго этим недобиткам удавалось ускользать от них. Рабовладельцы всегда носили токар. В каждом городе он был особенным, разумеется, но от Астапора до Мирина рабовладельцы носили ту или иную форму токара, чтобы подчеркнуть свой статус. Даже вольноотпущенники обозначали свое положение просто типом одежды… яркой, кричащей и зачастую непрактичной, которую носили лишь для того, чтобы показать: им нет нужды трудиться. Это был важный аспект гискарской культуры, как для знати, так и для вольноотпущенников. Именно так их и опознавали. При взятии города, особенно того, который не планируешь разграбить и вырезать до последнего человека, армии важно знать, кого убивать… а кого пощадить. Рабские клейма, конечно, помогали, но зачастую такие метки было трудно разглядеть в пылу сражения, чего не скажешь об одежде — особенно учитывая, что рабам редко давали что-то, кроме обносков тусклых цветов. К сожалению, эти выжившие догадались сменить наряд к тому времени, как армия зачистила большую часть города, и предпочли спрятаться в самых безлюдных закоулках… да и по всему городу в целом. Но, к счастью для армии, рабы, от которых господа так зависели и с которыми так плохо обращались, стали союзниками солдат, как только поняли: те пришли убить не их, а их хозяев. И тогда они призвали на помощь бывших рабов, объявив, что остались еще не убитые господа и их нужно найти. Тем, кто приведет их или укажет на их укрытие, пообещали щедрую награду. Менее чем за три дня были пойманы последние из уцелевших, включая тех, кто замуровал себя в потайных комнатах. «Что посеяли, то и пожинают», — размышлял про себя Эйтан. — Тикор, — позвал принц Эйгон, глядя на старого бывшего гладиатора. — Ты завершил отбор в городскую стражу? Седовласый крепыш шагнул вперед. — Да, мой принц, — подтвердил он. — У меня есть список имен почти четырех тысяч человек для городской стражи. — Тикор взглянул на Рэйгара. — С учетом двух тысяч Безупречных, которые останутся в городе, шесть тысяч стражей будут поддерживать порядок, когда вы отправитесь к другим городам. — Скольких ты хочешь забрать из армии? — грубовато спросил сир Галаэнис. Принц предложил Тикору выбирать людей как из числа миринцев, так и из самой армии — решение, которое, честно говоря, не вызывало восторга, однако командиры понимали причины. Было широко известно: принц Эйгон твердо намерен сделать так, чтобы города не скатились обратно в ту пучину порока, в которой их застали. А для этого Регентский совет в каждом городе должен был обладать властью и средствами контроля. И наличие тысяч обученных вооруженных людей, на которых можно положиться, было одним из главных способов это обеспечить. По крайней мере, их натренированные эламаэрийцы и основная масса Безупречных останутся в армии. — Половину астапорцев и юнкайцев, если принц позволит, — просто ответил Тикор. — Я не хочу сильно зависеть от бывших солдат-рабов Мирина, пока у меня не будет времени заслужить их верность. — Тикор посмотрел на принца. — Ты сомневаешься, что обещания платы за службу и земли в проходе Кхизай через десять лет будет недостаточно, чтобы купить их верность? — подняв бровь, спросил сир Ломерис. Эту политику принц Эйгон убедил принять Регентские советы всех трех городов, и советники вовсю рекламировали выгоды службы. Это было очень похоже на то, как получали земли люди в эламаэрийской армии. Разница, конечно, была в том, что те земли были куда лучше, а плата превышала всё, что эти люди могли заработать за тысячу жизней. Исключением были астапорцы и юнкайцы, получавшие долю за помощь в кампаниях. В любом случае, для людей, которые раньше служили даром, это было пределом мечтаний… для большинства, во всяком случае. Тикор слегка нахмурился. — Земля в этих краях значит очень мало, сир Ломерис, особенно когда она беззащитна перед набегами дотракийцев, — заметил он, и Эйтан слегка поморщился. Да… это несомненно было проблемой. — Тем не менее, плата и привилегированное положение в этом новом Мирине помогут мне снискать их расположение, но не более того. Тикор на мгновение замолчал, словно подбирая слова. — Проблема в том, мой принц, что многие из них занимали в городе привилегированное положение, и я опасаюсь давать им численное превосходство, чтобы они не вздумали побороться за власть. — Так ты скорее предпочтешь оставить нам этот ненадежный сброд, чтобы мы тащили его с собой на Толос и дальше, — проворчал сир Галаэнис, хотя в его словах почти не было злобы. Это не слишком отличалось бы от того, как они ранее включали в свои ряды солдат-рабов из Юнкая, Астапора и прилегающих земель. — Я бы не называл их вероломными, сир Галаэнис, — произнес Тикор, и выражение его лица слегка изменилось. — Скорее… оппортунистами. В Мирине это… было обычным делом: солдаты-рабы могли выкупить свою свободу через определенный срок. — Тикор долго смотрел на сира Галаэниса, прежде чем продолжить: — И солдаты-рабы знали о такой возможности с того самого момента, как начинали обучение. — И тем самым, создавая подобный стимул, они помогли выстроить любопытный механизм контроля не только над самими солдатами, но и над их поведением, — вставил Келлер, после чего сделал паузу и взглянул на Тикора. — Насколько я понимаю, воины изо всех сил старались доказать свою… преданность рабовладельцам? Тикор кивнул. — Да… именно так. — Тикор мрачно нахмурился. — В мою бытность гладиатором солдаты-рабы с величайшим рвением приводили в исполнение наказания для… мятежных новичков-гладиаторов, каким бы незначительным ни был проступок. Полагаю, такое поведение было повсеместным в Мирине. — Сколько из этих солдат-рабов пережили чистку? — спросил сир Тритас. — Я знаю, что некоторые сражались против нас. — Немногие, около трех тысяч, — ответил Келлер, поглядывая на Тикора. — Многие из них пали во время взятия города. Вероятно, оно и к лучшему. — Несомненно, — сухо бросил сир Галаэнис, хотя на его лице не было и тени веселости. — Нельзя позволять жить ублюдкам, вставшим на сторону рабовладельцев, хотя, похоже, их выжило слишком много. — Он закончил свою мысль, недовольно нахмурившись. — Неважно, — вмешался принц Эйгон, и все повернулись к нему. — Мы разделим оставшуюся тысячу или около того на малые группы и смешаем их с оставшимся контингентом астапорцев и юнкайцев, когда выступим на Толос. — Затем принц посмотрел на Тикора. — Испытай местных миринских солдат и выясни, на кого нельзя положиться. Используй своих доверенных людей, чтобы шпионить за ними. Напои их, разговори — мне всё равно. — Принц сурово взглянул на Тикора и продолжил жестким голосом: — Я не хочу, вернувшись в Мирин, обнаружить его погруженным в хаос… ты понимаешь? — Да, мой принц, — подтвердил Тикор, склонив голову. — Не то чтобы я сомневался, что мы сможем взять Толос, Элирию и любую другую дыру на нашем пути, — сказал сир Галаэнис, указывая на карту. — Но потеря двух тысяч человек из состава армии в дополнение к раненым — это удар по всей нашей дальнейшей кампании, особенно учитывая потери, понесенные здесь. Эйтан взглянул на сира Галаэниса. Было кое-что, о чем тот умолчал, и Эйтан понимал, что это сделано намеренно. Хотя потери были гораздо выше, чем в Юнкае и Астапоре вместе взятых, сам состав этих потерь сильно отличался. Из более чем тысячи погибших лишь сто восемь были эламаэрийцами. Из полутора тысяч раненых разной степени тяжести только шестая часть приходилась на эламаэрийцев. Безупречные также пострадали минимально, а эти две силы составляли ядро их армии. Потеря астапорцев и солдат-рабов — из-за смерти или перевода на службу в город — не должна была стать серьезной проблемой для боеспособности. Проблема заключалась в другом, подумал Эйтан, глядя на принца: в уменьшении их возможности использовать бывших солдат-рабов и астапорцев в качестве пушечного мяса, принимающего на себя основной удар при атаках и обороне. Их преимущественно использовали для захвата кварталов, где жили вольноотпущенники, и именно в этих частях города были самые тяжелые потери. В Юнкае они действовали по той же схеме. — Флот может привезти часть Безупречных, которых мы оставили в Астапоре, — предложил сир Мэрро. Эйтан счел это дельным советом. В Астапоре оставалось около пяти тысяч Безупречных. Большинство из них были еще юны, не достигли и шестнадцати именин, но если бы пришлось ставить на то, кто победит — солдат-раб или Безупречный, — Эйтан всегда поставил бы на последнего. — Рэйгар, — обратился принц Эйгон к командиру Безупречных с вопросительным выражением лица. — Они будут готовы к службе, Ваша Милость, — ответил Рэйгар монотонным голосом, но на миг запнулся. — Я бы рекомендовал брать только старших, Ваша Милость. Хотя все Безупречные готовы к долгу, некоторые готовы больше других. Эйтан не подал вида, что удивлен. Казалось, Безупречный проявлял заботу о своих собратьях… в своей манере. — Очень хорошо, — кивнул принц Эйгон. — Я составлю письмо, которое корабль доставит сиру Дарину. Он должен отобрать добровольцев из числа старших Безупречных, не более восьмисот человек. Остальные всё еще нужны в качестве резерва для укрепления обороны города. Эйтана не удивило, что принц берет столь мало Безупречных. Астапор хранил значительную часть их добровольцев и богатств, захваченных в Юнкае и Астапоре… а вскоре к ним добавятся и богатства Мирина. Там стояла большая часть флота для защиты, и Эйтан догадывался, что раненых отправляли обратно в Астапор в том числе для того, чтобы увеличить число эламаэрийцев среди полутысячи защитников города. — Да, мой принц, — согласился адмирал. — Что касается восполнения остальных потерь, — продолжил принц Эйгон, поворачиваясь к сиру Галаэнису, — мы будем вербовать