The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Поздний 112 год от З.Э. — Тирош, Дворец Торговых Принцев ПОВ Аэрена Сантриса (Верховного советника Тироша в составе Триархии) Сквозь шифоновые занавеси паланкина он видел, как они вышли на финишную прямую к Дворцу, миновав Виотрисов путь — сердце всего значимого в Тироше. Величественное здание маячило впереди, в дальнем конце улицы. — Хм. Улицы до сих пор не расцвели, как обычно. Он перевел взгляд на спутника. Одетый в свободные одежды, расшитые золотыми и серебряными нитями в виде изысканных тирошских арок, в паланкине сидел один из десяти других верховных советников — магистр Брателис. Это был мужчина лет сорока; в его волосах цвета расплавленного золота проступала проседь, а гладко выбритое лицо делало складки натянутой кожи еще более заметными и суровыми. — Ожидаемо, — спокойно и легко отозвался Аэрен, несмотря на всю тяжесть происходящего, и снова принялся наблюдать за проплывающей за окном улицей. Когда проклятые слухи о бесчинствах Таргариена в Заливе Работорговцев достигли берегов Тироша, советники действовали быстро. Нужно было подавить любые крамольные мысли в зародыше — и это сработало. Капитаны флотов и стража устроили показательные казни сотен преступников, как только пошли слухи. Это стало напоминанием для всех: рабы обременены долгом, и пока этот долг не будет выплачен — как это удавалось многим в прошлом — они останутся при своих задачах. Они даже освободили некоторое число рабов, чтобы «показать», будто свобода через тяжкий труд возможна и не является мифом. В основном это были моряки и стражники — живое напоминание о том, что Тирош не проявляет излишней жестокости. Подкуп верховных жрецов и религиозных лидеров крупнейших конфессий тоже принес плоды: вековые связи окупились, и те утихомирили пыл рабов предостережениями о дурных знамениях и страшных карах. Также власти принудительно снизили цены на театральные представления и лакомства вроде «медовых пальчиков», позволяя рабам вкушать редкие деликатесы — разумеется, при активном поощрении их добрых господ. Всё это успокоило ситуацию. И даже когда слухи о коварных браавосийцах, поддерживающих злодеяния Таргариена, достигли их берегов (слухи, которые власти яростно отрицали и высмеивали, и весьма успешно), это не ослабило хватку Совета над Тирошем. Заседания во Дворце стали менее мучительными, чем обычно, учитывая, насколько сильно Таргариен ударил не только по торговле, но и по самой их власти. Успех Тироша в решении проблемы до того, как она стала катастрофой, принес их фракции немало почета и влияния. Этому, несомненно, способствовал и пример Мира, где попытки подавить инакомыслие обернулись куда более хаотичными последствиями. И всё же, несмотря на весь успех, они проглядели то, что назревало в Лисе — катастрофу чудовищных масштабов. «Нет, — с презрением подумал он, — мы должны были предвидеть это». Ведь та андальская шлюха годами пробивала себе путь наверх, стремясь узурпировать то, что ей не принадлежало. Вести об этом «освобождении» были для неё лишь возможностью насытить утробный голод, напоминавший её же бездонное чрево, вспоротое тысячами мужчин. Лисенийцы поначалу потакали ей, позволяя расширять сеть борделей после того, как она выкупила свою свободу. Они с забавой наблюдали, как она борется за влияние с почтенными семьями — и побеждает. Спустя годы она настолько глубоко вросла в структуру Лиса, что попытка сместить её и её сторонников была равносильна развязыванию кровавой гражданской войны. Для Лиса было бы лучше пасть в такой войне, чем пережить этот позор — мнимое восстание рабов под предводительством шлюхи. И не оставалось сомнений, что Эйгон Таргариен приложил к этому руку. Эту новость невозможно было сдержать. Лисенские корабли, имевшие право заходить в порт без досмотра, принесли вести вместе с немногими выжившими знатными семьями, хотя лишь единицам удалось спастись в полном составе. «Следовало перебить их всех, — подумал Аэрен, — и этих глупцов, и тех никчемностей, что заседали в Верховном Совете от Лиса». Положение было шатким, в сто крат опаснее, чем прежде. И хотя город был под контролем, достаточно было одной искры — одного мученика или одного дурака, убившего не того человека, будь то раб, нобиль или вольноотпущенник, — и всё могло утонуть в крови. Религиозные лидеры и жрецы сотрудничали, и их помощь была почти так же важна, как тысячи стражников и капитанов, в деле предотвращения резни. Пока что Тирош держался, застыв в своего рода лимбе. И Верховный Совет намеревался покончить с этим состоянием, предприняв решительные действия против того извращения, в которое превратился Лис. Ради этого и созывалось собрание. Было решено: ради общего блага Лис должен быть приведен к покорности любыми средствами. Выжившие лисенийские лорды и советники приняли условия капитуляции. Условия эти заставят их потомков проклинать их имена вечно, но выбор был прост: позор или смерть. В последнем случае Мир и Тирош просто назначили бы в Лисе своих наместников. Единственная причина, по которой они выбрали путь компромисса, заключалась в том, что ни Мир, ни Тирош не позволили бы конкуренту забрать Лис себе. И никто не хотел распада Триархии — не сейчас, когда ситуация могла стать гораздо хуже, особенно если Волантис решит воспользоваться этим гротескным стечением обстоятельств. Проклятые лисенийцы… Проклятый Таргариен. Будь проклята вся их семейка. Мало им было Деймона Таргариена, который создавал экзистенциальную угрозу тирошской торговле, вынуждая их делать вид, что они согласны на мирный договор. Теперь еще и «забытый» брат угрожает самому их существованию своими интригами! Аэрен до последнего не верил, что рассказы о Заливе Работорговцев правдивы. Вести распространялись слишком быстро и подозрительно, а исходили они из Браавоса — места, которое так же далеко от Залива Работорговцев, как сам Залив от И-Ти. Он полагал, что всё это — лишь заговор третьего брата-Таргариена, направленный против Мира и, следовательно, против всей Триархии, чтобы ослабить их в этой кровной вражде. А коварные браавосийцы, главные выгодоприобретатели (захватившие производство стекла), были только рады топить Мир, не пошевелив и пальцем. Он — и все остальные члены Совета — ошибались. Ошибались катастрофически. Они недооценили угрозу Эйгона Таргариена, и теперь расплачивались за свою беспечность. «Мирийцам лучше проследить, чтобы нанятые ими клинки нашли путь к горлу этого бастарда», — злобно подумал он. Прежде чем этот чертов Таргариен приведет армию рабов к их воротам. — Мы должны усмирить Лис, — произнес он вслух, и голос его был тверд. — Лис стал маяком надежды для всякого отребья. Пока он не погаснет, он будет светить в темноте их пустых сердец. — Если Иранис не убедит их перераспределить силы, собрать войско, достаточное для взятия Лиса, будет непосильной задачей, — резко заметил Брателис, раздраженно поигрывая сверкающими перстнями на пальцах. Иранис был самым могущественным советником от Мира, связанным узами родства почти со всеми знатными домами своего города. Он был тем, кто мог направить Мир по нужному пути. Жаль только, что он же был частично виновен в том дерьме, в которое Мир втянул их всех. Верховные советники Мира не спешили расставаться с наемниками не только из страха оставить свои земли беззащитными перед Эйгоном Таргариеном. Говорить с ними об этом было почти невозможно. Никакие разумные доводы о том, что армии Эйгона потребуются многие луны, чтобы просто дойти до Мира, не действовали. Как и тот факт, что на пути стоял Волантис со своими городами-дочерьми, для которых бесчинства Таргариена также представляли экзистенциальную угрозу. Тирош же не мог призвать слишком много вольноотпущенников — тысячи молодых свободных людей уже были распределены на флот и в городскую стражу. Чрезмерный рекрутинг лишил бы город сил, необходимых для подавления восстаний внутри собственных стен. Схожая ситуация сложилась и в Мире, где рабы численно превосходили господ три к одному, — именно поэтому наемники должны были стать костяком сил вторжения. Мирийцы понимали это, но эти «расфуфыренные бастарды» продолжали упрямиться. Их аргументы были пустыми; они дошли до того, что заявили, будто волантийцы могут заключить сделку с Таргариеном, поскольку Мир — их злейший враг. Они были настолько параноидальны и зациклены на себе, что верили: все происходящие события вращаются исключительно вокруг них. — Они согласятся. — Аэрен твердо посмотрел на Брателиса. — У них нет выбора. Предложение, которое мы им сделали, невозможно отвергнуть. Отношения Тироша с Квохором и Норвосом были дружественными — куда более теплыми, чем у Мира, который вечно со всеми враждовал. Тирошский конклав направил делегации в оба Вольных Города с щедрым предложением: нанять их солдат для охраны мирийских территорий, пока основные силы наемников будут заняты «лисенским вопросом». Сомнений в успехе было мало: Квохор и Норвос тоже не были в восторге от того хаоса, который Таргариен посеял в Эссосе. Разорение Залива Работорговцев нанесло непоправимый ущерб торговле. Рабские плантации Спорных Земель не справлялись с растущим спросом… но что еще важнее, могли взбунтоваться дотракийцы. Залив Работорговцев был их главным рынком сбыта живого товара; лишившись возможности обменивать пленников на предметы роскоши, кочевники могли с удвоенной яростью обрушиться на остальной Эссос. В последний раз, когда такое случалось, рушились королевства, а Вольные Города вроде Эссарии превращались в прах. Дотракийцы были дикарями, но дикарями, которых следовало держать сытыми и занятыми. Это понимали все. — Иранис знает, какие опасности сулит Миру отказ, — холодно добавил Аэрен. Мирийцы могли быть эгоистами, но именно на них лежала львиная доля вины за то патовое положение, в котором они все оказались. Намек здесь о «пересмотре условий Триархии», намек там о «возможном соглашении с Таргариеном» — этого было достаточно, чтобы Иранис понял: Мир может остаться один на один с угрозой. Это стало бы заслуженной карой за их провал. Они не смогли удержаться от провокации, когда Таргариен обосновался на Летних островах, и при этом действовали половинчатыми мерами. Убей они его тогда за тот ущерб, что он и браавосийцы нанесли Миру, ничего бы этого не случилось. Но нет — они сработали настолько бездарно, что не только выдали свою причастность, но и дали Таргариену годы на подготовку. Похоже, проклятые мирийцы пробудили кошмарного врага. Тирош предупреждал их, что это глупая затея, когда те пришли за поддержкой. Тем более что в то время они уже вели войну с Деймоном Таргариеном и Веларионами, за чьими спинами стояло золото Браавоса. Но мирийцы не слушали. И вот результат. В Совете шли жаркие споры о том, не стоит ли Тирошу выйти из Триархии и объявить о нейтралитете, сохранив контроль над городом и флот в неприкосновенности. Аэрен верил, что они справятся, даже если начнется открытый бунт. Единственная причина, по которой он не поддержал этот план, заключалась в том, что Мир всё еще был полезен, а успех нейтралитета слишком сильно зависел от удачи. В конце концов, Тирош не был в такой отчаянной ситуации, как Мир. Даже близко. Если попытки покушения провалятся и Эйгон Таргариен переправится через Ройну, вот тогда Тирош выйдет из союза, заявит о нейтралитете, пойдет на «уступки» и будет терпеливо ждать, пока осядет пыль, чтобы потом прибрать всё к рукам. С ослабленным Лисом и разграбленным Миром — а возможно, и павшим Волантисом — Тирош остался бы вне конкуренции на десятилетия. Они могли бы полностью подчинить себе «пятку» Эссоса… а может, и сам Волантис. И в этом крылось главное преимущество: если Таргариен и его армия выживут, перейдут Ройну и не падут от мирийских скорпионов, у него не будет причин ненавидеть Тирош. Тирош не сделал ничего, чтобы навлечь на себя его гнев. Аэрен не верил, что Таргариен ведет войну против рабства или строит новую Империю. Его союз с Браавосом был лучшим тому доказательством — браавосийцы последними бы допустили возрождение Валирии. Кроме того, Таргариен перевез большую часть своего народа (и семью, к великому