людей в Мирине. — С этими словами он посмотрел на членов Регентского совета. Один из них, седовласый и меднокожий (кажется, его звали Хорнас), заговорил: — У некоторых есть желание примкнуть к «освободительному походу», мой принц, однако таких немного. Большинство предпочли бы просто жить своей жизнью в новообретенной свободе. — Понятно, — сказал принц Эйгон, и впервые за долгое время в его глазах блеснуло нечто, похожее на удовлетворение или даже радость. Он продолжил: — Астапорцы, примкнувшие к нам, были скорее исключением из-за запредельной жестокости тамошних Господ. Нам же нужно всего несколько тысяч молодых людей из числа горожан. — Потребуется слишком много времени, чтобы обучить их не быть обузой, — с недовольством предупредил сир Галаэнис. — Тогда у тебя есть три четверти луны на их обучение, — отрезал принц Эйгон. Сир Галаэнис удивленно на него воззрился. — Три четверти луны? — переспросил сир Мэрро, нахмурившись. — Это дольше, чем ожидалось, мой принц. — Мирин больше и Юнкая, и Астапора — он превосходит их оба по численности населения более чем в два раза, — пояснил Эйгон и вновь обратился к Регентскому совету. — К тому же в этом городе еще предстоит проделать много работы, прежде чем я смогу быть уверен в стабильности вашей власти. — Среди нас в городе около девяноста администраторов, — сказал Хорнас, жестом указывая на двух других советников. — Однако нам понадобится гораздо больше людей для заполнения должностей, чтобы город управлялся должным образом… а это потребует времени. Советник перевел взгляд на принца, а затем обвел глазами остальных присутствующих. — В других городах доля вольноотпущенников была либо достаточно мала, чтобы администраторы могли с ней справиться, либо само это сословие было более… ручным. Затем Хорнас принялся объяснять, почему исчезновение подавляющего большинства вольноотпущенников стало бедой для города. Это сословие составляло основу городской экономики. От производства текстиля и обработки металла до мясных лавок и судоходства — вольноотпущенники заполняли все ниши в структуре города. И хотя для тяжелого физического труда они использовали рабов, фактически они были сердцем города. Сердцем, которое теперь было вырезано. Хорнас пояснил, что добровольцы из Эламаэриса — кузнецы, кораблестроители и даже лекари — очень помогли бы им ускорить стабилизацию экономики, труда и быта теперь уже свободного населения. С гибелью стольких гискарцев — десятков тысяч «важных» мужчин и, к его глубокому неудовольствию, тысяч женщин и детей — экономика города была практически уничтожена. Слушая о бесчисленных проблемах, с которыми столкнулись администраторы, Эйтан понял: члены Регентского совета хотят использовать присутствие армии, чтобы заставить людей вступить в гильдии и вернуть в рабочее состояние лавки — мясные, кожевенные и многие другие. Хотя это была не единственная причина. Хаотичное «пиршество», развернувшееся во время взятия города, было… свирепым. Не будет преувеличением сказать, что бывшие рабы убили столько же рабовладельцев и их семей, сколько и сама армия. До них доходили слухи о том, как бывшие рабы утаскивали женщин и даже детей, творя с ними неописуемое. Кого-то поймали за эти преступления, но большинство, вероятно, всё еще были на свободе… и вряд ли попадутся, если они не глупцы. Поэтому, глядя на серьезные лица советников, он не думал, что они чувствуют себя готовыми взять под полный контроль город… и его народ. Мирин не был Юнкаем, полным людей, обученных быть постельными рабами; это был спящий лев, которого можно было привести в неистовство, как во время штурма, вспомнил он о неисчислимых телах, разбросанных по улицам. Эйтан рассудил, что огромное количество стражи нужно было отчасти именно для этого — чтобы гарантировать контроль над городом, если случится худшее. Впрочем, он не думал, что всё станет совсем плохо. Несмотря на весь разгул во время падения города, население в целом оставалось под контролем, и сообщалось лишь о мелких инцидентах. К тому же, пока в город продолжали поставлять провизию, он не верил в возможность бунта. Хотя, судя по лицам советников, они смотрели на это иначе. Затем заговорил принц Эйгон, приковав к себе внимание всех присутствующих: — В Мирине также развита культура малого судостроения, и поскольку порт почти не пострадал, я поручу нескольким кораблестроителям восстановить эти мощности. — Эйгон указал на Велос, остров Кедров. — В этих краях мало родных лесов, но древесины того острова хватит, чтобы питать верфь тысячу лет. — Принц оглядел людей и продолжил: — Короче говоря, я намерен сделать Мирин главной морской силой этого залива. Рабство останется проблемой на долгие годы, и я не сомневаюсь, что рабовладельческие города будущего попытаются так или иначе нажиться на этом заливе. У Мирина есть ресурсы, чтобы стать главным защитником региона. Нам просто нужно привить им это желание. — Эйгон посмотрел на Тикора. — Народ любит гладиаторов этого города. Было бы хорошо привлечь их к тому, чтобы взрастить это стремление в людях. Тикор на мгновение задумался, прежде чем кивнуть: — Я знаю нескольких гладиаторов, которые с радостью возьмут на себя такую ответственность. — Трудно было забыть, что Тикор ковал свою славу в этом городе многие годы… и именно эта слава позволила ему прожить так долго… достаточно долго, чтобы сир Утрик выкупил его свободу и свободу еще нескольких бойцов. — Хорошо, — сказал принц Эйгон и повернулся к членам совета. — Используйте гладиаторов, но также дайте им место в Совете. Их популярность и присутствие в управлении только помогут вам в глазах народа. — Трое советников кивнули в знак согласия. Затем принц Эйгон обратился к адмиралу Лютерису: — К сожалению, в ближайший год от них будет мало проку. Как только мы возьмем Элирию, нам придется взять на себя большую часть обязанностей по патрулированию. — Как и ожидалось, — кивнул адмирал, рассматривая карту. — Было бы лучше основать главную военно-морскую базу на Гхозае или Велосе, учитывая их центральное положение. Когда придет время. — Согласен, — отозвался Эйгон, вглядываясь в карту, но добавил немного и через мгновение посмотрел на советников и Тикора. — Ваша часть встречи окончена. Мы увидимся позже сегодня, чтобы обсудить набор, дела города и всё остальное. Четверо мужчин поклонились и вышли. — Три четверти луны… — заговорил сир Галаэнис, как только двери зала закрылись. — К тому времени, как мы прибудем к Толосу, у врага будет больше трех лун на подготовку. — Он посмотрел на адмирала: — Учитывая, что части вражеского флота удалось ускользнуть. — Затем Галаэнис снова обратился к принцу: — Если мы будем медлить так долго, мы можем встретить более яростное сопротивление при попытке взять город целиком, чем нам хотелось бы. — Какое сопротивление они действительно могут выставить против нас? — подал голос Эйтан, нахмурившись. — Толос немногим отличается от этих трех городов, во многом они даже менее способны к обороне, чем был Мирин. — Возможно, это и так, но теперь они поймут, что мы не станем щадить их правящие и свободные семьи, — добавил сир Мэрро, глядя на принца. — Мы можем довести их до отчаяния, а отчаявшиеся люди непредсказуемы. Они могут попытаться вырезать значительную часть рабов — куда больше, чем миринцы, которые думали усмирить сердца своих рабов, а не уничтожить их физически. — Шансы на это невелики, — вмешался сир Утрик, указывая на карту. — Вы сами видели. В Астапоре. В Юнкае и Мирине. Рабы — это кровь этих городов. Фактически, для этих людей они — живое и дышащее воплощение богатства. Они скорее выбросят свои золотые монеты. — Даже отчаявшийся и голодный человек пожертвует сундуком золота в обмен на буханку хлеба, — сухо заметил сир Ломерис. — Почему вы ждете, что они будут держаться за рабов, если те станут причиной их гибели? — Вы также не учитываете, что они будут знать о нашей реакции, если решатся на резню рабов, — прокомментировал Келлер, обводя всех взглядом. — Сомневаюсь, что они не понимают: такие действия станут для них смертным приговором. — Этого не избежать, — прервал их принц Эйгон, заложив руки за спину и не сводя глаз с карты. — Да, что бы ни предприняли Толос и Элирия, чем больше времени мы им даем, тем больше вероятность, что они поведут себя вопреки нашим ожиданиям. — На лбу принца пролегла складка, пока он пристально вглядывался в карту. — Тем не менее, сейчас у нас есть более важные дела… например, завершить дела на этой стороне залива, — сказал Эйгон, шагнув ближе и указав пальцем к востоку от Мирина. — Вас беспокоят аванпосты и городки? — спросил сир Мэрро с легким недоумением. Сир Мэрро возглавил атаку, чтобы взять под контроль аванпосты и, что более важно, городки и поместья, расположенные в проходе Кхизай и на южном берегу реки Скахазадхан. Он полагал, что теперь они находятся в их руках. — Так и есть, — произнес принц Эйгон, постучав по участку земли к востоку от северных гор. — Хотя сир Мэрро и его люди сместили прежних правителей этих городов и поместий и закрепились на аванпостах, пашни и поселения всё еще слишком уязвимы на мой вкус. — Палец принца проследовал дальше на восток, к равнинам и руинам древних городов. — Дотракийцы, — заметил сир Утрик. — Вы обеспокоены дотракийцами. — Именно. Маловероятно, что Мирин отправил посольство к дотракийцам, чтобы купить их помощь, но это возможно. — Принц Эйгон повернулся к сиру Мэрро. — Я склонен считать, что куда вероятнее появление дотракийцев по иным причинам. Не сочтите мои слова за упрек или разочарование, сир Мэрро, но я не верю, что нам удалось предотвратить чье-либо бегство во время чистки. Лицо сира Мэрро исказилось. — Нет, — с силой в голосе ответил он. — Весьма вероятно, что кое-кто сумел ускользнуть. — Они были бы скудоумными дураками, ища спасения у дотракийских варваров, — сказал сир Ломерис с явным недоверием на лице. — Верно, но они могут попытаться купить свои жизни ценой информации, — ответил сир Утрик, прежде чем повернуться к принцу Эйгону. — Давние соглашения… — медленно произнес сир Утрик, и его взгляд стал проницательным. — Они подходят к концу вместе с концом Залива Работорговцев, а значит, и миру с дотракийцами тоже приходит конец. — Давние соглашения? С дотракийцами? — в замешательстве переспросил сир Галаэнис. — Да, — лаконично ответил сир Утрик и пояснил: — За то время, что я провел здесь, я узнал, что между дотракийцами и городами работорговцев существует некое… понимание. Оно гарантировало, что дотракийцы не нападали на них веками. Затем сир Утрик подробно рассказал о том, что дотракийцы поставляли рабов с материка в города работорговцев через свои набеги по всему Дотракийскому морю и за его пределами, не трогая при этом земли под контролем городов. Взамен дотракийцы получали монету, но, что более важно — припасы. Еду, стальное оружие, даже ткани и красители — всё это они брали у городов работорговцев. — Это соглашение, вероятно, стало результатом долгого застоя после Рока, — принц Эйгон указал на три города, а затем на Толос. — Прибрежные города с мощными стенами могли какое-то время продержаться за счет морской торговли, даже если их поля были сожжены. — Работорговцы, вероятно, просто засыпали их подарками, чтобы те отвалили, — вполголоса пробормотал сир Галаэнис. — Скорее всего, вы не далеки от истины, — с понимающей улыбкой произнес Келлер. — Сообщается, что последнее нападение дотракийцев на города работорговцев произошло около восьмидесяти лет после Рока — кстати, примерно в то же время, когда Квахор откупился от дотракийцев, чтобы те покинули их леса. — И что вы думаете, мой принц? — спросил сир Тритас, глядя на карту. — Я хочу, чтобы мы, а конкретно вы, сир Мэрро, и наша кавалерия, детально обследовали эти земли, — сказал принц Эйгон, прижав палец чуть выше того места, где разветвляется река Скахазадхан — вероятно, в одной-трех лигах выше по течению. Это место находилось между горными цепями, хотя южная гряда была в три раза короче северной. — Здесь, — добавил принц Эйгон, указывая на равнину к западу от Хеша, лхазарянского города, и к востоку от прохода Кхизай. — И здесь, — палец принца замер у восточного выхода из прохода между двумя горными хребтами. Эйтан начал понимать замысел. — Вы хотите, чтобы мы разведали, насколько эти места пригодны для обороны, — сказал сир Галаэнис с пониманием. — Если их укрепить, это будут единственные пути входа и выхода по суше, — заметил сир Тритас, потирая подбородок. — А дотракийцы, как известно, не переправляются через водные преграды, которые нельзя преодолеть на коне. — Сир Тритас взглянул на Мэрро. — Ты видел реку лучше любого из нас… будет ли возведение крепости там — он указал на первое место — полезным или бессмысленным? Сир Мэрро на мгновение задумался. — Не могу сказать наверняка, так как я не переправлялся на восточную сторону притока, ведущего к проходу Кхизай, но сама река и её ответвление глубокие и широкие. Если выше по течению картина та же, то я не вижу причин, почему бы крепость не помогла закрыть этот путь в нашу часть Залива Свободы. — Мэрро посмотрел южнее по карте. — Меня больше беспокоит этот регион, — сказал Мэрро, указав на место к западу от Хеша. — Я припоминаю обширную равнину в той стороне. Я бы сказал, что лучше поставить крепость здесь, — он ткнул пальцем в проход, ведущий к Кхизаю. — Тогда ты оставишь сам проход на милость дотракийцев, — заметил сир Ломерис, подняв бровь. — Верно, но остальная часть этой стороны Залива будет для них закрыта, — ответил Мэрро, после чего замялся. — По крайней мере, обычным путем. — Он тяжело нахмурился. Эйтан поморщился, осознав, на что намекает сир Мэрро. Дотракийцы могли решиться на переход через горы, но это была перспектива, о которой никому не хотелось думать всерьез. Да, большая часть песчаниковых гор была слишком крутой, чтобы дотракийцы могли пересечь их с лошадьми, но некоторые участки могли оказаться проходимыми. В таком случае ни одно поместье и ни одна ферма в глубине земель не были бы в безопасности. И, как он мрачно подумал про себя, если дотракийцы смогут преодолеть горы, как скоро они попытаются штурмовать стены? Эйтан очнулся от своих мыслей, когда сир Мэрро заговорил снова: — Всё будет исполнено, мой принц. — Он на мгновение запнулся. — Что мы будем делать после того, как наметим места? Мы не успеем ничего построить за те недели, что у нас есть. — Нет, — согласился принц Эйгон. — Однако я хочу предоставить Регентским советам подробные карты этих мест… и я хочу, чтобы они пристально следили за этими рубежами, пока нас не будет. — Принц заложил руки за спину, бросив взгляд на ученого. — У нас есть средства для этого. — К сожалению, среди сокровищ, изъятых у Великих Господ, мы пока не нашли ни одной свечи, — извиняющимся тоном произнес Келлер. Эйтана это позабавило. Пусть стеклянных свечей и не нашлось, зато среди добычи было в избытке валирийской стали. В коллекциях Великих Господ обнаружили четыре валирийских меча, а также десять других предметов оружия: копья с наконечниками из валирийской стали, кинжалы и в десятки раз больше различных безделушек. Да, свечей не было, но при грабеже открылось немало иных наследий Валирии. Эйтан с любопытством отметил, что принц пока не выбрал себе ни один из найденных мечей. Принц Эйгон отвел взгляд от ученого и встретился глазами с командирами. — Так что пока нам придется полагаться на то, что Регентский совет известит нас о любом вторжении. Я и Мисарагорн выступим незамедлительно, если дотракийцы посмеют напасть, — произнес принц, отвечая на вопрос, который, вероятно, вертелся у всех на уме. Путь от Мирина до Толоса занимал больше луны марша, а если по дороге придется брать остальные поселения, то и того дольше. Случись набег дотракийцев, армия не успеет среагировать — только принц сможет нанести ответный удар. Эйгон хмыкнул и с хмурым видом уставился на карту. — В идеале советники последуют моей рекомендации и в ближайшие годы построят крепости, способные сдерживать дотракийцев. — Непростая задача, — пробормотал сир Тритас. — Есть ли у них вообще люди, способные спланировать строительство таких фортов? — Трудно сказать, — признал Эйгон. — У них есть умелые рабочие, но, возможно, не хватает мастеров планирования. — Лицо принца слегка исказилось. — Я надеюсь, что браавосийцы смогут восполнить эти пробелы. — Он качнул головой. — Но я не знаю, когда они прибудут и пришлют ли нужных людей в первой же делегации. — Если они вообще прибудут, — пробормотал сир Ломерис, и Эйтану было трудно с ним не согласиться. Бэрросу удалось передать весть в Королевскую Гавань, так что, когда Эйгон воспользовался стеклянной свечой, он узнал об успехе этой уловки… но, по словам Бэрроса, браавосийцы хотели быть абсолютно уверены в успехе кампании в Заливе, прежде чем кого-то посылать. Это означало, что может пройти больше года, прежде чем браавосийцы сдержат слово… а за это время многое может заставить их медлить снова и снова. Принц Эйгон тонко улыбнулся сиру Ломерису, в его глазах блеснуло мимолетное веселье. — Сомневаюсь, что они решатся на столь открытое бесчестие, учитывая, как громко требует действий их простой народ. — Эйгон качнул головой. — К тому же, к тому времени, как мы возьмем Толос и Элирию, новости о наших освобождениях разлетятся по всему Эссосу. «И Вестеросу», — добавил Эйтан про себя, слегка поморщившись. Принц позволил ему узнать кое-что о событиях дома, в Вестеросе, и потому он знал, что король совсем не в восторге от своего младшего брата… как и от дома Селтигаров. «Просто милость богов, что король Визерис — человек куда более добродушный, чем любой из его братьев», — мрачно размышлял Эйтан, глядя на принца, который продолжал рассуждать о делах Браавоса. Тема братьев редко всплывала за всё время его службы у принца или принцессы, но от Бартимоса он знал, что отношения между Эйгоном и его братьями были натянутыми. Соперничество с принцем Деймоном и последующий разлад с королем после исчезновения принцессы Гейль — Бартимос считал, что братской любви между ними почти не осталось. И всё же Эйтан находил любопытным, что, несмотря на взаимную неприязнь, у трех братьев было больше общего, чем любой из них желал бы признать. И когда дело касалось милосердия к врагу, принц Эйгон был куда больше похож на принца Деймона, чем им обоим хотелось бы. Оба были беспощадны. Когда обсуждение браавосийцев закончилось, зашел разговор об армии. — С учетом погибших, раненых и переводов в стражу наша армия сейчас насчитывает менее тридцати тысяч, — произнес принц Эйгон, обводя подчиненных жестким взглядом. После кивка принца ученый достал документ и положил его на стол. — Ядро нашей армии осталось нетронутым: при взятии Мирина погибло чуть меньше сотни эламаэрийцев и двухсот Безупречных, что оставляет нам в общей сложности около двадцати четырех тысяч боеспособных воинов. Эйтан был уверен, что это число было бы гораздо выше, не восстань миринские рабы с таким неистовством. К тому времени, как армия достигла центральных районов города, вольноотпущенники и знать уже сражались на два фронта — против рабов и против солдат. Принц продолжил: — Силы могли бы быть на несколько сотен больше, но раненые вскоре отплывут в Астапор. — Значит, мы точно отправляем всех раненых в Астапор? — уточнил сир Тритас. — Большинство ран наверняка