разочарованию Мира) в Эламерис — именно там он собирался править. Один человек не может удерживать империю, столь огромную и раздробленную. Даже Старая Валирия не всегда справлялась с этим. Судя по слухам из Браавоса, Эйгон был сосредоточен на освобождении и, что более важно, на возмездии — ведь города работорговцев сотрудничали с Сааном и Миром (Аэрен ни на грош не верил оправданиям мирийских коллег). Было ясно, против кого направлен этот клинок. Действуя с умом, Тирош мог выйти из воды сухим. Оставаться в Триархии пока было выгоднее всего… особенно если подталкивать Мир к сомнительным решениям, за которые Тирошу не придется платить. А если Таргариен погибнет, не дойдя до ворот Мира, мирийцы окажутся в вечном долгу перед Тирошем и попадут под его влияние. Да, в долгосрочной перспективе Триархия была ключом. И восхождение Тироша начнется с того, что они выжгут последнюю надежду в Лисе. Брателис поджал губы, глядя сквозь занавеси. — Странно, что в день совета мы пребываем в таком неведении. При всей склочности Верховного Совета, где каждый плетет интриги против каждого, информация всегда просачивалась. Но сегодня — полная тишина. Брателис повернулся, на его губах играла едва заметная усмешка. — Похоже, среди мирийцев вычистили даже твоих осведомителей. — У меня нет осведомителей в рядах наших союзников, Брателис. Я бы никогда так не поступил, — легко ответил Аэрен. Усмешка Брателиса стала шире. На самом деле Иранис умел заставлять своих советников держать строй, и делал это весьма эффективно. Старик бывал хитер и беспощаден, когда того требовали обстоятельства, что и доказали чистки, устроенные им в дни после последнего собрания. Посыпались обвинения в сговоре с предателями-лисенийцами — будь то «андальская шлюха», банкиры Рогаре или купцы, когда-то работавшие на Таргариена. Аэрен не знал в точности, какое решение приняли мирийцы — единственное решение, которое они могли принять, не разрушив остатки Триархии, — но он слышал достаточно, чтобы понять: Тирош получит желаемое. «Этого пока хватит», — подумал он. Они миновали Виотрисов путь и выехали на площадь перед Дворцом Торговых Принцев — истинным чудом искусства. Дворец представлял собой шедевр из сияющего мрамора, добытого в древних копях Хораэна на западных окраинах Оранжевого берега. Сто двадцать шпилей, высоких и низких, пронзали небо над дворцом, а статуэтки драконов и грифонов — целые и разбитые — взирали на бесчисленные сады, что оплетали здание, словно золотые нити в изысканном одеянии. Витражи с изображениями великих магистров прошлого — тех, кому посчастливилось дожить до седин, сохранить наследие и не нажить врагов, жаждущих вычеркнуть их из истории Тироша, — украшали залы, ведущие к мраморным ступеням Шафранового чертога, где заседал Верховный Совет. Когда-то, в первые века существования Тироша, этот дворец был поместьем драконьего лорда. Во времена Республики его использовали как резиденцию для всадников, посещавших этот форпост. Многочисленные сады прежде были стойлами и входами в туннели. Глубочайшие каверны теперь стали частью канализации или винными погребами, но когда-то там держали драконов — напоминание о военном прошлом города. Вскоре Аэрен занял свое место в Шафрановом чертоге — монументе роскоши и власти. Мраморные стены здесь были пронизаны золотыми жилами и алыми узорами; они тонули в море фиолетовых волн и шелковых драпировок, тянущихся по стенам к куполообразному потолку. В центре зала стоял стол из безупречного черного гранита. В его середине зияло отверстие, где покоились руины карты, некогда запечатлевшей все владения Фригольда. Ходили легенды, что в дни Рока в Мире находилось несколько драконьих владык. Когда они собрались здесь, чтобы решить, как быть дальше, двери чертога распахнулись, и лордов вырезали мечом и огнем. Говорили, что бурые пятна на обломках карты — это их засохшая кровь. Холодным, безразличным взглядом Аэрен обвел суровые лица мирийцев и напыщенные мины лисенийцев. Заседание началось. Мирийцы бахвалились, лисенийцы выли, тирошцы насмехались и провоцировали. Всё как всегда: те же маски, та же глупость. Но суть проступила в первых же словах одного из мирийских советников — он фактически подтвердил, что они принимают ультиматум Тироша. Когда хвастливые речи стихли и лицедейство закончилось, беседа перешла в деловое русло. И именно в этот момент Аэрен почувствовал, как кресло под ним содрогнулось. — Что это было?! — вскрикнул один из советников. Новый толчок — куда более мощный и близкий — заставил тревожные возгласы смениться криками ужаса. Они поняли: это атака. И был лишь один вид атаки, способный вызвать такие разрушения. Дракон. Стоило этой мысли промелькнуть в голове, как Аэрен оказался на полу среди обломков камня и щепок. Его глаза отразили изумрудное пламя, бившее из светящихся расщелин в стенах. Последнее, что он успел ощутить — дикий, первобытный страх смерти, прежде чем сознание поглотила тьма. ***** Поздний 112 год от З.Э. — Королевская Гавань ПОВ Рейниры Таргариен Ее лошадь перешла с галопа на шаг, приближаясь к лабиринту павильонов и шатров. Среди знатных лордов и людей, полных надежд, ютились временные кузни; Рейнира крепче сжала поводья своего вороного дестриэ. — Скажите, добрый сер, это мои глаза обманывают меня, или искателей славы и наживы здесь куда меньше, чем в прошлый раз, когда мой отец закатывал празднество в честь моего брата? — заметила она, оглядывая лагерь. Хотя участников хватало — павильоны тянулись стройными рядами, — турнир казался… куда скромнее, чем в прошлые годы. Она хорошо помнила торжество, устроенное отцом в честь ее еще не рожденного брата Эймона: тогда океану шатров не было видно конца. Даже турниры в честь сыновей Алисенты, Эйгона и Эймонда, казались вдвое многолюднее нынешнего. Ее взгляд выхватил гербы: ярко-желтый с красными крапинами — Хайтауэры из Амброуза, что в Просторе; три черные полосы без копий на розовом поле — Гонты из Королевских земель. Мелькали стяги Тартов, Уайлдов, Стонтонов, Рейнов — еще добрых три десятка именитых Домов, и во много раз больше тех, чьи гербы она не потрудилась бы запомнить. Единственными, кто заслуживал внимания по мере того, как они углублялись в лагерь, были золотой лев, трепещущий на утреннем ветру, и золотая роза Тиреллов в отдалении — Рейнира впервые видела их на подобном турнире. И все же, лордов было меньше, чем прежде. «Может, им приелось ездить на каждое празднество в честь очередного сына Хайтауэр, рожденного из чрева Алисенты?» — мрачно подумала она. Вероятно, решили дождаться следующего раза. — Не могу знать, принцесса, — отозвался сер Харрольд Вестерлинг, перекрывая шум толпы. Их кавалькада пробиралась сквозь мешанину запахов еды и эля, приправленную изрядной долей нечистот. Некоторые рыцари и оруженосцы заметили ее; послышались выкрики ее имени и того прозвища, что дал ей народ. — Мои глаза редко позволяют мне замечать что-то, кроме спины моей принцессы и окружения королевской семьи. Гвардейцы впереди поехали медленнее, а те, что прикрывали ее с тыла и с боков, сомкнули ряды. «Дорогу кронпринцессе!» — громогласно разносилось над полем. Рейнира обернулась и понимающе улыбнулась седовласому рыцарю. Несмотря на его стоический вид и бдительный взор, в его словах всегда сквозила крупица сухого юмора. — О, не беспокойтесь, добрый сер. Я сама подмечу все детали — и сейчас, и позже, когда взойду на престол, уверенная в своей безопасности, пока ваши глаза стерегут мой тыл. Старый рыцарь подъехал ближе. — Боюсь, к тому времени мои кости уже давно станут частью земли, принцесса. — И не думайте об этом, — отшутилась Рейнира, скрывая внезапно уколовшую тревогу. Сер Вестерлинг был рядом с ней столько, сколько она себя помнила, всегда оберегая ее и ее мать. Серы Крабб и Редвин — рыцари, которых она любила и которые всегда были частью ее светлых воспоминаний, — уже скончались. Их места заняли юные близнецы Каргиллы. Мысль о потере сера Вестерлинга, ее любимца, была ей невыносима. — Вы всегда будете рядом, добрый сер. Ваша принцесса требует этого от вас. Он бросил на нее короткий взгляд, в котором смешались досада, сочувствие и, как ей хотелось верить, нежность. Но выражение лица быстро сменилось привычной маской. — Даю слово, я чертовски постараюсь. Вскоре они достигли нужного павильона. Гвардейцы Ройсов склонились в поклоне, и пока один из них входил внутрь, Рейнира осмотрела геральдику. Рядом с красным трехглавым драконом гордо стоял герб с черными железными заклепками на бронзе. Она наполовину ожидала увидеть личный символ, который прочил ему двор: бронзового дракона с таргариеновским пламенем на черном поле. Спрыгнув с верного Полночи, Рейнира погладила шелковистую гриву дестриэ и передала поводья стражнику. У входа в шатер стоял Бейлон в кольчуге. Рядом с ним был мужчина в доспехах цветов дома Ройсов, лет на десять старше Бейлона. Окруженные полудюжиной гвардейцев, они склонились перед ней. Бейлон был высок — выше нее, хотя она была на четыре года старше. — Принцесса. — Бейлон заговорил первым, и его фиалковые глаза — такие же, как у ее отца и Деймона — встретились с ее взглядом. Это была не единственная черта, унаследованная от отца. Хотя он стоял на пороге возмужания, в его лице еще угадывались юношеские черты, но они не могли скрыть, чья кровь течет в его жилах. Помимо глаз и цвета кожи, его рот, линия губ и даже та усмешка, с которой он слушал рассказы Деймона о подвигах в Долине два дня назад, — всё было точь-в-точь как у отца. Лишь темные кудри, спадающие ниже челюсти, напоминали о его наследии Ройсов. Рейнира поймала себя на мысли, что… не разочарована. Она опасалась этой встречи с того самого дня, как Деймон явился в замок с Бейлоном по пятам. «Смазлив», — как и говорила Лейна, но в нем уже чувствовалась порода, которая в полной мере раскроется с годами… так же, как раскрылась его отвага, когда он оседлал Вермитора. «Добр и благороден… но, пожалуй, в нем немало и безрассудной дерзости». — Мы… я… не ожидал вашего визита, принцесса, — осторожно произнес Бейлон. В его глазах читалось настороженное любопытство. Хотя Бейлон пробыл здесь уже четыре дня, они почти не общались. Частично виной тому было недовольство короля поведением Деймона в Драконьем Логове. «Хайтауэрская сука» тоже была в ярости — во всяком случае, так доносили слухи. Судя по той ледяной чопорности, с которой Алисента вела себя во время их редких совместных ужинов, отец в очередной раз поддался на истерики своей жены и распорядился обедать порознь. Другая причина, разумеется, крылась в самом Бейлоне: он проводил почти всё время на тренировочном дворе или со своим новым драконом. Они виделись в основном в присутствии отцов, что не оставляло места для частных бесед. Рейниру это не слишком задевало. И хотя ее страхи по поводу… «пригодности» Бейлона поутихли, они никуда не исчезли. Возможно, его статус драконьего всадника и льстил ей, но втайне она понимала: теперь он стал для нее куда опаснее. Ей предстояло стать королевой, а Бейлону — ее принцем-консортом. Но она видела, какими взглядами его одаривали некоторые придворные: оценивающими, выжидающими… Она гадала, не видят ли в нем нечто большее, чем просто мужа при королеве. Был ли он всё тем же добрым и благородным Бейлоном, которого она знала по письмам? Или в жизни он больше походил на того дерзкого юношу, каким показал себя в Логове? Дерзкого… и опасного? В этом была горькая ирония: теперь Рейнира почти надеялась, что он окажется тем «простодушным малым», которого она когда-то опасалась встретить, а не живым воплощением своего отца. — Разумеется, ты не ожидал, — ответила она с чарующей улыбкой. — Иначе какой в этом сюрприз? Она быстро сменила тему, указав на сера Вестерлинга: — Лорд-командующий не раз участвовал в схватках. И я подумала, что вместо того, чтобы просто одарить тебя своим благоволением, я предложу тебе совет этого доблестного рыцаря, если он тебе понадобится. Бейлон высоко поднял брови, переводя взгляд с нее на своих людей, а затем на других рыцарей и лордов, которые во все глаза шпионили за ними. — Иди же, кузен, — со смешком подбодрил его мужчина в цветах Ройсов. — Мы все знаем, что добрый совет тебе не помешает. Может, лорд-командующий заставит тебя перестать мерить шаги, как какой-то… — он внезапно осекся, поймав на себе взгляд Рейниры, и быстро поправился, подбирая слова, приличные для ушей принцессы: — …как одержимый. — Принцесса. — Человек Ройсов поклонился и жестом подозвал гвардейцев. — Идемте, у меня в горле пересохло, самое время для эля! — Прошу, входите, принцесса. Лорд-командующий, — произнес Бейлон, приглашая их внутрь шатра. — Удивлена, что дяди Деймона здесь нет, — мурлыкнула она, осматривая скудную обстановку. Внутри было пусто: лишь несколько стоек с оружием, щиты да доспехи — один из комплектов, из черненой бронзы, явно принадлежал Бейлону. Она не понимала, зачем оставаться здесь, когда можно было жить в Красном Замке. Но Бейлон сам просил позволения остаться с кузеном в лагере, хотя бы на день турнира, и Деймон — вместе с королем — дали согласие. — Он сказал, что отцам не стоит крутиться под ногами у сыновей за несколько часов до турнира или схватки, — неловко пояснил Бейлон, прислонившись к центральному столбу шатра. В его глазах читалась ирония. — Иногда на него находит. Рейнира взглянула на него, а затем перевела взгляд на один из тренировочных мечей. Она видела такие на плацу. Проведя пальцем по эфесу, она спросила: — Он становится… заносчивым? — Нервным, — ответил Бейлон, заставив ее обернуться. — Нервным? — Мой отец многолик, но он всё же мой отец, — он неловко улыбнулся и пожал плечами. — Просто он проявляет чувства странными способами. В этом был смысл. Деймон всегда показывал, что Рейнира ему дорога — и не только как будущая невестка, но и сама по себе. — Почему вы здесь, принцесса? — вопрос застал ее врасплох. Бейлон смотрел на нее пристально и серьезно. — Без обид, лорд-командующий, но я сомневаюсь, что вы пришли лишь ради советов по тактике. — Хм. Возможно. И всё же, мое предложение в силе, мой принц, — отозвался сер Вестерлинг. Бейлон благодарно улыбнулся ему, но улыбка вышла натянутой. Скорее всего, из-за того, что Харрольд подчеркнул его титул «принц». Несмотря на то, что Деймон был консортом Реи Ройс, владычицы Рунного Камня, Бейлон носил имя отца — пока сам не решит принять имя матери, если это вообще когда-нибудь случится. — Думаю, пока я справлюсь. Но если вы присмотрите за мной и укажете на мои ошибки после, я буду весьма признателен. — Разумеется, мой принц. Бейлон выжидательно посмотрел на Рейниру, и слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их обдумать. — Я подумала, нам стоит поговорить. Бейлон нахмурился, на его лице отразилось странное выражение. — Принцесса, я пробуду здесь еще как минимум луну. У нас будет полно времени, чтобы… поговорить, — он произнес это слово медленно, почти неуверенно. — Если вы того пожелаете. — Он замолчал, изучая ее. — Если только вы не боитесь, что я паду в сегодняшней схватке? — Нет! — выпалила она, но тут же взяла себя в руки. — Нет, я… — Она усмехнулась, на этот раз более уверенно. — Учитывая, как твой отец хвастает твоими умениями, вряд ли какой-то обычный оруженосец сможет тебя одолеть. — Она замолчала, видя, что он принял комплимент. — И зови меня Рейнирой. Ты перестал титуловать меня в письмах еще много лет назад, не начинай сейчас, когда мы говорим вживую. К нему вернулась прежняя неловкая настороженность, но он кивнул. — Рейнира, — ее имя прозвучало из его уст непривычно и робко. Он помедлил. — Я шутил. Насчет того, что я паду в бою. Глупая шутка. — Ах… Снова повисла тишина, с каждой секундой становясь всё более тягостной. Наконец Бейлон отвел взгляд и принялся нервно перебирать пальцами. Рейнира с любопытством наблюдала за ним. О чем говорил его кузен? Что он мерит шаги как одержимый? Она подавила улыбку, заметив, как он сжимает и разжимает ладони в перчатках. Мысль о том, что она заставляет его нервничать так же сильно, как предстоящая битва, забавляла. Он всё еще был просто мальчишкой, не так ли? — Рейнира. — То, что он первым нарушил молчание, удивило ее и даже обрадовало. — Не то чтобы я не был благодарен за твой визит и желание поговорить… но почему сейчас? — Я поняла, что была… не слишком гостеприимной хозяйкой, — произнесла она, сдерживая слово «невеста». — И как только я это осознала, я сразу поехала сюда, толком не решив, о чем именно хочу спросить. К ее удивлению, Бейлон рассмеялся — почти с облегчением. — Ладно, это многое объясняет. — Он чуть расслабился, но смотрел всё еще осторожно. — Честно говоря, я думал, что ты меня стыдишься. Ну, знаешь… из-за того, что я младше. Ее глаза расширились. — Я никогда не стыдилась того, что ты младше, — ответила Рейнира, и это было почти правдой. Бейлон выглядел старше своих лет — от силы года на два младше нее, а не на четыре. Нет, ее холодность была вызвана опаской. Пусть он сейчас мальчишка, он не всегда будет им оставаться. Он скептически вскинул бровь. — Неужели? В твоих письмах, хоть мы и писали друг другу часто, всегда сквозило это чувство — будто тебе совсем не нравится, что я младше. Она слегка прикусила губу, прежде чем вздохнуть. Это было… правдой. В свое оправдание она могла лишь сказать, что они начали переписываться, когда Бейлону было всего девять именин, а ей — тринадцать; она была на пороге превращения в женщину, если в чьих-то глазах уже не стала ею. — Да. Я не сразу… свыклась с мыслью, что ты младше, — лаконично пояснила она. Это не было исчерпывающим ответом, но она не думала, что долгие объяснения сейчас помогут. — Я так и думал, — Бейлон кивнул и пожал плечами. — Именно поэтому я старался держаться на расстоянии, когда была такая возможность. — Он встретил ее взгляд прямо. — По крайней мере, сейчас. Ведь я не всегда буду выглядеть младше. На губах Бейлона заиграла та самая усмешка, что была присуща Деймону. Сказать, что Рейнира была удивлена — значит не сказать ничего. Удивлена его дерзостью и удивлена тем, что ей это понравилось, хотя, возможно, и не следовало бы. Она ответила ему ответной улыбкой. — Если обзаведешься парой шрамов, уверена, тебе не придется долго держать дистанцию, — парировала она. Бейлон рассмеялся. — Хорошая мысль. Мне нравится идея носить на себе шрамы, хотя я предпочел бы получить их в честном бою с достойным противником. — Это одна из ваших странных традиций Долины — получать шрамы только от достойных врагов? — Если и так, то ни мои гвардейцы, ни дед, ни кузен никогда мне об этом не говорили, — Бейлон качнул головой с легкой улыбкой. — Быть может, это просто то, что заложено в самой природе рыцарей и тех, кто мечтает ими стать. — Вы согласны, сир Гаррольд? — лукаво спросила Рейнира, взглянув на своего верного защитника, который молча стоял у входа. — Я понимаю, о чем говорит принц Бейлон, принцесса, если такого ответа достаточно, — Рейнира сузила глаза, услышав этот дипломатичный, но уклончивый ответ. Она решила не настаивать и снова повернулась к Бейлону. Тот выглядел слегка самодовольным — хотя она не исключала, что в его взгляде была и тень благодарности. Рейнира спросила, ведомая любопытством к родине своей матери: — Говоря о Долине… наша кузина Лейна немного рассказывала мне о ней. Она провела там луну, в Орлином Гнезде, до и после того, как кузен Лейнор взял в жены леди Джейн Аррин. Рейнира запнулась. Она никогда особо не задумывалась о Долине, об Арринах… о месте, где родилась ее мать и где теперь правила ее кузина. Глядя на Бейлона, она осознала, что почти не вспоминала об этом с тех самых пор, как… — После схватки, — голос Бейлона ворвался в ее мысли. Она удивленно посмотрела на него и увидела в его глазах серьезность. — Я могу рассказать тебе всё о Долине… если пожелаешь. В его голосе звучала нежность, когда он произносил слово «Долина». Эта нежность странным образом пришлась ей по душе. Она улыбнулась — слабо, но искренне. Всё, что она знала о родине матери, ограничивалось старыми воспоминаниями Эммы, парой скупых томов по истории да язвительными замечаниями Деймона. Рейнире стало немного неловко. Она вспомнила, как смеялась над шутками Деймона или молча забавлялась ими в присутствии отца. Расстроилась бы мама, если бы увидела, как она молча терпит насмешки над ее домом? Она подавила желание снова прикусить губу. — Я бы этого хотела, — честно ответила она. — Принцесса, позволим ли мы принцу Бейлону закончить приготовления к схватке оруженосцев? — подал голос сир Гаррольд, напоминая о своем присутствии. — Разумеется, — Рейнира направилась к выходу, но внезапно остановилась. Она начала развязывать черную шелковую ленту, повязанную на ее левом предплечье. — Я подумала, что венок был бы не лучшим знаком благоволения для схватки. Она подошла к нему, держа ленту в руке. — Э-э… да. Пожалуй, это куда лучше, — тихо сказал он, принимая шелк из ее рук. — Спасибо… Рейнира. Она улыбнулась ему: — Тебе не за что меня благодарить. Считай это авансом за победу, которую ты посвятишь моему имени. Бейлон даже не улыбнулся, а скорее расплылся в довольной ухмылке. — Я почту тебя так достойно, как только смогу, — торжественно пообещал он. Рейнира кивнула и одним плавным движением развернулась, направляясь к выходу. — Я тебе верю, — бросила она через плечо, и в ее голосе чувствовалась улыбка. Она ожидала, что он что-то крикнет вслед, но Бейлон промолчал, и она не знала, хорошо это или плохо. К тому времени как она вскочила на Полночь, кузен и гвардейцы Бейлона вернулись, позволяя ей уехать со своим эскортом. Когда они покинули лагерь и сир Гаррольд поравнялся с ней, Рейнира не удержалась и озвучила свои мысли: — Всё прошло неплохо, не так ли, сир Гаррольд? Ей показалось, что он был удивлен таким признанием — или просто тому, что она решила поделиться этим с ним. Но прежде чем она успела обдумать его реакцию, рыцарь ответил: — Да… да, принцесса. — Сир Гаррольд на мгновение задержал на ней взгляд, а затем отвернулся. — Он кажется славным малым. На этом он замолчал. Рейнира не возражала. Он сказал достаточно. ***** Поздний 112 год от З.Э. — Королевская Гавань ПОВ Корлиса Велариона К полудню они увидели уже четыре десятка всадников, выезжавших под пронзительный рев рогов. Каждую сшибку толпа на трибунах приветствовала так же неистово, как и предыдущую. Тысячам зрителей — и простолюдинам, и лордам — было по большому счету плевать, носит ли рыцарь цвета Флорентов, Дарри или Маллистеров, и выступает ли он за какой-то Дом или сам по себе. Они пришли ради крови и зрелищ, и они их получили. Каждое падение встречалось ревом; чем тяжелее был удар, тем громче ликовала толпа. Но ничто не могло сравниться с восторгом, который вызывал поверженный рыцарь или лорд — раненый телом и уязвленный в гордости, — если он требовал продолжения боя на мечах. Почти половина джойстов переросла в схватки на стали. Половина из них закончилась тяжелыми увечьями, а одна — смертью. Турнир грозил стать таким же кровавым, как и тот, что устраивали в честь рождения… его и Эммы… Визерис распорядился, чтобы отныне все схватки на мечах были нелетальными. Это не было приказом в строгом смысле слова, ведь рыцари имели право защищать свою честь, и считалось дурным тоном, если король препятствовал сведению счетов. Пока что запрет соблюдался. Но станет ли он соблюдаться к концу дня — это должно было показать, насколько на самом деле уважают власть короля… После того как Стокуорт выбил из седла рыцаря из дома Тиреллов, наступило минутное затишье. Корлис воспользовался им, чтобы взглянуть на первый ряд королевской трибуны. Справа от Визериса сидела Рейнира, а рядом с ней — темноволосый юноша, Бейлон. Они были поглощены беседой, перешептываясь так непринужденно, словно знали друг друга всю жизнь. — Мило смотрятся, не правда ли? — услышал он голос жены. Рейнис прошептала это ему на самое ухо, чтобы их не подслушали. Он взглянул на нее и увидел понимающую улыбку — она заметила его взгляд. Улыбка не сошла с ее лица, даже когда она снова отвернулась к полю. Корлис слегка склонил голову к ней, мимоходом оглядевшись по сторонам и назад. Убедившись, что их разговор никому не интересен, он ответил: — Еще слишком рано судить. Мгновение спустя снова протрубили рога. Рейнис дождалась, пока