заживет к тому времени, как мы доберемся до Толоса. — Верно, — кивнул Эйгон, глядя на адмирала. — Потеряв тринадцать кораблей и более трехсот человек, я намерен перевести этих людей во флот, охраняющий Астапор. — Дополнительные люди будут очень кстати, — мрачно заметил адмирал Лютерис. — Сейчас изъятие моряков из портового флота делает его опасно уязвимым. Мы и так выводим второй флот лишь с половиной экипажа из-за нехватки моряков. — Мы могли бы усилить флот людьми из эламаэрийской армии? — предложил Эйтан. — Нам не нужно тридцать тысяч человек для завершения кампании. В конце концов, самые укрепленные города они уже взяли. — На пути к Толосу есть ряд поселений и городков, которые нам нужно занять, — вмешался сир Утрик. — Разделение армии для их захвата ускорит наш поход. — Точно, — грубо бросил сир Галаэнис. — К тому же, кто знает, что встретится нам на пути. У нас есть принц и Мисарагорн, но неудача всегда где-то рядом. Чего доброго, нам придется столкнуться с несколькими армиями с двух сторон. — Дотракийцы на востоке… и кто-то еще на западе, — задумчиво произнес Эйтан. Сир Галаэнис кивнул с суровым и раздраженным видом. — Я бы не советовал сокращать армию, когда мы так близки к полной победе. — Пока что мы не будем сокращать армию без нужды, — подвел итог принц Эйгон, закрывая тему. Он снова повернулся к адмиралу: — Готовь своих людей к отплытию в Астапор через два дня. — Затем принц посмотрел на Келлера, который слегка склонил голову. — К тому времени вся добыча будет на борту, — подтвердил Келлер. — Тогда мне придется поспешить, — пробормотал сир Ломерис, кладя руки на эфес меча; на его лице медленно расплылась ухмылка. — Не хотелось бы упустить шанс искупаться в океане золота. Раздались смешки, хотя на лицах большинства застыли удовлетворенные улыбки. Монеты, изъятые в Мирине, удвоили бы те богатства, что у них уже были. Эйтан не знал точной цифры — он сомневался, что даже ученые смогут сосчитать так много за то время, что у них было, — но он не удивился бы, если бы число золотых марок приближалось к пятидесяти миллионам… и, вероятно, серебра было вдвое больше. Числа, которые Эйтан, честно говоря, не мог по-настоящему осознать. Было ли в Семи Королевствах вообще столько чеканной монеты? Он не был уверен. Тем не менее, эламаэрийцы в этой кампании — будь то солдаты, моряки или добровольцы — и их семьи обретут такое богатство, на которое не могла претендовать даже большая часть знати Вестероса. — Тебя скорее раздавит всей этой горой, если ты попытаешься в ней искупаться, — с кривой ухмылкой заметил сир Галаэнис. — Возможно, но я умру счастливым человеком, — отозвался сир Ломерис с оскалом, хотя момент легкомыслия резко оборвался, когда разговор вернулся к делам армии и походу на Толос. Учитывая расстояния, любой марш обещал быть долгим, в лучшем случае — одну луну; и, как уже упоминалось, часть их армии должна будет отделиться, чтобы занять поселения, лежащие у подножия Крашеных гор. Их было немного с тех пор, как столетия назад был разрушен Бораш, но чем дальше на восток и за Черные скалы, тем чаще встречались поместья и городки. Им придется изменить методы в отношении этих мест, особенно если слова сира Утрика были правдой — о том, что эти края беднее и живут за счет сельского хозяйства: выращивания оливок, фруктов и зерна. Любопытно, что принц Эйгон обмолвился о намерении убедить часть этих людей помочь заселить остров Кедров. Остальная часть беседы касалась в основном логистики пути к Толосу. Запасов провизии им хватит на несколько лун, однако были составлены планы отправить вместе с гонцами Регентского совета отряд к лхазарянам, чтобы по возможности закупить несколько тысяч овец. Эйтана позабавило нескрываемое желание в глазах некоторых людей. Похоже, идея поесть тушеной баранины была весьма заманчивой. Встреча продолжалась еще какое-то время: строились планы по обучению миринских ополченцев и всей армии в целом перед долгим маршем; обсуждалось использование второго флота, который должен был следовать вдоль берега, прикрывая армию на пути к Толосу. Во многом это было подготовкой к более сложному штурму Элирии, который, разумеется, потребует высадки с моря. Принц Эйгон не желал использовать первый флот, стоящий в Астапоре, если можно было обойтись без него, поэтому силы, которые они могли перебросить к Элирии, будут существенно меньше, чем при предыдущих захватах. Впрочем, сир Утрик заметил, что на западной стороне Элирии, обращенной к Старой Валирии, есть область, которую можно легко оборонять, дожидаясь прибытия остальной армии. Принц Эйгон решил провести разведку острова на драконе после взятия Толоса, чтобы подтвердить это. Когда встреча уже подходила к концу, впервые за день заговорил Содхабхас Кхаксос. — Мой принц, — произнес летний островитянин, приковывая все взгляды к своему мрачному лицу. На протяжении всего собрания в нем чувствовалось что-то неладное. Эйтан с любопытством взглянул на принца, который, не мигая, встретил взор островитянина. — Тебе есть что сказать, Содхабхас. Говори, — спокойно кивнул Эйгон. — Наш долг выплачен? — спросил тот, продолжая смотреть принцу в глаза. Принц Эйгон заложил руки за спину и слегка склонил голову набок. Прошло долгое мгновение. Эйтан мельком подумал, не откажет ли принц, но тут же отбросил эту мысль и оказался прав. — Ваш долг выплачен, — подтвердил Эйгон, и в этот миг Эйтан увидел, как на лице мужчины отразилось облегчение. Эйтан обменялся взглядами с рыцарями: сир Тритас, сир Галаэнис и сир Ломерис, похоже, не были удивлены происходящим. — Тогда я должен сказать вам, мой принц, что я и мои соотечественники желаем прекратить всякое участие в сражениях, — твердо и холодно объявил Содхабхас. — Тебе следовало сказать об этом раньше, — тяжело нахмурившись, произнес сир Тритас, странно поглядывая на островитянина. Эйтан догадывался, о чем тот думает: Содхабхас молчал всё это время… слушал. Это было странно. Почему не начать с этого? Или не поговорить с принцем наедине? Возможно, это не было расчетом, подумал Эйтан, глядя на решительное лицо Содхабхаса… возможно, он принял окончательное решение только что, даже если думал об этом всё это время. — Сейчас? В такой момент? — резко спросил сир Галаэнис. — Мы почти закончили эту войну! — Для нас война окончена теперь, когда долг выплачен, — резко парировал Содхабхас, в его глазах вспыхнул гнев, который быстро сменился болью при виде удивленных лиц. Он вздохнул. — Мы видели слишком много крови за последние луны. Слишком много. — На его лице отразилось страдание. — И часть её — на наших руках. — Содхабхас посмотрел на рыцарей, а затем снова на принца. — Мы хотим перестать сеять страдание своими руками. Сир Мэрро издал резкий звук и отвернулся с оттенком отвращения на лице, но ничего не ответил… никто из мужчин не ответил. — Я понимаю, — сказал принц Эйгон с коротким кивком, хотя глаза его оставались холодными. — Можешь передать своим людям, что ваш долг выплачен и вы вольны поступать как пожелаете. С одним исключением: вы не должны покидать Мирин до нашего возвращения в город. — Я понимаю, — ответил Содхабхас. Некое чувство промелькнуло на его лице, когда он склонил голову и повернулся, чтобы уйти. Но не успел он сделать и трех шагов, как голос принца остановил его. — Содхабхас. — Голос Эйгона был резким и режущим. Когда тот оглянулся через плечо, принц продолжил: — Твой гнев, Содхабхас, хоть и имеет под собой основания, глубоко ошибочен. Слова принца, казалось, вывели островитянина из себя. — Ошибочен? — процедил он сквозь зубы. — Сколько людей погибло в этой вашей вендетте? В одном только Мирине погибла по меньшей мере шестая часть города с полумиллионным населением! — Глаза Содхабхаса горели дикой смесью неверия и ярости. — Шестая часть! Больше восьмидесяти тысяч человек! Вероятно, больше ста тысяч! Мужчины, женщины, дети — все мертвы! Добавьте к этому числа Юнкая и Астапора — так. Много. Смертей! — Эйтан был ошеломлен тем горем и яростью, что звучали в голосе летнего островитянина. Как долго он копил это в себе? — Ошибочен! — яростно выплюнул Содхабхас, сжимая кулаки. — Нет, мой гнев не ошибочен! То, что произошло в этих городах, — не что иное, как чудовищное злодеяние! В зале воцарилась гробовая тишина, хотя сиры Галаэнис, Тритас и Мэрро медленно сменили позы, готовясь к удару… — Да, — резкий голос принца Эйгона разрезал тишину и заставил их замереть. Эйтан взглянул на принца: хотя лицо того оставалось бесстрастным, в глазах пылала ярость. — То, что мы сделали, то, что мы позволили совершить, идет вразрез со всем, что зовется цивилизацией, — произнес Эйгон, и его рокочущий голос становился всё острее с каждым словом. Эйтан мельком посмотрел на Содхабхаса — на лице того отразилось удивление, хотя гнев всё еще кипел в нем. — И всё же, — выражение лица Эйгона изменилось впервые с начала перепалки. — И всё же, это было необходимо, — добавил он с мрачной, едва заметной усмешкой. — Необходимо?! — полушепотом возмутился Содхабхас. — Это не было необходимо! Никогда! Вы даже не попытались найти другой путь, другой способ освободить этих людей! Вы — и только вы — решили, что это необходимо, даже не ища лучшего пути, более… — …более морального и гуманного пути? — перебил его Эйгон, и его мрачная усмешка стала отчетливее. — Справедливого пути, — гневно бросил Содхабхас, шумно дыша носом. Это был единственный способ перевести дух, настолько яростным и напряженным был сейчас летний островитянин. — Рэйгар, — позвал принц Эйгон после нескольких мгновений тяжелого молчания. — Да, Ваша Милость, — отозвался командир Безупречных с отсутствующим выражением лица, поворачиваясь к