крики стихнут. — Осторожнее, ты говоришь как ревнивец, — прошептала она, и в ее глазах заплясали искорки веселья. — Я вовсе не это имел в виду, — возразил он. Жена лишь вскинула бровь. — Правда, — добавил он чуть более резким тоном, чем собирался, и понял, что ее это не убедило. — Я лишь хочу сказать, что еще пару дней назад их редко видели вместе, не говоря уже о разговорах. — Всё изменилось вчера, когда Бейлон достойно показал себя в схватке оруженосцев. Как выяснилось — надев ее знак благоволения, — парировала она. Бейлон не выиграл ту схватку, но занял третье место. Он одолел многих юношей старше себя, прежде чем уступить в личном поединке будущему победителю — четырнадцатилетнему Лукасу Дондарриону, второму сыну лорда Дондарриона, который в финале победил наследника Кастамере Рогана Рейна. — Он произвел впечатление. И на девчонку тоже, в этом нет сомнений, пусть он и не победил. — Да-да, история старая как мир, — проворчал Корлис. Он до конца дней стал бы отрицать, что в его голосе прозвучало раздражение. Не то чтобы он не желал паре добра — напротив, он искренне надеялся на их плодотворный союз. Просто ему хотелось бы, чтобы добрые знаки этого союза проявились гораздо позже, а не сейчас, когда все взоры прикованы к королевской семье по милости самого беспутного из Таргариенов. Иронично. Связь мальчика с Вермитором породила бурю слухов и домыслов, к которым Веларион и его семья были весьма чутки, теперь, когда они стали более… нейтральной фракцией. Слухи о недовольстве Визериса братом и племянником, усугубленные дикими историями и песнями о его младшем брате Эйгоне Таргариене — «Возрожденном Завоевателе» и «Биче Работорговцев», — создавали в Королевской Гавани нешуточное напряжение. Но после выступления мальчика в схватке оруженосцев тучи заметно рассеялись. Внезапно все обиды и толки были забыты, сменившись обсуждением таланта юноши. Корлис видел ту схватку, и хотя мальчик порой проявлял «рыцарство», молва раздула это до масштабов эпических подвигов из фольклора. Там, где раньше шептались, что в мальчике больше от Порочного Принца Деймона, чем от возрожденного Джейхейриса, теперь всё затихло. Эти слухи умерли тихой смертью, уступив место восторженным отзывам о благородном воспитании мальчика в Долине. И нет сомнений, что после этой демонстрации улыбок и тайных бесед давление на Визериса ослабнет еще сильнее. Не то чтобы король сам понимал, что находится под пристальным наблюдением. Рейнис цокнула языком: — Хватит. Просто наслаждайся зрелищем. Оставь свои интриги, — прошептала она совсем тихо с мимолетной улыбкой, — на потом, ладно? Он перехватил ее выжидающий взгляд и негромко вздохнул, после чего покладисто улыбнулся. Жена ласково сжала его руку, и он перевел взор на ристалище. Они продолжали наблюдать за джойстами, изредка обмениваясь замечаниями. Например, об эффектном поединке в восемь раундов между рыцарем из дома Коннингтонов и Харвином Стронгом — наследником Харренхолла и сыном Десницы, лорда Стронга. Харвин в итоге одержал верх. Или о стремительной победе лорда Борроса, протеже его жены, что несказанно ее порадовало. Наконец забили барабаны — их звук одновременно возбуждал и заставлял толпу замереть. Зрители следили за тем, как на поле выводят не раненных в схватках участников. — Можно подумать, человеку, прошедшему войну, такие… состязания покажутся скучными. Корлис взглянул на жену, а затем на собравшихся рыцарей. — Он участвует в этом джойсте не ради состязания, — был его единственный ответ. Глаза его скользнули по сереброволосой девушке и темноволосому юноше. «Нет, им движет лишь желание увидеть врага на лопатках… и его копье нацелено вовсе не в того, кто скачет навстречу ему по полю». — Да… ты прав, — ответила жена. Она, несомненно, понимала, что перед ними другой Деймон — тот, кто направил свою энергию в новое русло, используя иные средства. И не было ли это зрелище столь же пугающим, сколь и захватывающим — наблюдать за этим со стороны, не имея в этой игре собственной ставки? Когда герольд объявил выход Деймона и тот выехал в своих знаменитых вороных доспехах с крылатым шлемом, Корлис не удержался от тихого замечания: — Интересно, не досадно ли ему, что здесь нет ни одного Хайтауэра, чтобы выбить его из седла? Рейнис посмотрела на него с блеском веселья в глазах. — Или того дорнийца, — добавил он, взглянув через плечо туда, где рядом с Королевской гвардией стоял безродный Кристон Коль. Коль впечатлил сира Отто на памятном турнире 105 года, когда выбил Деймона из седла, а позже одолел его в пешем бою. С тех пор он был на службе: сначала как рыцарь Короны, а годы спустя — как поклявшийся защитник Алисенты. Все ожидали, что он наденет белый плащ, как только освободится место. Несомненно, это добавило бы Хайтауэрам преданного и отлично обученного человека в рядах Гвардии. — Для общего блага — так даже лучше, — отозвалась жена. Он прекрасно понимал, что она имела в виду. В нынешние времена, со всем тем, что творилось вокруг — Эйгоном и его «освободительным» походом в Эссосе, и всеми вытекающими для королевской семьи последствиями, — когда раскол в Красном Замке и во всем королевстве становился всё очевиднее, минутный порыв Деймона мог стать именно той искрой, что вызовет пожар, которого никто из них не желал… и к которому никто не был готов. За исключением, быть может, самого Деймона. Вероятно, лишь милостью богов можно было объяснить то, что Деймон искренне любил своего брата… старшего брата. Корлис с любопытством наблюдал, как Деймон выбрал в противники рыцаря из дома Флорентов, и тщетно пытался понять причину. На ум не приходило ничего, кроме того, что Флоренты были из Простора. Да помилуют их боги, если одной этой причины было достаточно. Деймон проскакал к королевской трибуне, высоко подняв копье. — Брат! — выкрикнул он во всеуслышание, и Корлис увидел, как Визерис жестом дозволил ему продолжать. Копье Деймона опустилось, пока его наконечник не замер, указывая прямо на Алисенту. — Он не посмеет, — рука его жены сжалась на его локте. Корлису не нужно было видеть ее лицо, чтобы понять: в ее глазах читалось недоверие. Сам же он с трудом подавлял смех. «О да… еще как посмеет». — Когда-то давно вы предложили мне свое благоволение, когда еще были юной девой! — громко, на весь луг, провозгласил Деймон. Простолюдины ответили на это ликующим ревом, благородные лорды — куда сдержаннее. — Ныне же вы — моя дорогая невестка, столь же прекрасная и еще более почитаемая! — на этот раз Корлис не сдержал смешка, и жена предостерегающе сжала его руку, призывая к порядку. Деймон продолжал: — В отсутствие моей прекрасной супруги, которая наверняка пожелала бы одарить меня своим знаком, дорогая невестка, окажете ли вы мне эту честь вместо нее?! Корлис не видел лица Алисенты, но мог представить, как сильно ей хотелось отказать. Однако это было невозможно. Откажи она — и станет пищей для таких пересудов и слухов, которых и врагу не пожелаешь. И, что важнее, это стало бы своего рода победой Деймона. Согласие тоже давало Деймону преимущество, но не наносило ей прямого вреда. Она поднялась и взяла свой венок, после чего позволила ему соскользнуть на копье Деймона под восторженные крики толпы. Корлис не видел лица Деймона под шлемом, но был уверен: тот скалится в улыбке, острой, как зубы акулы. Деймон выиграл свою схватку против Флорента — на удивление честно и чисто, — после чего неожиданно объявил, что снимается с турнира. Он уехал, бросив на прощание пару хвалебных слов брату, что вызвало самый громкий рев трибун за весь день. — Как… неожиданно, — заметил Корлис, провожая Деймона взглядом. — Я-то думал… — А я не сомневалась, — отозвалась жена. — Кажется, Деймон способен на куда большую сдержанность, чем принято считать. — Он всегда был на нее способен, жена, просто большую часть времени ему было плевать, — ответил Корлис. Но когда дело касалось важного… Он достаточно насмотрелся на этого человека во время войны на Ступенях. Было множество моментов, когда Деймон мог нанести сокрушительный удар по Триархии, но не делал этого, зная о последствиях не только для кампании, но и для Визериса. Его атаки на тирошцев, к примеру, могли быть куда более жестокими, но он сдерживался, несмотря на всю свою ярость и разочарование. Выехать на одну-единственную схватку лишь для того, чтобы дерзко потребовать знак благоволения у символа враждебной фракции, было актом идеальной, выверенной сдержанности. Это дало ему всё, что он хотел показать, напомнить и доказать. — Хм, — отозвалась Рейнис. Он увидел, как она смотрит на первый ряд, на двух детей, а затем переводит взгляд налево от короля, мимо кресла Десницы, туда, где сидела Алисента. Она тихо вздохнула, и ее хватка на его руке ослабла. — Ну и беспорядок, — прошептала она сквозь зубы. Корлис согласно хмыкнул. Фигуры на доске были расставлены уже давно, он это знал. Но подобные моменты напоминали им всем, что ситуация будет только ухудшаться — особенно если Визерис продолжит отвлекаться на деяния своего младшего брата вместо того, чтобы гасить пламя вражды между фракциями, пока оно не стало неуправляемым. «Ты видишь это, старый бастард?» — подумал Корлис, обращаясь к покойному королю. «Видишь, что происходит с твоим драгоценным Домом?» Корлису не понравилось, что удовлетворение от этой мысли — обычно такое бодрящее, когда он представлял себе стенания Старого Короля о судьбе своего рода — на этот раз отдавало горечью. … Спустя несколько дней после окончания турнира, Богороща Красного Замка Он прогуливался под руку с женой, наслаждаясь угасающим теплом закатного солнца. Они вышли размять ноги и вполголоса обсуждали домашние дела; тепло уже не было прежним — приближалась поздняя зима. Лейна и Лейнор вернулись на Дрифтмарк еще до начала турнира. Лейна была на восьмом месяце беременности и стала настолько нетерпимой к суете, что взмолилась об отъезде домой за несколько дней до начала празднества. Рейнис дважды навещала дочь за эти недели и собиралась вернуться на Дрифтмарк этой же ночью, в то время как Корлис оставался в столице по просьбе Визериса. В настоящее время он служил своего рода советником короля — несомненно, до тех пор, пока Визерис не найдет повод освободить лорда Мутона от должности мастера над кораблями. К слову о короле… Визерис беседовал с лордом Стронгом и группой высокородных лордов, среди которых были Тирелл и Ланнистер. Судя по всему, разговор был серьезным. Большинство лордов уже уехали — как Баратеон и штормовики, — но некоторые задержались на несколько дней, что вынудило Визериса устроить небольшой прием по тому или иному поводу. Корлис окинул взглядом оставшуюся знать — около восьмидесяти человек, большинство из Простора и Западных земель. Деймон в это время общался с немногими оставшимися представителями домов Королевских земель, а Алисента беседовала со своим отцом, лордом Хайтауэром и лордом Дарри. Двух «золотых детей» освободили от участия в этом мероприятии. Пожалуй, это было к лучшему. Он заметил, что лорды вокруг Визериса весело смеются. — Этим вечером никто ни слова не сказал об Эйгоне, — заметил он, вспоминая разговоры. — О чем там говорить? Он всего лишь пятилетний мальчишка, — иронично ответила жена. Она огляделась и добавила: — Тебя не должно это удивлять. О нем могут судачить где угодно, но только не здесь. Корлис посмотрел на Визериса со смесью оценки и презрения. — Твоему кузену удается выдавать свое неведение за нечто такое, из-за чего никто не решается задать вопросы, на которые все так жаждут получить ответы, дорогая жена. — Уже «моему кузену», вот как? — с усмешкой спросила Рейнис, цепляясь за формулировку, чтобы не развивать тему шпилек в адрес Визериса. Она по-своему давала понять, что устала обсуждать короля. Он подыграл ей. — Не самое мое любимое определение, признаю. Но я должен хотя бы сохранять видимость почтения. По крайней мере, здесь. Слова Корлиса вызвали у неё лишь фырканье и красноречивый взгляд. — Ты никого не обманешь, Корлис. Этот корабль давно уплыл. Пожалуй, он даже пошел ко дну в тот миг, когда разнеслись вести о твоих «требованиях». «Требования» — слово было резким. Он лишь