принцу. — Когда началось твое… обучение? — В пять именин, мой принц, — ответил командир. — Опиши его, — приказал Эйгон, не сводя глаз с Содхабхаса, который стал подозрительным и нетерпеливым, хотя его гнев никуда не делся. — От заката до рассвета мы тренировались. В первый, третий и пятый дни мы бежали в полной выкладке босиком за ворота Астапора. Во второй и четвертый дни мы учились владеть коротким мечом, щитом и тремя копьями. На шестой день мы бежали от заката до рассвета по раскаленным углям в полной выкладке. На седьмой день мы тренировались со старшими Безупречными, которые избивали нас до синяков, а порой и до полусмерти, — монотонно рассказывал Рэйгар. — И это было всё твое обучение в… юности? — Нет, Ваша Милость. Это был лишь первый год. — Сколько человек пережило этот первый год… обучения? — В моем отряде выжило четверо из четырехсот. — …А сколько человек было в твоем отряде изначально, Рэйгар? — Я не могу знать точно, Ваша Милость, но обычно отряды начинали с тысячи человек. Эйтан отвел взгляд от командира Безупречных и посмотрел на других рыцарей: их лица застыли от едва сдерживаемого гнева. Затем он глянул на островитянина — тот всё еще злился, но в его глазах теперь читалась жалость. — К чему этот рассказ о его трагедии? — потребовал ответа Содхабхас, указывая на Безупречного. — Вы думаете, это на меня как-то повлияет? Выражение лица принца Эйгона изменилось, на нем закипала гроза. — Ты свое слово сказал, — последовал ответ Эйгона, жесткий и непреклонный. Его взгляд буквально впился в Содхабхаса. — Теперь ты будешь слушать… или твое сочувствие зарезервировано только для мертвых, а не для живых? Содхабхас послал принцу взгляд, полный почти физического отвращения. На миг показалось, что он вот-вот уйдет, но следующий вопрос принца заставил его замереть на месте. — Сколько человек из твоего отряда осталось в живых к тому моменту, когда работорговцы сочли вас «чистыми»? — спросил Эйгон у Рэйгара. — Двести, — просто ответил тот. — А сколько Безупречных… производят ежегодно? — Две тысячи, Ваша Милость. Принц Эйгон начал медленно идти к Содхабхасу. — Две тысячи Безупречных в год… в среднем. Если считать отряд Рэйгара типичным, то выживает лишь пятая часть. — Эйгон остановился прямо перед островитянином, на расстоянии удара мечом. — Рэйгар… что ты должен был сделать, чтобы получить свой шипастый шлем? Содхабхас вздрогнул. Теперь все знали, через какие низости заставляли проходить Безупречных. «Кирпичи Астапора красны от крови рабов, что их делают» — эта поговорка всплыла в уме Эйтана, олицетворяя всё то зло, что порождал этот залив. Большая часть его души была согласна с Содхабхасом в ужасе перед тем, что сотворили с великим множеством людей — он помнил дни, когда армия и горожане только и делали, что стаскивали трупы с улиц к погребальным кострам. Но он также знал, что иногда… Иногда, чтобы добро процветало там, где из крови веками делали кирпичи, необходимо совершать ужасающие акты террора. Содхабхас, размышлял Эйтан, глядя на по-прежнему непокорного островитянина, не желал этого понимать. И Эйтан не мог заставить себя жалеть его за это нежелание… или за то, что принц собирался сказать дальше. Рэйгару потребовалось время, чтобы ответить. — Нас заставили найти младенца и убить его на глазах у матери. — Что ты чувствовал, когда тебя заставили это сделать? — голос Эйгона больше не был резким, в нем слышалось сочувствие. — Ничего, — снова после паузы ответил Рэйгар. — А теперь… что ты чувствуешь? — Я… я сожалею. Долгое время никто не проронил ни слова, пока принц не нарушил тишину. — Если учесть, что в тот год было десять разных отрядов, то от действий работорговцев погибло десять тысяч детей, — голос Эйгона был тихим, но его отчетливо слышали все. — Когда мы взяли Астапор, там был двадцать один тысяча Безупречных, и тринадцать тысяч из них были выставлены на продажу. Это значит, что ради этих тринадцати тысяч должны были погибнуть шестьдесят пять тысяч детей, — объяснил Эйгон с леденящим спокойствием. Эйтан побледнел. Он был не один. Даже сир Галаэнис был потрясен этой цифрой. Единственными, кого число не выбило из колеи, были Рэйгар и сир Тритас — но непроницаемость Тритаса вообще мало что могло поколебать. Содхабхас же был заметно ошарашен. — Пятьдесят две тысячи во время обучения… и тринадцать тысяч младенцев. Если прибавить восемь тысяч тех, кто выжил и стал «почти чистым», можно предположить, что еще около тридцати двух тысяч умерли в… детстве. — Принц горько усмехнулся на слове «детство». — Девяносто семь тысяч мертвых детей. Чтобы создать двадцать одну тысячу Безупречных, — продолжал Эйгон беспощадно, глядя прямо в черные глаза Содхабхаса. — Если верить сведениям, работорговцы Астапора занимаются этим со времен Рока. Значит, за двести лет, создавая по две тысячи Безупречных в год, на их руках может быть до двух миллионов детских смертей. Только в Астапоре. У Эйтана по спине пробежал холодок. Два… два миллиона детей? Это было… немыслимо. — Даже если отряд Рэйгара был в особенно жестокий год, даже если выживает в среднем вдвое больше — это всё равно миллион мертвых детей. — К чему вы ведете? — голос Содхабхаса был спокойным, но он был явно потрясен этими бессмысленными смертями. — Я не спорю, что они… были монстрами, — сказал он всё тише. — Но мы не должны становиться такими же, как они, чтобы остановить их зло. — Чьё зло? — тихо спросил Эйгон. — Зло Господ? Ты достаточно умен, чтобы понимать: не только Господа ответственны за те злодеяния, что совершались здесь поколениями. — Эйгон покачал головой. — Торговля рабами вплетена не только в экономику, но и в саму культуру этих городов, в большую часть мира. Это их право, как они верят. Часть их наследия. Даже часть их веры, — голос принца окреп. — Они называют места «Площадями Наказаний», они приносят в жертву бесчисленных невинных в бойцовых ямах в честь своих богов — часто зверски и ужасающе, бросая женщин и детей на растерзание голодным зверям! — Эйгон сжал кулаки и слегка наклонился вперед. — Они приветствуют такие зверства… и поощряют их среди рабов, чтобы те видели в крови и боли саму жизнь, свою жизнь. Чтобы внушить им страх: есть судьбы куда хуже, чем рабство и покорность. — Эйгон покачал головой, и на его лице отразилось отвращение. — И вы думаете, что, вырезав в этих городах всех, кто не является рабом, вы всё исправите? — бросил вызов Содхабхас. — Неужели вы не видите, что лишь порождаете то же самое зло, просто под другим обличьем! — выкрикнул он в отчаянии. Содхабхас продолжал: «Что увидят теперь освобожденные, кроме того, что их беды можно смыть лишь поголовным истреблением других? Что насилие — ужасное, слепое, всепоглощающее насилие — это приемлемое средство достижения цели?!» — в его голосе звучала неподдельная скорбь. «Неужели вы не видите, принц Эйгон?» — Содхабхас закрыл глаза. «Столько людей убито, и женщин, и детей, вдохновленных резней, что устроила армия… это не закончится». — Я вижу, — произнес принц Эйгон после долгих мгновений тишины. Содхабхас открыл глаза и выглядел удивленным тем, что прочел во взгляде принца. В глазах Эйгона на миг промелькнуло сожаление, тень раскаяния скользнула по его лицу. — Я понимаю твои доводы… и страх, который ты питаешь. Страх того, что насилие порождает лишь новое насилие, — сказал принц, прежде чем его лицо утратило всякий след мягкости. — И, возможно, будь это в другом месте, где сама почва не пропитана кровью, где она не въелась в камни мостовых и в стены домов, где наследие страданий не оставило бы зловонного следа на всём в этих городах… быть может, тогда я и мои люди могли бы избрать иной путь. Быть может, мы бы вовсе не понадобились. — Лицо Эйгона становилось всё холоднее, превращаясь в неподвижную маску. — Но, к несчастью… мы необходимы. И мы не бежим от ответственности, даже если изначально пришли сюда ради возмездия. — Эйгон обвел взглядом присутствующих. — И я могу сказать за своих людей и за каждого, кто стоит со мной плечом к плечу: мы не жалеем о том, что оказались нужны. Нужны, чтобы дать новую жизнь этой земле, залитой кровью, где истории, подобные истории Безупречных — обыденность. Не заблуждайся, судьба Безупречных — не исключение. Она лишь самая известная, и известна она лишь для того, чтобы спрос на них как на оружие никогда не угасал. Астапор. Юнкай. Мирин. Толос. Элирия. Эти города… эти гискарцы сгубили бесчисленное множество жизней ради сохранения своего строя. Ничто не объясняет их суть лучше, чем символ гарпии с бичом в руках и железным ошейником в когтях — это именно то, за что стоит их культура. То, за что они готовы сражаться до конца. Эйгон заложил руки за спину, в упор глядя на Содхабхаса своими разномастными глазами. — То, что случилось с более невинными гискарцами — это ужасно, но я не стану ни о чем жалеть, ибо больше никто не будет дрожать перед железным ошейником или плетью работорговца. Пожалуй, оно и к лучшему, что большинство из них погибло, унеся с собой свою гнилую культуру. Содхабхас смотрел на принца с ужасом. — Вы не можете так думать на самом деле. — Могу, — отрезал Эйгон холодным тоном. — Оставь мы гискарцев в живых, они бы лишь затаились, вечно лелея память о потерянном. Они бы плели заговоры в тени, стараясь по кусочку развалить наше новое общество. Они бы искушали слабых ядовитыми речами, сея раздор между теми, кто должен быть братьями по оружию. Сохрани они хоть крупицу своего богатства, они бы вскоре нашли способ установить новую «защиту», прикрываясь «стражей» от «враждебных» бывших рабов. Если бы гискарцы выжили и дождались своего часа, они бы дотянулись до Кварта, Волантиса или Нового Гиса и с их