изложил Визерису условия: льготы для своих купцов и поддержку королевского флота в Узком море. Это было ответом на просьбу Визериса о помощи, подкрепленную участием Деймиона и Ваэмонда в делегации лорда Селтигара. Всё делалось в тишине, и всё — ради того, чтобы вернуть власть в руки своих сородичей. — Плевать. Их возмущение и обида не глубже кожицы сливы. За всем этим крылась зависть, смердящая так же дурно, как их лживые языки. Будь у них возможность и средства, они затребовали бы куда больше, чем Корлис. — К тому же, — продолжил Корлис, — он — или, скорее, лорд Стронг — понимает, что в таком деле важна осмотрительность. Он знает, что я умею хранить тайны и добьюсь того, что ему нужно, и тогда, когда ему нужно. Да, чем дольше он молчит, тем сильнее растет напряжение, но и куш будет выше, когда он «внезапно» скажет то, что должен. Не было сомнений: Визерис собирался вернуть Эйгона домой и выдать его успех за свой собственный. Якобы Эйгон сражался против скверны рабства с дозволения и одобрения короля. Это позволило бы если не пресечь, то заметно приглушить шепотки о том, что Визерис блекнет на фоне своих младших братьев. «Чушь собачья, конечно. Но в глазах черни? В глазах всего королевства?» Королю достаточно быть тем, кто направляет — мечом или указом. Визерис станет тем, кто продлил Долгий Мир, и тем, кто помог искоренить один из величайших грехов в глазах Веры в Семерых. Этого, по мнению Корлиса, хватило бы, чтобы Визерис получил передышку в вечном сравнении с братьями. — Да, — согласилась жена. — Но я сомневаюсь, что Визерис действительно этого хочет. — Истинная правда, — подтвердил Корлис. Визерис был по-своему горделив и упрям; ему наверняка невыносима сама мысль о том, что приходится заходить так далеко, лишь бы обрести хоть какую-то власть над младшим братом. Даже Деймон подчинялся Визерису, каким бы несносным и бесцеремонным он ни был. — Интересно, что он предпримет, если Эйгон воспротивится призыву? — Корлис имел в виду не вассальную присягу, а просто требование вернуться. — Если? — Рейнис вскинула бровь. — Может, он и не подчинится во всём, но он понимает, что не может отказать наотрез. Он всё же младший брат, а Визерис — глава Дома. Жена выглядела неубежденной, и Корлису было трудно продолжать этот спор. Будь он сам на месте Эйгона — склонился бы он перед Визерисом, зная, что он открыл, чего достиг и что совершает? — А как бы поступила ты? — искренне поинтересовался Корлис. Рейнис удивленно вскинула брови. — Я имею в виду, — добавил он, — будь ты на месте Визериса в таких обстоятельствах? Когда один брат амбициозен сверх меры, а другой, кажется, спит и видит, как бы поставить твое правление под сомнение? Её губы сжались в тонкую линию, она встретила его взгляд. И когда она заговорила, он ей поверил. — Я бы никогда не позволила делу зайти так далеко. Нет… она бы не допустила этого. Как и многого другого — подумал он, глядя на Визериса, беседующего с Алисентой и её отцом. Вечер перешел в ночь. Жена улетела в Драконье Логово несколько часов назад, и лорды с леди начали расходиться. Корлис тоже решил откланяться, но внезапно заметил, что идет в ту же сторону, что и Отто. Он предпочел бы ограничиться кивком, но Хайтауэр, похоже, решил иначе. Он притормозил, дожидаясь, пока они останутся наедине. — Поздравляю, лорд Корлис, с грядущим рождением вашего первого внука, — произнес Отто, к его удивлению. — Видеть, как растет семья — это благословение. Корлис улыбнулся, гадая, что Отто от него нужно. Они не перебросились и парой слов за всё то время, что проводили вне залы Малого совета. Не считая того случая, когда Хайтауэр просил о «одолжении». Одолжении, в котором Корлис отказал. — Благодарю, сир Отто, — Корлис вежливо кивнул, улыбаясь в бороду. — Остается надеяться, что у меня будет столько же внуков, сколько у вас. — Десять внуков, — с видимым удовлетворением заметил Отто, напоминая, сколь велик клан Хайтауэров. — Хотя, боюсь, у меня есть любимчики. — Не сомневаюсь. — В голосе Корлиса сквозила наигранность. Он смотрел на выход, ожидая, когда Хайтауэр перейдет к делу. — Сожалею, что не смог помочь с желаемыми браками для леди Лейны и лорда Лейнора, — сокрушенным тоном произнес Отто. Корлису захотелось плюнуть ему в лицо. Он мог допустить, что Отто пытался склонить на свою сторону Веру, но сильно сомневался, что тот приложил к этому хоть какие-то усилия. Напротив, Корлис был уверен: Отто желал распространения Доктрины Исключительности на дом Веларионов лишь немногим больше, чем сама Вера. — Я был весьма удивлен, услышав о союзе леди Лейны и сира Даэрона. Полагаю, в предложениях недостатка не было, — заметил Отто, приступая к своим обычным расспросам. Наверняка Отто сам приложил руку к тем предложениям, что сыпались на детей Корлиса. В Ланнистерах он был уверен — у тех всегда своя игра. Тиреллы, возможно, тоже были частью паутины Хайтауэров, призванной затянуть его семью в их альянс. Корлис выдержал паузу, обдумывая ответ. — Они любят друг друга, — решил он. Отто мог догадываться об истинной причине, но вряд ли стал бы говорить об этом вслух. — А брак Лейнора с леди Джейн был достаточно выгоден, чтобы мы позволили дочери брак по любви. Отто безмятежно кивнул с подобием улыбки. — Мне удалось сделать это лишь для одного из моих детей. Увы, любовь редко может восторжествовать над долгом. «Так ты называешь долг? Долг твоей дочери продавать себя ради короны?» Корлис не стал бы утверждать, что сам лишен амбиций. Он боролся за то, чтобы исправить несправедливость по отношению к Рейнис и своему Дому, но он никогда бы не потребовал от дочери того, на что пошла Алисента. Корлис вежливо улыбнулся и, закусив удила, произнес: — Разумеется. Но порой долг и любовь совпадают… как это, по всей видимости, происходит у кронпринцессы и принца Бейлона. К разочарованию Корлиса, Отто никак не выдал своих чувств. — Да, похоже на то. Королевство будет в надежных руках, когда принц Бейлон взойдет на трон. Корлис вскинул бровь, и Отто изобразил легкое смущение. — Прошу прощения, я имел в виду принцессу Рейниру. Принц Бейлон, конечно же, будет лишь королем-консортом. — Я бы поостерегся подобных формулировок, сир Отто. Не ровен час, они достигнут ушей нашего дорогого короля. Отто тихо рассмеялся, слегка склонив голову. — Разумеется, разумеется. Простая оговорка, уверяю вас, лорд Корлис. Я просто утомился от всех этих разговоров о будущем, в которых мне довелось участвовать. Корлис лишь одарил его улыбкой, не желая поддаваться на провокацию. — Понимаю вас, сир Отто. Я тоже утомился. Отто слегка склонил голову. — Разумеется… Тогда я покину вас, лорд Корлис, но прежде позвольте задать один вопрос — чисто из любопытства. Размышляли ли вы о будущем, а именно — о будущем вашего внука? Корлис пристально посмотрел на него, его взгляд стал жестким, когда он встретился глазами с этим человеком-змеей. — Что именно вы предлагаете, Отто? — вопрос прозвучал резко и недружелюбно. — Наши внуки будут близки по возрасту, лорд Корлис. Дети Алисенты станут достойнейшей партией для ваших внуков или любых других детей, которых подарят вам ваши сын и дочь. — Еще слишком рано, сир Отто, строить планы на союзы между теми, кто уже родился, и теми, кому еще только предстоит появиться на свет, — ответил Корлис, начиная уходить. На его губах играла улыбка. И эта улыбка была искренней. Отто был встревожен. Он был в отчаянии. И осознание этого приносило Корлису глубокое удовлетворение. — Я передам ваши поздравления моей леди-жене, сир Отто, поскольку сомневаюсь, что вы сможете сделать это лично. Уверен, к моменту ее возвращения вы уже отправитесь в обратный путь к Хайтауэру. Доброй ночи, сир Отто. Корлис зашагал прочь, направляясь к своим покоям, но не смог сдержать гримасы. Если уж Отто решился на такой топорный ход, оставалось лишь гадать… на какие еще безрассудные, обычно несвойственные ему поступки он пойдет, чтобы вернуть Хайтауэрам утраченное влияние? ***** Поздний 112 год от З.Э. — Окрестности Толоса ПОВ Лесселы Ветры угасающего дня проносились сквозь нее — теплое, знойное прикосновение, контрастирующее с суровым скрежетом волн внизу, у подножия черных утесов. Казалось, в этих скалах сам мрак застыл в камне. Она видела — а может, лишь воображала, что не делало это менее реальным, — как осколок этой застывшей ночи откололся под ударами яростной воды. Его тянуло, рвало и в итоге поглотило синей бездной под пенистой белой яростью; он исчез в глубинах, где ни один глаз и ни один луч света не коснутся его. Напоминание о том, что время не знает милосердия даже к тому, что кажется вечным и незыблемым. Много позже её вывел из оцепенения Хэйци. Солнце висело уже гораздо ниже, чем когда она видела его в последний раз. — Шатер поставлен, госпожа. Она отвернулась от черных скал и взглянула на Хэйци, своего бронзокожего слугу. Худой телом, но умудренный годами, он выделялся проседью в коротких волосах. Его карие глаза сияли редкой приземленной мудростью, столь обычной для Истинной Веры. Лессела посмотрела мимо него вдаль, где высились ряды павильонов и шатров — целый город из кожи и шкур, дышащий в затылок городу из кирпича и камня. Они были лигах в шести, а может, и всего в трех от Толоса — следующего города, которому предстояло познать ожог Заката. Они шли в тишине по каменистой почве и скудной земле обратно к лагерю. Ветер шептал и дрожал, овевая её, теряя тепло и нежность. Дни становились короче, заметила она. Зима скоро будет здесь. Они вернулись в лагерь — точнее, к его окраине. Её шатер стоял в пятистах шагах от ближайших палаток; далекое эхо голосов и стук молотов доносились вместе с запахами жареного мяса и специй, которые ветер подносил прямо к лицу. Хотя она и её свита маршировали вместе с армией и её «добровольцами» — кузнецами, лекарями, шлюхами и прочими — уже несколько лун, для многих людей Принца они были желанны не более, чем вспышка кровавого поноса. Остальные слуги встретили её каждый на свой лад — поклонами, улыбками и благоговейными взглядами. Саэлло — великан с татуировками в виде языков пламени на руках, лице и шее; Лона — хрупкая девушка неясного происхождения, о которой часто забывали, пока она не подавала голос; немая девчонка, лишившаяся языка, но не голоса; и Мазда — женщина завидной красоты с сочной коричневой кожей и золотистыми глазами, поймавшими частицу летнего солнца. Немую и Саэлло ей даровал Крэстор. Остальных двоих она забрала из Храма Миэрина — процветающего, растущего святилища. Путь был долгим, и хотя Лессела никогда не боялась за свою жизнь, зная, что у Р’глора на неё свои планы, а Принц в ней нуждается, она также понимала: его люди её не жалуют. А потому решила, что иметь рядом верных спутников лучше, чем нуждаться в них и не иметь. Возможно, ей стоило бы попытаться обратить открытые сердца в Истинную Веру, как советовал Тореос из Миэрина, но она вняла мудрости пламени. Р’глор не желал, чтобы она воздвигала бастионы веры среди этого всепожирающего бледного огня. Чтобы не обременять нужду подозрением. Поев из малых чаш и испив из малых кубков, она удалилась в свой шатер. В сложенных лодочкой ладонях она несла венок пламени от походного костра — красную жемчужину в лепестках лилии. Слуги следовали за ней, словно голодные агнцы. Она пала на колени перед охапкой сухих, чахлых дров. Слова вырывались из ее уст, как шелест ветра в молодой листве: — Господь, озари нас своим светом и укажи нам путь из тьмы. Венок пламени прыгнул из её рук на хворост, пропитывая его своим танцующим великолепием, расцветая яркостью Господнего Света. Слуги, окружившие костер, склонились, прижимаясь лбами к истощенной земле; шепот их молитв был не громче треска огня. Лессела тоже молилась, но иначе: слуги просили у Р’глора утешения, она же — мудрости. Всхлип сорвался с её губ, восторженный экстаз затопил её существо. Мерцающее пламя расплавилось в калейдоскоп красного, белого, желтого, черного и синего. Искры и угли сплетались, превращая бесформенные мазки огня в образы, которые начали изгибаться и вытягиваться, становясь видениями. Видения вспыхивали перед её черными глазами: красные камни, падающие с черных