помощью вернули бы себе власть, став еще более жестокими и кровожадными. — Вы не можете этого знать! — с презрением бросил Содхабхас. Эйтан видел, что тот не желает слушать, ни на йоту. — Ваша собственная семья изменила свои пути, несмотря на наследие зла. Эйтан прищурился, услышав эти слова. — У гискарцев тоже должен был быть шанс. — У гискарцев был выбор. Он был у них, когда случился Рок, — принц Эйгон тонко улыбнулся и жестом указал на Рэйгара с мрачным, почти извиняющимся видом. — И вот что они с ним сделали. — Принц качнул головой. — Твой гнев… гнев твоих соотечественников ошибочен, ибо ты оплакиваешь тех, кто прямо или косвенно виновен в гибели миллионов за последние века, вместо того чтобы оплакивать жизни, которые так и не случились… вместо того чтобы плакать от радости за тех, кто теперь наконец-то свободен. — Эйгон мрачно усмехнулся. — Но я вижу, ты не намерен этого понимать. Как не намерен понимать, почему необходимо искоренять врага полностью, а не оставлять его гноиться, пока он не наберется сил для мести. Принц с разочарованием указал на дверь. — Иди и скажи своим людям: я освобождаю их от долга. Моё единственное требование — оставаться в Мирине, пока весь залив не будет свободен. — Эйгон отвернулся, больше не удостаивая островитянина даже взглядом. Содхабхас всё еще кипел от ярости, но в его позе появилось замешательство. Он простоял неподвижно несколько долгих секунд. Наконец, встретившись взглядом с рыцарями, которые смотрели на него сурово и осуждающе, он словно очнулся, скривился и покинул зал. Когда двери закрылись, Эйгон обратился к Рэйгару с виноватым выражением лица: — Прости меня, Рэйгар, за то, что использовал твои страдания в этом споре. — Рэйгар понимает, Ваша Милость, — ответил Безупречный, встречая взгляд принца. Он посмотрел на дверь, и Эйтану показалось, что тот стиснул зубы. — Содхабхас — не понимает. Эйгон вздохнул и устало кивнул. — Да… не понимает. Порой… порой нужно совершить великое насилие, чтобы навсегда покончить с насилием еще большим. — Расчистить поле, чтобы выросла олива, — проворчал сир Тритас тоном, значение которого Эйтан не до конца уловил. Принц лишь ответил Тритасу усталой улыбкой. — Сир Утрик, — позвал Эйгон. — Мои люди присмотрят за ними, — ответил Утрик еще до того, как просьба была озвучена. — Будет трудно уследить за четырьмя сотнями одновременно. А когда мы выступим в поход… — Следи только за теми, на кого Содхабхас полагается больше всего. За его друзьями. Когда мы уйдем, остальное сделают Совет и Тикор. — Он ведь не предаст наше дело? — нахмурившись, спросил сир Мэрро. Эйтан понимал его сомнения… еще пару дней назад это казалось немыслимым. Вступить в союз с работорговцами? Но теперь? — Если он и решится на что-то… он не будет считать это предательством, — мрачно усмехнулся Эйгон. — Он слишком «морален» для этого. И он не сделает ничего, что навредило бы освобожденным людям… нет, он скорее создаст нам проблемы в долгосрочной перспективе. Как именно — я пока не уверен. — Принц посмотрел на Рэйгара. — Было бы славно, если бы твои люди тоже приглядывали за ними. — Будет исполнено, Ваша Милость, — ответил Рэйгар. Принц кивнул и объявил: — День был долгим. Увидимся через пару дней. Люди начали расходиться. — Сир Эйтан. — Эйтан замер, и принц указал ему на место у стола. — Останься. Эйтан с любопытством взглянул на принца, после чего кивнул остальным, прощаясь, и проследил за стражей, которая вошла в зал, чтобы занять посты. Лишь после этого он повернулся к Эйгону. Принц Эйгон сидел за столом, но взгляд его был устремлен за горизонт, сквозь открытый балкон. На его лице застыло странное выражение — казалось, он… в чем-то затерялся. — Мой принц? — позвал Эйтан с ноткой беспокойства. Неужели слова Содхабхаса действительно так сильно его задели? Содхабхас был в чем-то прав, но во многом он глубоко заблуждался. Работорговцы были порочной породой, как и общества, их взрастившие. Смерть этих людей была лучшим способом покончить с самой практикой рабства и этой гнилью. Единственное сочувствие, которое питал Эйтан, предназначалось женщинам и детям, погибшим в хаосе восстаний. Они заслуживали жизни. Шанса вырасти и измениться. — Я говорил тебе много раз. Когда мы наедине, зови меня Эйгоном, Эйтан, — произнес принц, поворачиваясь к нему с легкой улыбкой. — Мы станем семьей, когда наши дети обвенчаются. Сир Эйтан слабо улыбнулся, присаживаясь рядом. — Моя мать спустила бы с меня шкуру, обратись я к лицу королевской крови так бесцеремонно. Эйгон негромко рассмеялся. — О да, в это я охотно верю, зная леди Лианну. Эйтан улыбнулся при упоминании матери. Принц Эйгон встречался с ней несколько раз в юности, когда водил дружбу с Бартимосом. Веселье исчезло с лица принца так же быстро, как и появилось, и он снова уставился на горизонт. — Флот галеонов, скорее всего, прибудет к тому времени, как мы возьмем Толос. А может, и раньше. Эйтан был удивлен этим внезапным замечанием, но еще больше его поразило то, что принц, взглянув на него, добавил: — Тебе следует вернуться в Эламаэрис вместе с этим флотом. — Мой принц… — начал он, но Эйгон поднял руку, прерывая его. — Твоему сыну Алтону скоро исполнится четыре именин, не так ли? Эйтан снова был поражен. — Да, так и есть. — Он на мгновение замолчал. — Принцесса Гейль… что-то говорила о моей семье? Он знал, что принц Эйгон общается с принцессой, чтобы быть в курсе дел колонии. Эйтан как-то спрашивал об этом, и он верил принцу, когда тот говорил, что поддерживает связь только с ней и ни с кем более. Эйгон качнул головой. — Ничего особенного, — заверил он. — Лишь то, что все живы и здоровы благодаря горному воздуху. — Принц снова покачал головой. — Нет, я просто говорю, что у тебя есть возможность уйти пораньше. — Если ты останешься, то к моменту, когда всё это закончится, ты пропустишь больше половины его детства. Он может тебя даже не вспомнить, — сказал Эйгон, возвращаясь взглядом к горизонту. — Подумай об этом. Странный разговор вскоре закончился. Тишину прервала Ларисса — кухарка из простонародья, единственная женщина, которую Эйтан видел подающей принцу еду или питье с тех пор, как они прибыли в залив. Она принесла ужин на двоих. Эйтан молчал, зато Ларисса говорила за двоих. На протяжении всей трапезы она болтала с принцем о самых разных вещах: о том, какие запасы провизии нужно пополнить и что было бы неплохо раздобыть. Эйтан так и не смог к этому привыкнуть — к тому, как просто Эйгон общается с ней. На Когтистом острове он с трудом мог припомнить хоть один разговор с простолюдином, который длился бы дольше пары мгновений. К концу ужина подошло время совета. Прибыли регенты, Келлер и еще один ученый. По просьбе принца Эйтан остался, чтобы наблюдать за обсуждением. Он мог честно признаться себе, что дела административные его не прельщали, а мысли о семье, дочери и сыне лишь усиливали это безразличие. Он слушал лишь в пол-уха, пока они обсуждали переустройство пирамид: теперь их приспосабливали под суды, налоговые службы или гильдии. Речь зашла о сносе ветхих лачуг на окраинах и в центре, о найме писцов для администрации, сборщиков налогов, наставников и неких новых должностных лиц, которых назвали «бюрократами». Планировалось сносить трущобы и строить новые дома для распределения среди населения, а также восстанавливать или разбирать обгоревшие пирамиды. Единственным интересным моментом для него стал разговор о лхазарянах. Регентский совет собирался отправить «дипломатическую» миссию, чтобы наладить торговлю и, если удастся, обсудить их вступление в коалицию городов, свободных от рабства. Эйтан мало знал о лхазарянах, кроме того, что они умудрялись выживать так долго, будучи беззащитными перед набегами дотракийцев. Должно быть, это был стойкий народ. Советникам не помешало бы привлечь их на свою сторону… если получится. Наконец встреча подошла к концу, и Эйтан получил свободу. Когда он со своим эскортом — ни одному командиру не разрешалось ходить по городу без охраны — спустился вниз, уже начали сгущаться сумерки. «Алтон…» — подумал Эйтан. Упоминание о сыне и шанс вернуться к семье… Он на мгновение замер, глядя на пирамиду у ворот, где стояла армия, но затем повернул в сторону одной из главных площадей в центре города. — Мы заглянем еще в одно место, — сказал он стражникам. Вскоре они зашагали по широким кирпичным улицам. Стража сохраняла бдительность. В городе стало гораздо спокойнее, жизнь входила в колею. Во многом это было заслугой речей, с которыми принц Эйгон выступал перед народом, хотя Эйтан подозревал, что спокойствие проистекало и из простого осознания: люди теперь по-настоящему свободны и вольны жить своей жизнью. Тикор упоминал, что у большинства горожан нет охоты к большой войне, но, глядя на темные пятна крови, всё еще въевшиеся в кирпич мостовых, Эйтан не сомневался: эти люди будут сражаться за свою свободу, если их заставят. Запах крови все еще витал в воздухе, застаиваясь, словно застарелые ароматы на древних камнях, но Эйтану казалось, что он уже не так силен, как несколько дней назад. Время было лекарством от многих вещей… даже от запаха крови и борьбы. Он и его стражники шагали по широким кирпичным улицам; его взгляд был бдителен, непрестанно скользя слева направо, пока они пробирались к Великой Пирамиде. В городе стало гораздо спокойнее, особенно после того, как принц выступил перед народом, хотя Эйтан знал, что Мирин еще далек от истинного мира. Запах крови все еще присутствовал, цепляясь за камни, как неистребимое пятно. Наконец он прибыл к месту, которое так чесалось посетить. Это было большое, старое и обветшалое кирпичное здание с деревянной дверью, которая, казалось, могла слететь с петель от легкого дуновения ветерка. Он вспомнил, как Келлер рассказывал об этом месте… о человеке, который здесь трудился и который, вероятно, стал владельцем мастерской теперь, когда его хозяин был мертв. Эйтан вошел внутрь, и его встретил слабый запах красителей и извести. Пройдя вглубь здания, он увидел неоконченные статуи самых разных размеров. Изваяния — он задержал взгляд на одном, чье лицо казалось лицом живого человека — были впечатляющими, если не сказать больше. «Понятно, почему этого человека выбрали для создания Леди Свободы в Мирине», — размышлял он, переводя взор на огромную глыбу мрамора. На полу рядом лежал пергамент с начертанными словами: «Увидел, пришел, освободил». «Любопытно…» — подумал Эйтан, разглядывая надпись. Прежде чем он успел обдумать это глубже, звук приближающихся шагов вывел его из задумчивости. Вскоре появился старик: седовласый, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, в одежде, сплошь покрытой пятнами всевозможных красок — настолько густыми, что центр его фартука казался почти черно-коричневым. Человек внимательно осмотрел его, изучая доспехи Эйтана и его людей. — Чем могу помочь одному из людей принца? — спросил он на причудливом бастардом валирийском, столь привычном в этих краях. — Я хочу купить наборы фигурок для моей семьи, — просто сказал Эйтан. Старик потер щеку. — Каких именно фигурок? — Животных. Людей. Мне не столь важно, кто это будет, главное, чтобы они подошли двум маленьким девочкам и мальчику, — ответил Эйтан. — Это займет время. У меня много заказов. Эйтан отмахнулся: — Мне не нужно сейчас. Они понадобятся мне через три луны. Пусть будут готовы к этому сроку. Я заплачу тебе столько, сколько потребуешь, лишь бы всё было сделано вовремя. Старик пытливо посмотрел на него. — Это будет стоить недешево. Эйтан лишь приподнял бровь в ответ, и мастер, помедлив, кивнул: — Хорошо. Договорились. Ваше имя, добрый человек? — Сир Эйтан Селтигар, — представился тот, прежде чем развернуться. — Завтра я пришлю человека с монетой, чтобы внести задаток. — О, я не беру денег, пока работа не закончена. — Считай это стимулом сделать наборы на совесть, — бросил Эйтан через плечо, не останавливаясь. Он вышел из лавки, полностью поглощенный вопросом, который червем впился в его мысли… Вопросом о том, отправится ли он в Эламаэрис вместе с этими фигурками… или нет. ***** Конец 112 года от З.Э. ПОВ Бейлона Таргариена — Мама, — с тихим раздражением произнес Бейлон, убирая руки матери от своего лица. Несмотря на его ободряющий взгляд, тревога в глазах матери лишь усилилась. Он знал, что она не питает любви к Королевской Гавани, и еще меньше — к «змеям, что называют эту клоаку своим домом», как она часто говаривала. Но иногда… иногда он задавался вопросом: не боится ли она просто каждый раз, когда он исчезает из поля её зрения? Нападение, которое едва не стоило ему жизни, сильно подкосило её — возможно, во многих смыслах даже сильнее, чем его самого, и эта рана не затянулась даже спустя долгое время после того, как он оправился и исцелился. — Я вернусь с наградами, а может, и с рыцарским званием, — сказал Бейлон с хитрой улыбкой. Эти слова возымели нужный эффект, заставив мать слегка улыбнуться. — Для своих лет ты очень хорош, но не вздумай стать глупым и заносчивым, — наставила она его, хотя в её голосе почти не было строгости. — Это не заносчивость, если у тебя есть чем её подкрепить, — парировал Бейлон. Его улыбка превратилась в самодовольную ухмылку, и на лице матери промелькнуло раздражение. — Ты становишься всё больше похож на Деймона, — сказала она со странным выражением. Он не был уверен, прозвучало ли это как оскорбление. Порой было трудно понять, что именно его родители думают друг о друге, когда говорили о супруге в его отсутствие. Он успел уяснить, что нежности между ними мало — это стало особенно очевидно с тех пор, как отец переехал к ним жить. Но Бейлону казалось, что дела идут… на лад? — У твоего отца можно многому научиться, но его нрав — не из их числа. Я знаю, что ты шутишь, но не смей делать этого в присутствии лордов, иначе они решат, что твой отец вернулся в их лице. Это только навредит тебе, — предостерегла она с серьезностью в голосе. Возможно, он надеялся на большее, чем того стоило. Возможно, единственной причиной, по которой он считал, что всё налаживается, было то, что последние несколько лун отец чаще бывал в Королевской Гавани… — Да, мама, — покорно ответил Бейлон, лишь бы выгадать момент и поскорее уйти. — Хорошо. И не говори, если в том нет нужды. Они будут использовать и перекручивать твои слова, чтобы навредить тебе и твоим Домам, — добавила мать, снова пристально осматривая его — не выбился ли волос, нет ли вмятины на доспехах. — Да, мама. — И помни: держись поближе к своему кузену, — сказала она, имея в виду их дальнего родственника Уильяма Ройса, единственного кузена, которому она доверяла в этой ветви семьи. — Уильям — достойный человек. Он поможет тебе в том городе. — Да, мама, — повторил Бейлон, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. На этот раз мать прищурилась, и он засомневался, не раскусила ли она его тон. К счастью, нет: она молча кивнула и слабо улыбнулась. — Заставь свои Дома гордиться тобой, Бейлон. Бейлон улыбнулся ей в ответ. Она знала, что он хочет принять участие в схватке оруженосцев, как это делали в свое время его отец и оба деда, и её слова подействовали как целебный бальзам. Жаль, что мать чувствовала необходимость остаться и править Рунным Камнем. Возможно, будь жив дед, оба родителя смотрели бы, как он пытается победить в меле. — Клянусь, так и будет, — твердо сказал он. Мать посмотрела на него с тенью участия, прежде чем покачать головой. — Идем, твой отец наверняка уже заждался и теряет терпение, — сухо бросила она, закатив глаза, и Бейлон подавил стон раздражения. К счастью, к тому моменту, когда они подошли к главным воротам, у матери уже не нашлось колкостей в адрес отца, а внутри Бейлона закипало предвкушение. Он летал на Караксесе несколько раз, но в этот раз полет до Королевской Гавани займет несколько часов — гораздо дольше, чем когда-либо прежде. Он почувствовал, как рука на его плече сжалась крепче, когда они миновали ворота. Их взору предстала кроваво-красная чешуя на теле размером с половину замка. Караксес лежал перед его отцом, который стоял, положив руки на эфес меча. Дракон свернулся кольцами, бдительно наблюдая за всем вокруг и издавая низкие щелкающие звуки, не похожие ни на одно животное, которое Бейлон когда-либо слышал. — Вот и ты! — крикнул отец, вскинув руки. — А я уж думал, твоя мать заперла тебя в одной из этих проклятых разрушенных башен! — Я же говорила, — пробормотала мать. Взглянув на неё, Бейлон увидел в её лице тень веселья и даже торжества. Он не смог сдержать вздоха. Тем не менее, он оставил это без внимания и улыбнулся отцу, косясь на опасного дракона. — Ах, вечное очарование драконов, — усмехнулся отец, заставив Бейлона посмотреть на него. — В твоем возрасте я был таким же. — Он сжал плечи сына, а затем по-свойски приобнял его. — Дорогая Ре, — обратился отец к матери, — ты выглядишь прелестно, как и всегда. Ты сменила прическу? Мать прищурилась, и на миг Бейлон встревожился. К счастью, напрасно. — Будь осторожен с нашим сыном. Выражение лица отца изменилось. — Всегда, — ответил он. Мать лишь кивнула и посмотрела на сына. — Напиши, как прибудешь. Бейлон кивнул, и отец тут же развернул его. — У нас еще есть время, прежде чем нас будут ждать в столице, — заговорщически прошептал он сыну. — Мы полетим длинным путем. Бейлон почувствовал, как предвкушение разгорается с новой силой, и отец, должно быть, заметил это по его лицу, так как довольно рассмеялся. Караксес издал серию тихих щелчков и поднял голову. Его змеиная шея извивалась, а серые глаза цвета грозовых туч смотрели прямо на мальчика. Караксес был единственным драконом, которого Бейлон видел в своей жизни, но он был уверен: мало кто выглядит так же грозно, как этот зверь. — Давай, залезай, — подбодрил его отец на высоком валирийском, когда они подошли ближе. — Он не забыл твой запах. Бейлон уже дважды летал на Караксесе, и каждый раз ему казалось, что он находится на грани смерти, но он никогда не чувствовал, что этого стоит бояться. Напротив, это лишь подстегивало его азарт. Караксес расправил крыло, и Бейлон взобрался по нему, подтягиваясь на канатах, пока его ноги не обрели опору. Он направился к переднему седлу — тому самому, которое отец приказал сделать специально для него. Отец устроился в седле позади, и через мгновение Караксес сорвался на бег для взлета. Еще миг — и они уже были в небе. Ему никогда не надоедало ощущение ветра, бьющего в лицо. Когда он закрывал глаза, ему казалось, будто он летит сам по себе, без всякого дракона. «Это кровь дракона взывает к тебе, сын мой», — вспомнил он слова отца, сказанные когда-то в такой же момент. — «Она жаждет быть тем, чем мы являемся. Свободными летать, свободными быть превыше всех остальных». Часы полета до Королевской Гавани пролетели одновременно слишком долго и слишком быстро, пока на горизонте не показался город. По правде говоря, Бейлон был впечатлен — особенно маяком, венчавшим скалу на краю города: Красным Замком. Вскоре они прибыли к Драконьему Логову. Облака пыли взметнулись в воздух, когда Караксес замедлил снижение; он приземлился, втянув крылья и едва не рухнув на землю, отчего Бейлону пришлось крепче вцепиться в поручни седла. К ним поспешили четверо мужчин — должно быть, драконьи хранители — с длинными шестами. Бейлон с отцом спустились со спины Караксеса. — Идем, Бейлон, — отец