утесов; бледно-лиловый самоцвет в тисках зубов из ослепительного света; израненный, гниющий черный дракон с кровавыми, извивающимися зубами; и тень — та самая тень, что преследовала её сны, с венами, полными густой крови, впивающаяся в умирающего, брошенного на произвол судьбы лазурного дракона. Приходили и другие образы. Некоторые она знала слишком хорошо, многие видела впервые. Призрачные фигуры, чей блеск напоминал сталь обнаженных кинжалов; ряды черепов и тел, купающихся в синеве, ведущие к возвышающемуся монолиту, который казался больным и умирающим под красным полем; орды всадников, грозящие затопить красно-коричневое море. Последнее видение было самым неясным: женщина, окутанная багряным пламенем, её лицо скрыто маской из крови. Видение оборвалось, когда эта таинственная фигура потянулась к Лесселе из огня окровавленными пальцами, с которых стекала густая черная кровь. Черные глаза жрицы расширились, она уставилась на затухающий костер, который теперь стал обычным пламенем, утратив сияние Господнего Света. Некоторое время она сидела неподвижно, охваченная сомнением. Она увидела больше, чем ожидала. Больше, чем видела в Миэрине или Юнкае, хотя храмы в обоих городах воспользовались их падением, чтобы ярче воссиять мудростью Владыки. Она закрыла глаза, упорядочивая мысли. Звук потрескивающих углей и шепот молитв успокаивали её, пока она размышляла об увиденном. Прошло немало времени — молитвы слуг давно стихли, а неугасимое пламя пожрало последние щепки, — когда её слух уловил ритмичный перезвон металла. Дисгармоничный лязг приближался быстро — звуки, которым было не место в такой близости от её святилища. Когда шум стал отчетливее, остальные тоже его заметили. — Не бойтесь, — пропела она сладко, словно мать, убаюкивающая детей. Хотя люди Принца и не поднимали на них мечей, их взгляды говорили сами за себя. — Р’глор не оставил нас. Этих слов хватило, чтобы напряжение спало, а застывшая легкая улыбка на её лице довершила дело. Полог шатра дрогнул и распахнулся, явив суровое потное лицо с раскосыми глазами и тонкими, как нить, губами. Лицо принадлежало воину в когда-то великолепных доспехах, потускневших от палящего солнца и ударов врагов. Следом вошли еще четверо: двое в латах, двое в вареной коже. Они мерили павильон настороженными взглядами, выискивая скрытые угрозы, и Лесселе показалось, что в их раздувающихся ноздрях и сжатых челюстях мелькнуло разочарование от того, что угроз не нашлось. Легкая улыбка не покидала её лица, пока она разглядывала незваных гостей. Один из воинов у входа кивнул тому, кто был истинной причиной этого визита. Стражники расступились, и вошел принц Эйгон. Его доспехи, всё еще хранившие цвета лазури и марун, выглядели поношенными и битыми; сколы и царапины уродовали краску. В руке он сжимал фолиант, впиваясь перчатками в кожаный переплет так крепко, словно боялся потерять его в любой миг. Она подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Его разные глаза — фиолетовый самоцвет и изумруд, — посаженные в запавшие глазницы на потемневшей коже, напоминали ржавую корону с расшатанными камнями. Он смотрел не мигая, почти… выжидающе. Она с непринужденной легкостью отвела взгляд и посмотрела на своих подопечных. — Оставьте нас, верные мои. Кажется, Принц желает поговорить со мной. Слуги поклонились ей, опасливо косясь на гвардейцев и самого Эйгона, и поспешно выскользнули наружу. — Мой принц, — подал голос один из воинов, бросив на жрицу подозрительный взгляд. — Мы будем снаружи, если понадобимся. Эйгон отвел от неё взгляд и едва заметно кивнул своим людям. Когда стража скрылась за пологом, он шагнул к ней. — Я бы предложила вам право гостя, но сомневаюсь, что это принесет вам облегчение, — её слова были легкими, улыбка стала шире, а черные глаза — внимательнее. — Ты права, — без лишних предисловий отозвался принц, оглядывая шатер. Не найдя ничего подозрительного, он посмотрел на неё, затем на огонь и опустился прямо на иссушенную землю справа от неё. Том под названием «Боги Старого Гиса» (написанном на высоком валирийском, как она заметила) он положил рядом с собой, положив правую руку на колено. — Любопытно, как тебе достался один из лучших шатров в лагере, — заметил он, лениво шевельнув пальцами. — Не поэтому ли ваши люди так недовольны моим жилищем? — В её голосе звучала невинность, заставившая принца усмехнуться с проблеском искреннего веселья. Она гадала, было ли это добрым знаком. Станет ли их общение более… искренним, чем их первая и единственная встреча? Это был второй раз, когда она находилась в его присутствии, и первый раз, когда он сам искал её. — Они недовольны по многим причинам. Твой шатер — не из их числа. Она понимающе хмыкнула. — Храм Владыки в Миэрине был щедр, — ответила она на его прежний вопрос. Принц кивнул, переводя взор на пламя. Он протянул руку в перчатке к огню, прикрыв веки, и языки пламени яростно метнулись навстречу его ладони. — Я вижу, — произнес Эйгон низким, вибрирующим голосом. Эти слова приобрели особый смысл, когда его глаза снова встретились с её глазами. У неё не было нужды гадать — она знала, что он понял: этот огонь создан ею, он — часть её самой. Черные поленья истлели много часов назад, и пламя поддерживалось лишь её магией и волей её Господа. То, что он осознал это… Она посмотрела на закрытый полог, за которым стояли люди, сохранявшие лишь тонкую видимость вежливости по отношению к ней. — Насколько тяжело вашим людям было подчиниться приказу оставить вас наедине с Красной ведьмой? — В её голосе прозвучало неподдельное оживление. — Тяжелее, чем должно быть, — он, казалось, был готов принять её тон. — Думаю, даже самому безумному из моих тактических планов они сопротивлялись бы меньше. Лессела улыбнулась. — Неизвестность, — пояснила она. — Мало какой страх сравнится со страхом перед неведомым. Для этих безбожников, никогда не знавших присутствия Р’глора, её существование было тайной, сравнимой лишь с ощущением близости смерти — высшей неизвестностью для неверующих. — У тебя могут быть свои тайны, но их больше пугает то, что им уже «известно». Она склонила голову, и длинные черные пряди шелком соскользнули с её плеча. — Ах… моя магия крови и «мерзкие ритуалы», — она с растущей улыбкой припомнила его же слова. В её глазах мелькнуло темное веселье, когда она увидела, как пламя пляшет, повинуясь движениям его пальцев. — Страшные сказки и мрачные предостережения — вот что рассказывают о красных жрецах и жрицах вашего бога, — произнес Эйгон. Его голос был спокоен, почти мягок, словно он сам не разделял этих предубеждений. Так ли это было на самом деле, она, к своему раздражению, понять не могла. — Мою историю они понимают. Они понимают драконов. Понимают огонь, который те несут. — Он посмотрел на неё. — Но они не понимают тебя. Как не понимают твою веру и твоего бога. — А вы? Понимаете? — Нет. — В его отказе прозвучала чистая правда, но она не была уверена, что это всё. — Я не понимаю ни тебя, ни твою веру. Её черные глаза, широкие и немигающие, впились в него, безмолвно изучая. — А Владыка Света? Его вы… понимаете? — Выживание человечества как конечная цель — вот предел моего понимания вашего Господа. И всё же это я понимаю лучше, чем тебя. — В таком случае, вы понимаете меня более чем достаточно, мой принц. Ибо её воля была волей её Господа. Извечная борьба между Р’глором, единым истинным Богом Света и Жизни, и Темным Богом, Великим Иным, Богом Льда, Смерти и Вечного Конца, была единственной битвой, которая имела значение — единственной, которая могла волновать кого-либо. И она волновала её. Реакцией на её слова стал едва слышный звук где-то в глубине его горла — не согласие и не отрицание, скорее просто признание услышанного. Похоже, это было всё, чего она могла добиться от него на данный момент; он казался вполне довольным воцарившейся между ними тишиной, и она не спешила её нарушать. Пока что. Он чего-то хотел от неё, это всегда было очевидно. Откровения, которыми он делился — о себе и своей семье, знающей о грядущей Долгой Ночи и готовящейся к встрече с Великим Иным, — прояснили тайну того, почему её Господь благоволит ему. «Еретику», — с оттенком презрения подумала она, поймав тусклый отблеск в тенях его доспехов: там виднелась цепь с его языческим символом. Никто не раскрывает секреты первому встречному без веской причины или цели. И, что менее важно, но всё же знаменательно, он терпел её присутствие, хотя многие из его людей предпочли бы, чтобы она умерла, и умерла мучительно, за свое «ведьмовство». — Как ты думаешь, — нарушил тишину принц Эйгон спустя долгие мгновения. Его разные глаза отвернулись от пламени, рука бессильно опустилась, и он пристально посмотрел на неё. — Какова будет реакция Волантиса на… эти события? Он хотел знать о Волантисе… Она ответила не сразу. Не из-за неуверенности или нежелания. Она взвешивала, как много стоит открывать. — Я всего лишь жрица, Ваша Милость. Мне неведомы тонкости помыслов Старой Крови. — Жрица — возможно, но ты волантийка, не так ли? Из Храма Владыки Света, что стоит под самыми Черными стенами Волантиса. Твой ответ на мой вопрос наверняка подкреплен знаниями и мудростью. — Сомневаюсь, что мои мысли будут отличаться от тех, к которым вы уже пришли сами, — сказала она, пронзительно глядя на него. — Они будут в ярости. — Она озвучила очевидное. — И в ужасе. Перед лицом угрозы, которую представлял принц Эйгон, разрозненные и шумные фракции Волантиса без труда пришли бы к поспешному соглашению ради выживания. «Слоны» правили почти целый век без перерыва; хотя они были меркантильны и избегали войн после катастрофы Века Крови — столетия, когда Волантис пал с вершин могущества, будучи разоренным и обезлюдевшим, — они увидят приближающуюся опасность. И поймут, чем грозит бездействие. — В достаточном ужасе, чтобы решиться на безрассудные маневры? — спросил Эйгон. В самом вопросе сквозило желание проверить её реакцию, а не просто получить информацию. — Раненый слон не менее опасен, чем охотящийся тигр. И разные звери вполне могут сражаться на одной стороне, если придется. Особенно когда голодные крысы, коим нет числа, поймут, что могут утолить голод тушами павших гигантов. Взгляд принца стал испытующим, словно он пытался понять подтекст её слов: сообщает ли она ему новости… или лишь подтверждает то, что он уже знает. Принц издал неопределенный звук и снова уставился на огонь с исследовательским интересом. Лессела размышляла, почему его так занимает Волантис. Помимо очевидного. Его действия вызовут эхо во всем Эссосе, вплоть до лагун Браавоса. Каждое его деяние повлечет за собой последствия — возможно, ту самую тень, что преследовала её в видениях. Сопротивление неизбежно. Это было ясно. Неясным оставалось лишь то, что он предпримет потом. Когда падет Толос. Когда падет Элирия. Господь даровал ей видения о том, как число верных будет расти в Заливе Работорговцев, подобно приливу. Будет ли что-то еще? Относилось ли одно из тех смутных видений к Волантису? — Волантис не падет так легко, как остальные города Залива, — прервала она тишину. Слова прозвучали как утверждение, за которым скрывалась попытка прозондировать его планы. В этом была доля правды. Волантис не был одинок. Волон Терис, Вализар и Селхорис были лишь крупнейшими из городов, которые он мог призвать на помощь — городов, где рабов было меньше, чем в самом Волантисе. И, размышляла она, у них будет время подготовиться задолго до того, как Эйгон окажется под их стенами. Ему придется столкнуться со стотысячной армией, если Волантис и его «дочери» почувствуют угрозу своему существованию. Его дракон был грозен, могуч, но есть много способов противостоять дракону… и ни один человек не застрахован от скрытого клинка, даже драконий всадник. Валирийские лорды, оказавшиеся в Лисе после Рока, осознали это слишком поздно. — Господа Юнкая говорили то же самое. Несомненно, господа Миэрина думали так же, — произнес принц Эйгон, поворачиваясь к ней. В его глазах она не увидела высокомерия — лишь ту искру уверенности, которую она привыкла видеть у истинно верующих. — Хотя я надеюсь, что мне не придется обнажать их