положил руку ему на плечо и повел вглубь туннеля, куда хранители уже заводили дракона. Проходя мимо одного из служителей, Бейлон заметил на его лице выражение крайнего изумления, что подстегнуло любопытство мальчика. — Куда мы идем, отец? Деймон лишь ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которую Бейлон часто видел, когда отец изводил мать. Бейлону не очень понравилось, что этот взгляд теперь направлен на него… Они шли по темному туннелю, освещенному бесконечными рядами факелов. Вокруг слышались рычание, щелчки и шорох огромных тел; звуки наполняли своды так же густо, как и свет пламени. — Отец… — Бейлон начал тревожиться, когда они зашли совсем глубоко. Он начинал понимать замысел. Отец часто говорил о том, что Бейлон должен оседлать дракона, особенно в самом начале. Мать ненавидела эту идею и часто говорила с ним наедине об опасности приручения таких «чудовищ», хотя однажды она внезапно замолчала — вероятно, после какого-то разговора с отцом. Так что он знал: рано или поздно отец свяжет его с драконом… но не думал, что это случится так скоро. — Король не разгневается? — спросил Бейлон, обеспокоенно нахмурившись. Да, он был Таргариеном, но предполагалось, что он примет имя Ройсов, когда станет лордом Рунного Камня. Отец рассмеялся, глядя на сына сверху вниз, и Бейлону показалось, что в его глазах пляшут отсветы пламени. — Визерис может поворчать пару часов, но это ничего не значит. Он поймет, что это твое право как моего сына и будущего мужа его дочери. Бейлон медленно кивнул. Он не знал короля, читал лишь письма принцессы Рейниры да слушал рассказы отца, поэтому убедил себя, что отец знает, о чем говорит. — С каким драконом я должен связать себя? — спросил Бейлон, озираясь по сторонам. Его взгляд надолго задержался на молодой кобылице с голубой чешуей, прикованной к стене. — Забудь об этой недомерке, — пренебрежительно бросил отец. — Она слишком молода и бесполезна. Нет, для тебя есть только один дракон. Бейлон резко повернул голову к отцу, его глаза прищурились. — Какой? Отец ответил ухмылкой прежде, чем произнес: — Тот, для полета на котором ты был рожден, — загадочно проговорил он, отводя взгляд, и сердце Бейлона забилось чаще. Он понял, о ком идет речь — возможно, знал это всегда. О том драконе, про которого ему рассказывал дед Йорберт. О драконе, про которого Бейлон часто думал: «Станет ли он моим?». Они прошли чуть дальше, свернули направо, затем еще раз, пока их не заставило остановиться низкое рычание, от которого задрожали стены пещеры. — Не делай резких движений, — предупредил отец, хотя Бейлон и так был слишком заворожен ярко-красным свечением, скрытым за рядами неровных желтых зубов размером с мечи. Голова — куда более массивная, чем змеиная голова Караксеса, — бронзовая чешуя, покрытая шрамами. Дракон медленно выползал из теней, кожа и чешуя свисали складками на нижней части шеи, когда его коричневые глаза остановились на мальчике. Бейлон замер под этим взглядом. Дракон, казалось, еще не решил — съесть его или нет. Внезапно глаза зверя метнулись к Деймону. Тот медленно и осторожно протянул руку, вкрадчиво нашептывая слова: — Тише, Вермитор… помнишь меня?.. Да… ты меня помнишь. — Бейлон, — коротко позвал отец. Он начал отступать. — Иди к нему. Слова не сразу дошли до него, а когда дошли, глаза Бейлона расширились от осознания того, что требует отец. — Бейлон, — повторил Деймон спокойно, его голос оставался ровным и тихим. Мальчик встретился взглядом с отцом — тот смотрел на него с небывалой силой. — Иди. Он должен быть твоим. Прими свою судьбу. Голос отца эхом отразился от стен пещеры. Бейлон почувствовал, что ноги сами несут его вперед. Огромные коричневые глаза Вермитора следили за каждым его движением. Теперь неровные клыки казались длинными мечами, подходящими для великана — Вермитор оскалил чешуйчатые губы. Бейлону пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не отступить. После секундной паузы он продолжил путь. Он не знал, что подтолкнуло его заговорить, но слова сорвались с губ сами: — Ты мне снился. Бейлон сам удивился сказанному, но чем ближе он подходил к бронзовому дракону, тем отчетливее понимал: это правда. — Когда я только узнал, что я Таргариен, и услышал обо всех драконах, никто не значил для меня больше, чем ты. Это было истиной. Он всегда находил Вермитора и то, что он воплощал, неотразимым. — Бронзовый Гнев. Дракон Старого Короля. — Бейлон поймал себя на том, что улыбается, несмотря на рычание, доносящееся из пасти. — И теперь я здесь… и я вижу, что ты всегда должен был быть моим. А я — твоим. Бронзовый дракон для дракона из рода Бронзовых Королей. Бейлон был в нескольких шагах от пасти Вермитора. Сделав последний вдох, он наконец дотянулся до него и положил руку на горячую морду. Бейлон замер в благоговении. Его глаза встретились с коричневыми глазами дракона, который смотрел на него сверху вниз; губы зверя теперь скрывали большую часть зубов. — Вермитор с тобой согласен, — донесся эхом голос отца. Бейлон обернулся и увидел, что Деймон улыбается — гордо, широкой, торжествующей улыбкой. — Теперь мы связаны? — спросил Бейлон, снова поворачиваясь к дракону. Тот подался вперед, прижимаясь к его руке, отчего глаза мальчика расширились. — Если бы нет, ты бы уже остался без руки, — в голосе отца слышалось веселье. — Да… теперь ты связан с драконом моего деда. Закрой глаза и найди эту связь. Бейлон закрыл глаза. Он не знал, сколько времени прошло, но когда он почувствовал это — странное ощущение, будто часть его тела, которой он никогда раньше не пользовался, внезапно ожила, — он распахнул глаза и уставился на Вермитора. Это было… невероятно. Ни на что не похоже. Словно у него внезапно выросла третья рука. — Я чувствую его, — выдохнул Бейлон с благоговением. Бейлон остался подле Вермитора; его рука скользила от морды к затылку и шее, и дракон послушно позволял это. Спустя какое-то время Бейлон спросил: — Когда я смогу полететь на нем? Мысль о полете на Вермиторе будоражила его как никогда прежде. Дракон утробно зарычал, заставив Бейлона улыбнуться и гадать, понимает ли зверь его желания. — Не сегодня. Идем… мы вернемся завтра, — ответил отец, отчего Бейлон нахмурился. Он повернулся к Деймону с немым вопросом на лице. — Визерису уже доложили о нашем прибытии, — пояснил тот, и Бейлон вспомнил, зачем они вообще здесь. Хотя он подозревал, что отец с самого начала планировал привести его именно сюда. — Я вернусь завтра, Вермитор. Тогда и полетим, — пообещал Бейлон, оборачиваясь к дракону; в его голосе звучала непоколебимая решимость. Он отошел от Вермитора к отцу, чье лицо по-прежнему озаряла широкая улыбка. — Мы ведь полетим завтра, правда? — с надеждой переспросил мальчик. Отец рассмеялся, приобняв его за плечо. — Связь — это лишь первый шаг. Нет. Ты не сядешь в седло, пока не обучишься многому. Бейлон недоумевал: чему еще нужно учиться? Разве связи и времени недостаточно? Должно быть, разочарование было слишком явным, потому что по пути отец рассмеялся еще громче. — Какой нетерпеливый. В голосе Деймона слышалась усмешка, и это немного смягчило досаду. Совсем чуть-чуть. — Отец… ты сказал Вермитору: «Помнишь меня?», — Бейлон не закончил вопрос, но отец и так всё понял. Деймон на мгновение задумался. — Я был моложе тебя, когда впервые встретил Вермитора. Мне было лет восемь или девять. Тогда, как и сейчас, Среброкрылая и Вермитор всегда были неразлучны. — Отец улыбнулся, но как-то странно. Бейлон не мог поверить, что забыл: Рейнира связана со Среброкрылой… как королева Алисанна. А теперь он связан с Вермитором… как король Джейхейрис. Он вспомнил уроки мейстера о том, что Старый Король и Добрая Королева были лучшими правителями в истории королевства, и невольно задался вопросом: станут ли они с Рейнирой такими же после свадьбы? «Ну… королем-консортом», — поправил он себя. Отец продолжал: — Моя бабушка какое-то время водила меня смотреть на этих двоих. Вскоре он оставил воспоминания и взглянул на Бейлона. — Вермитор знает меня очень давно. Отец остановился и положил руки на плечи сына, наклонившись к нему. Его фиалковые глаза блеснули в лучах полуденного солнца. — И в тот миг, когда ты родился, я знал, что ты предназначен для Вермитора. И я знаю, что мой дед, для которого Вермитор когда-то вылупился, тоже это знал. Ибо он, как и я, понимал: ты, мой сын и мой наследник, достоин Вермитора. И только Вермитор достоин тебя — дракона королей. — Я буду лишь консортом, отец, — попытался вставить Бейлон. Губы отца искривились, блеск в глазах померк, а пальцы крепче сжали плечи мальчика. — Нет. Ты будешь королем, — отрезал он. — Лорды будут смотреть на тебя, а не на нее. Твой голос будет значить больше, чем ее. Ты, сын мой, будешь тем, кто по-настоящему правит государством. Лорды это знают. И лорды предпочитают именно это. Бейлон медленно кивнул, стараясь не выдавать своих истинных мыслей. Он не был удивлен, что отец рассуждает именно так. На мгновение он задумался… Деймон убрал руки с его плеч, огонь в его взоре окончательно погас, и Бейлону показалось, что отец тихо вздохнул. Он долго и пристально смотрел на сына, прежде чем снова заговорить. — Моему отцу не довелось носить корону Эйгона, как он того заслуживал. Не надену ее и я. Но ты — наденешь. Тут напряжение в его лице окончательно исчезло, и на смену ему пришла привычная дерзкая ухмылка. — Идем. Красный Замок зовет. Не будем задерживаться, а то мой брат еще чего доброго вышлет за нами охотничий отряд. Отец зашагал вперед, и Бейлон последовал за ним. Позже, уже сидя в седле по пути к замку, он не мог перестать думать… …неужели все остальные лорды думают так же, как его отец?