недостатки, вступая с армией в их распахнутые ворота, — добавил Эйгон. Пальцы его правой руки сжались в кулак, большой палец поглаживал костяшки. — Это будет трудно. — Да, — принц криво усмехнулся. — Полагаю, так и должно быть. — Поэтому вы искали меня? — спросила она, склонив голову. Он перевел на неё взгляд. — Чтобы узнать о Волантисе? — Отчасти, — ответил Эйгон с легкой улыбкой, которая тут же исчезла. — Отчасти, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Да, я понимаю. — Она примирительно улыбнулась и слегка развела руками, словно приглашая его. — Задавайте свои вопросы о Волантисе. У нас еще есть время до наступления темноты. Возможно, так она поймет, что значили те туманные видения. — Придерживается ли кто-нибудь из Старой Крови вашей веры? Вашего Господа? — В его голосе звучало любопытство, и она понимала: оно было далеко не праздным. — Интересный вопрос. Неожиданный, хотя, пожалуй, мне следовало его предвидеть. — Что ж, — начал Эйгон, буквально придавливая её своим разноцветным взглядом. — Ты была права, сказав, что ты «всего лишь жрица». Я счел более уместным утолить любопытство в том вопросе, в котором ты наиболее сведуща. Она улыбнулась ему с оттенком искреннего веселья, покосившись на фолиант, лежавший рядом с ним. — Вы кажетесь любознательным, хотя мне любопытно — это праздный интерес или вы подвергаете сомнению саму веру? — спросила она с напускной иронией. В ответ она получила самую широкую улыбку за весь вечер. — Понимание чужой веры позволяет понять, что люди ценят, — Эйгон посмотрел на книгу, положив на неё руку и сдвинув брови. «Опасно», — подумала она о его образе мыслей. Она видела логику: понять ценности врага — значит найти его слабости. Немногие отважились бы зайти так далеко. То, с какой готовностью он объяснил ей это, заставило её заподозрить: ему действительно было неважно, узнает она или нет… нет, скорее всего, это было ему на руку. Он и впрямь опасен… На мгновение воцарилась тишина, прежде чем он поднял взгляд. — Я желаю знать о Старой Крови… похожи ли они на вас, на ваших Верных? Ценят ли они то же, что и вы? — в его голосе звучала осторожность. Она обдумывала его слова. В самом голосе не было тревоги, но то, как были выстроены фразы, вызывало опасения. Он спрашивал, являются ли представители Старой Крови верующими или хотя бы уважают ли они Владыку Света — и, следовательно, защищены ли они от него? Станут ли она и остальные Верные сражаться против него, если возникнет нужда? «Почти наверняка», — пришла она к выводу. — Наша паства по большей части состоит из вольных волантийцев, живущих за пределами Черных Стен, — ответила она. Он молча кивнул, не отрываясь от тома. — А рабы? — спросил он, и это прозвучало скорее как утверждение; он бросил на неё мимолетный взгляд. Взгляд, который казался незначительным, но в котором крылось всё самое важное. — Большинство следует Истинной Вере, — ответила она. Вот оно — её согласие, фактически согласие Храма, скрепляющее смертный приговор Старой Крови, если он когда-либо будет объявлен во всеуслышание. Ей не было даровано видение Волантиса, гибнущего в поглощающем Свете Господнем, но она была уверена: если это случится, это станет частью замысла её Владыки — так же, как в Его замысел входило принятие Залива Работорговцев в лоно веры. Падение Старой Крови оставит Храм единственной значимой силой в Волантисе. А вместе с Волантисом… придут и все его города-дочери. Он снова кивнул, и ей показалось, что этот кивок должен был быть тяжелее — словно топор, опускающийся на шею осужденного. — Значит, они безбожники, — пробормотал он. «Как и ты…» — подумала она. Поклонники ложных богов ничем не отличались от безбожников, разве что ценились чуть выше — совсем чуть-чуть. — Я бы не сказала, что они совсем безбожны. Они поклоняются — или, по крайней мере, делают вид — Старым Богам. — Старым Богам? — переспросил он, и хотя он скрывал свое любопытство, то, с какой силой он это делал, выдавало его с головой. — Старым Богам Валирии, — пояснила она. Его реакция была странной: она была уверена, что заметила миг облегчения в его глазах. Почему — она не знала. Она отложила это в сторону, на время. — Богам, которых ваша собственная семья оставила ради богов андалов. Он вскинул брови. — Любопытно, что вы будто бы упрекаете моих предков за следование другой вере. — Я не упрекаю, я лишь указываю. Его губы искривились в улыбке. — Возможно, — сказал он с тяжелым кивком. — Хотя мне интересно, почему Старая Кровь до сих пор следует Старым Богам Валирии, если сама Валирия мертва, — размышлял вслух принц Эйгон, глядя ей прямо в глаза. — Можно задаться вопросом, не сомневаются ли они в силе Р’глора. Её черные глаза встретили его взгляд, не дрогнув. — Они гордятся тем, что они — последние из Древней Валирии. Эта гордыня ослепляет их. — Старая Кровь никогда не пойдет за верой простолюдинов, никогда — пока тень Древней Валирии всё еще нависает над ними. Они считали себя наследниками, а наследники не могут принять веру рабов. Гордыня всегда ослепляла их, как ослепляла в прошлом. Как ослепит и в будущем. Возможно, в весьма скором будущем. Принц Эйгон тонко улыбнулся — улыбка так и не коснулась его глаз. — И я полагаю, эта горделивая натура также помешает им подписать договор о мирном сосуществовании со свободным Заливом Свободы? Она лишь улыбнулась в ответ — улыбкой, на которую он ответил непроницаемым взглядом. — Понимаю… — Он несколько мгновений постукивал по гискарскому фолианту, прежде чем снова положить руку на колено. Его было трудно читать, размышляла она, даже когда он проявлял реакцию. Его слова — это всё, что ей было дано, чтобы расшифровать и понять его желания. И даже над этим ей приходилось трудиться. Он владел искусством говорить о многом, не выдавая очевидного; маскировал слова под праздную беседу, полную смысла; показывал, что размышляет, но никогда не раскрывал, к какому выводу пришел — лишь то, что он… реагирует. В данном случае она могла только догадываться: её слова и его собственные означали, что он полностью принимает неизбежность конфликта с Волантисом — конфликта, в который Вера не станет вмешиваться, когда он разразится. Она не сомневалась, что он уже пришел к выводу: столкновение с Волантисом почти предрешено — либо он сам спровоцирует его, либо оно случится после того, как он отправится в эту свою Эламерис, даже если договор будет подписан. — Расскажите мне о вашей вере, жрица. — Просьба застала её врасплох, тем более что в его глазах она увидела искреннее любопытство. — Почему? — спросила она, наклонив голову. Он был еретиком, который ясно дал понять, что не желает, чтобы она проповедовала среди его народа. Почему же он хочет узнать о её вере от неё, жрицы Единого Истинного Бога? — Потому что я желаю знать о Боге, который владеет сердцами людей, которых я хочу видеть союзниками Эламерис, когда придет Долгая Ночь. — В его голосе была тяжелая серьезность, подчеркнутая искренностью взгляда. Искренностью или жаждой знаний. Скорее, вторым. Она гадала: хочет ли он узнать о враге, так же как стремился узнать о Старой Крови? Или же он просто, действительно, желал познать Веру, сосредоточенную вокруг Владыки, который так благоволил ему? Она отвела взгляд от его глаз и посмотрела на пламя — мерцающее, танцующее пламя, несущее в себе часть её самой. — Р’глор — это Владыка Света, — начала она благоговейно, её черные глаза широко раскрылись, впиваясь в красно-оранжевые языки огня. — Он — Сердце Огня. Всех Огней. — Её рука непроизвольно поднялась, и струйки пламени потянулись к ней, обвиваясь вокруг запястья, словно браслет, целуя теплом и любовью. — Мы все носим в себе частицу Огня, Его Огня. Жизнь — это Огонь, а Огонь — это Созидание. Созидание, которое творит и разрушает, губит и возрождает. Огонь — это воплощение всего сущего, и в самом его центре — наш Господь, наш Владыка Света. — Пламя на её запястье соскользнуло обратно в костер. Она перевела взгляд, широкий и черный как уголь, на принца, который смотрел на неё с напряженным вниманием. — Та частица Огня, что мы носим в себе, жаждет вернуться в Великий Источник Живого Пламени. Людская борьба, борьба жизни со смертью, неизменно ничтожна перед лицом судьбы каждого из нас — участи воссоединиться с Владыкой Света, стать тем, чем мы были прежде и чем станем вновь. — Подобно мгновениям экстаза, которые она испытывала в своих видениях, все они будут жить в вечном блаженстве, когда вновь вольются в Великое Целое Р’глора, став звездой в Его ослепительном Свете. — Душа и есть этот… Огонь? — Между ними нет различия, — ответила она с благоговейной уверенностью. Принц Эйгон серьезно кивнул, его лицо оставалось беспристрастным. — И именно поэтому ваша вера приносит жертвы пламени? Чтобы почтить Владыку Света?.. Её черные глаза впились в глаза принца Эйгона. — Это ничем не отличается от тех жертв, что вы приносили целыми семьями во имя Веры и возмездия. — Это был выпад, укол, говорящий о том, что ей известно о «несчастных случаях» и хаосе, поглотившем большую часть благородных домов в трех городах. В конце концов, трижды — это не совпадение. Тихий вздох сорвался с его губ, уголки рта приподнялись, но глаза остались холодными. — То были не жертвы. По правде говоря, это было не более чем забой украденной козы. — Принц медленно шевельнул пальцами. — Я не порицаю и не сужу. — Его лицо вновь обрело непроницаемую холодность, лишь тень неулыбчивой усмешки скользнула в словах: — Но это возможно лишь до тех пор, пока ценой не станут мои люди. Они не принадлежат вам и не будут отданы в жертву. Она улыбнулась — так же фальшиво, как и он, — и продолжила объяснения, оставив без внимания его оправдания (или их отсутствие) по поводу массовых «случайных» смертей. — Владыка Света понимает то, что наиболее драгоценно для земного существа. А что может быть ценнее самой жизни? Того, что даровано Р’глором лишь для того, чтобы быть возвращенным Ему при воссоединении? — И Владыка Света вознаграждает вас за это? — Если Он сочтет меня — или кого-то из нас — достойным награды. Принц снова серьезно кивнул, выражение его лица не изменилось. — Я понимаю, — он замолчал. Лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы она подумала: он никогда не поймет. Никогда — пока не узрит Истину и не последует за Владыкой и Его Мудростью. — Вы сказали, что Р’глор благоволит мне. — Он испытующе посмотрел на неё. — И вы следуете за моей армией, за мной, из-за этого благоволения… из-за ваших видений. — Я не знаю, почему Владыка Света благоволит вам, — солгала она. Она прекрасно знала почему. Через его завоевания весь Залив Работорговцев окажется под Светом Господним. И через него драконы, осколки самого Света, останутся привязаны к её Владыке… а со временем, возможно, и нечто большее. Быть может, думала она про себя, у её Господа есть планы и на Эламерис — пустить корни в новых землях, среди новых народов. Ради этого, полагала она, можно стерпеть присутствие еретиков, недостойных защиты Владыки. — Я узнаю это лишь тогда, когда Господь явит мне причину, — сказала она с благоговейной улыбкой. — Я следую за вами, ибо это самый мудрый путь, чтобы найти ответ. Принц изучал её еще мгновение, прежде чем кивнуть, удовлетворенный её словами. Она сомневалась, что он действительно удовлетворен, но он понимал: больше из неё не вытянуть — ни о её целях, ни о её месте рядом с ним. Она говорила лишь то, что считала нужным. Он был слишком опасен, чтобы быть с ним до конца откровенной. — Я понимаю, что вы имеете в виду… насчет огня… и его связи с жизнью, — произнес он, переводя взгляд с неё на пляшущее пламя. — Я чувствую это, в каком-то смысле. Она впилась в него взглядом. Да… это её не удивило и не вызвало вопросов. Он был отмечен Светом и Пламенем Р’глора, в этом не могло быть сомнений. — У всех в вашей семье есть эта… связь? Он не отвел взгляда, его тело не напряглось, лишь кожа вокруг глаз едва заметно натянулась. Но когда он заговорил, в его голосе была такая безмятежность, которая резко контрастировала с напряжением, буквально закипавшим вокруг него. — Я был бы признателен, если бы вы забыли, что у меня есть семья. Это было жутко — то, с каким спокойствием он это произнес, продолжая смотреть на искрящийся огонь. В наступившей тишине она могла вообразить иную, странную картину: как он смотрит на неё своими разномастными глазами с первобытной ненавистью и всепожирающей яростью, заставляя мир согнуться и сжечь её заживо за непростительные преступления одним лишь взглядом, а его рука замерла в дюйме от кинжала, готовая вонзить сталь ей в горло, если мир откажется повиноваться. — Вы тоже это чувствуете? — спросил он. Голос был спокойным и непринужденным, напряжение утекало, плавясь, как воск под жарким летним солнцем. Это так отличалось от того, что было секунду назад, что она ответила поспешно, в тлеющих углях неуверенности: — Чувствую. Как и большинство жрецов и жриц. — Любопытно. Интересно, можно ли этому научиться, или это должен быть дар. От богов… или от Бога, — сказал он, бросив на неё боковой взгляд. Всё прежнее напряжение, все прошлые обиды были забыты… нет, подумала она с осторожностью, не забыты, а отложены в сторону. — Р’глор одаряет тех, кого сочтет достойным своего дара, — подытожила она. В каком-то смысле это было правдой. Хотя ей потребовались годы, чтобы постичь этот дар, он всё равно оставался даром. Дар, к которому некоторые были предрасположены от рождения… как этот принц. Этот владыка драконов. Дар, что долгое время передавался по линии самых возлюбленных детей Владыки. Разумеется, она не собиралась говорить ему об этом. — Удивительно, почему я, язычник, обладаю таким даром. — Пути Р’глора неисповедимы. Он рассмеялся. — Да, возможно, пути вашего Владыки именно таковы. — В его глазах не было веселья ни когда он смеялся, ни когда говорил. — Полагаю, ваш Господь делает и нечто большее, раз он говорит с вами через пламя, — он сделал паузу, встречаясь с ней взглядом. — Каково это? Когда Он говорит с вами? Она улыбнулась ему, чувствуя себя увереннее, её темные зрачки расширились. — Описывать это — всё равно что описывать рассвет ребенку, рожденному слепым. Это вызвало в нем интересную реакцию, более искреннюю, чем всё, что она видела сегодня. Это было не совсем удивление. Скорее казалось… что он ожидал от неё именно этих слов. Почему — она не знала. — Тогда покажи мне. — За словами последовал пристальный взгляд. — Вы говорите, что ваш Владыка благоволит мне, несмотря на то что я еретик. Отчасти потому, что мои действия в Заливе выгодны вашему Господу и вашей Вере, отчасти потому, что Он видит — мы идем к одним целям. Вероятно, есть и еще пара причин, которых мне не дано понять. — Он тонко улыбнулся — более дружелюбно, чем прежде, но эта дружелюбность была сродни утверждению, что зима лишь немногим теплее точки замерзания. — Так покажи мне. — Он наклонил голову, долго и внимательно глядя на неё. — В конце концов, вы сами сказали, что пришли помочь любым возможным способом. — Он вернул ей её же собственные слова. Помочь ему в этом было всё равно что кормить голодных псов свежей человечиной, а потом ожидать, что они станут добрыми и благородными защитниками для детей. Она пребывала в нерешительности… не зная, к каким последствиям приведет отказ и не помешает ли это цели, поставленной перед ней Владыкой. Если ей придется уйти — или её заставят уйти, — а Закатный Принц падет от этой… тени, последствия могут быть катастрофическими. Под угрозой окажется сам пожар Истинной Веры, которым её Господь желал охватить весь Залив Работорговцев. И это сделает врагами наездников драконов, обладающих, возможно, таким же мастерством и потенциалом в магии, как этот Закатный Принц. Но в то же время она инстинктивно чувствовала: велика вероятность того, что принц просто жаждет зрелища, намеренно направив разговор в это русло. Она начинала понимать, что этот человек опасен именно тем, как он воспринимает и осознает вещи. Сможет ли он за миг понять то, на что у неё и других жрецов ушли годы? Было ересью даже помышлять об этом — о том, чтобы показать ему, чтобы допустить мысль, будто он способен научиться чему-то с одного-единственного взгляда. …И все же истина заключалась в том, что ее Владыка благоволил ему. И если Господь наделил его способностью учиться с одного взгляда, то… — Любопытно, не правда ли? — начала она, широко раскрыв черные глаза и впиваясь в него взглядом; змеиная улыбка тронула уголки ее губ. — Как вы держитесь за свое благочестие, за своих Богов, и при этом сияете от интереса и жажды узреть гнусное чародейство и колдовство — два величайших греха, которые только могут совершить последователи вашей веры. Она указала на его руки, а затем на пламя. — Желание видеть, желание учиться… тем самым дарам, за которые ваши септоны с радостью сожгли бы вас. — Им бы больше подошло снести мне голову, — отозвался принц Эйгон, и в его глазах вспыхнул густой, мрачный огонь. — Однако вы были бы правы, — продолжил он, — будь я андалом, будь мой народ андалами… возможно, это лицемерие стало бы невыносимым бременем. Она улыбнулась. — Похоже, вас действительно интересуют лишь те, кто разделяет ваше наследие. — Простое совпадение, — произнес он спокойным голосом, сопроводив слова легким движением бровей — мимическим жестом, заменяющим пренебрежительное пожимание плечами. — Тем не менее, то, что ненавидят андалы, не есть то, что ненавидят Боги. Иначе зачем бы этому существовать? Магия, чародейство, колдовство — как ни назови, они присутствуют в нашем мире. Это неоспоримо. Она слабо кивнула, принимая его логику. Ее Владыка наделил мир магией и сделал это щедро, так же как он позволял еретикам и язычникам жить на земле в их невежестве. — Так что для себя я не лицемер и не еретик перед лицом своей Веры. Ибо Вера не связана узами исконной ненависти андалов к магии. Ведь те, кто изгнал их из Эссоса, их родины, практиковали магию во всей ее полноте… Мрачная тень промелькнула на его лице. — …и во всей ее гнусности, это верно, — признал он и взмахнул рукой, словно отбрасывая этот довод. — Я читал «Семиконечную Звезду». Много раз. Нигде в ней магия не называется причиной зла в сердцах людей. Она предостерегает, это правда; она порицает, безусловно; но она ни разу не говорит, что магия сама по себе есть зло. Улыбка разрезала его лицо, и на мгновение она оказалась во власти этого выражения — того, как она будто проскальзывала сквозь его обычную маску. — Как меч, как кинжал — лишь рука и воля определяют судьбу, определяют всё. Магия ничем не отличается. Она гадала, знает ли он, насколько пророческими были его слова — ведь именно рука Азора Ахая определит судьбу всего сущего. Ей не нравилось, что она не может быть в этом уверена. Наступило долгое молчание, в течение которого они смотрели друг на друга, словно пытаясь разглядеть… Она перевела взор на мерцающее пламя и подняла руки. Огонь алыми отблесками заплясал в черноте ее глаз. Жрица вполголоса зашептала заклинание-молитву, сплетая языки пламени, позволяя теплу и мудрости Р’глора омыть ее. И пламя омыло ее. Мерцающий огонь поглотил ее сознание, резкие красные и желтые цвета поблекли; свет растягивался и скручивался в формы, в видения, которые тянули ее за собой. Образы вспыхивали и гасли в искрах углей — те же видения, что она посетили ее лишь несколько часов назад. Падающие красные камни, зубы и бледно-фиолетовый самоцвет, гниющие драконы и спрятанные ножи… Но, несмотря на все видения, что явились ей в этот день, старые и новые, когда они угасли и вернулся свет затухающего костра, она так и не увидела последнего — видения той тени, что так тревожила ее. Она взглянула на Закатного Принца и была поражена его видом. Он смотрел широко раскрытыми глазами, почти с благоговением… Она прищурилась. Нет, это было не благоговение… это было неверие. — Вы что-то видели. — В ее голосе не было обвинения, скорее констатация факта. Она была уверена, что ее Владыка дозволил ему узреть видение. Он повернулся к ней, и выражение его лица сменилось беспросветной мглой. — Я ничего не ви— Трудно описать всё, что произошло в промежуток времени короче одного вздоха. Тьма заполнила комнату. Тьма, что вгрызалась в швы света, словно нити в руках зловонной швеи, стягивая их из каждого угла, сжимая пространство. Мерцающее пламя, прежде ало-оранжевое, потускнело, превратившись в маслянистую черноту. Лишь его края, единственный источник света, пульсировали тем, что она могла описать только как призрачный мертвенный лунный свет. И оно шевелилось. О, оно двигалось… двигалось ужасающе. Рваные, внезапные движения, сопровождаемые лязгом, скрежетом и треском, сливались в единый запретный, зловещий гул. Лица, лица и снова лица… Тени лиц, сохранившие очертания людей, умерших много дней назад; пустые лики с разверзнутыми ртами, похожими на голодные ямы, чей единственный корм — весь свет, что мир способен выставить против них. Звон скрежещущего металла разнесся по всем углам, и в этой беспроглядной тьме она увидела нечто, наполнившее ее ужасом, какого она не знала прежде. Она увидела воплощенную гниль: черви черного мора и змии иссушающего голода сплетались в подобия пальцев. Омерзительные пальцы, с которых капала едкая маслянистая слизь, принадлежали жутким, гнусным рукам… но не это по-настоящему напугало ее, не это заставило ее замереть в мертвенном оцепенении. Нет, ужас внушало лицо, которому принадлежали эти руки и вся эта зловонная бесформенная фигура. Лицо, которое она видела и узнавала, которое встречала столько раз — скрытое лицо под маской из крови — но теперь искаженное так, что это казалось кощунственным воссозданием божественного и святого самим Великим Иным. — ЛЕССЕЛА! КИНЖАЛ ИЗ ДРАКОНЬЕГО СТЕКЛА! У МЕНЯ НА ПОЯСЕ! ЖИВО! — Слова принца донеслись словно издалека. Он стоял на одном колене, с трудом пытаясь подняться, сдерживая эти сочащиеся пальцы обычным кинжалом, зажатым в обеих руках. И хотя его слова едва не потерялись в пронзительном визге, которым тьма царапала комнату, она вышла из оцепенения и начала действовать. «#%#%~###%####%%~#########!» — вопли, вырывавшиеся из глубин за маской, были запредельными, демоническими. Они напоминали вокальное воплощение всего, что таится в ночных кошмарах, мешаясь со звоном и скрежетом металла и звуками борьбы Закатного Принца. Она преодолела разделявшее их расстояние — мгновение назад оно казалось ничтожным, но теперь ощущалось как целая вечность. Ее рука зашарила по поясу принца, наконец нащупала рукоять обсидиана и с резким звуком — тусклым на фоне оглушительного демонического визга — выхватила кинжал из драконьего стекла. Закатный Принц, должно быть, услышал это — или, что вернее, почувствовал. Со вскриком он рванулся вверх, и перезвон сменился грохотом колоколов, столь громким, какого она не слышала ни от одного металла. Не дожидаясь команды, она дико полоснула кинжалом по одной из рук существа. Ощущение от того, как обсидиан вошел в плоть, напомнило густую, липкую смазку, стекающую по ее предплечьям. Визг гнусного Слуги стал невыносимым; звук ударил в голову, словно стопа слона, — настолько сокрушительным и яростным был этот вопль, исторгнутый из пасти твари. Когда пологи шатра распахнулись и внутрь ворвались крики тревоги и гнева, Принц уже был в выпаде. Он вогнал кинжал в маску этого мерзкого создания. Звук ядовитого скрежета эхом разнесся по светлеющему шатру, а визги ужаса перешли в предсмертные хрипы. Принц снова замахнулся, чтобы добить зверя, но не остался невредимым: она услышала звук рвущейся плоти в тот миг, когда черный свет вспыхнул и угас, сменяясь красным и оранжевым. С губ Эйгона сорвался стон боли, и в то же время снаружи донесся великий ревущий крик. Это заставило ее отвести взгляд от последних тлеющих углей Слуги Великого Иного, исчезающих в небытии, и посмотреть на Закатного Принца. Послышался резкий звон выходящих из ножен клинков. — Нет!.. — проревел Принц. Снова раздался яростный рев, на этот раз ближе, гораздо ближе. Голос Эйгона всё еще дрожал от боли. Именно в этот момент он обернулся, и из уст воинов вырвались вздохи и вскрики шока. Следы когтей глубоко впились в его доспех, протянувшись от центра правой груди до середины живота — вероятно, задев и плоть. Но не это внушало наибольший ужас. Нет, всё дело было в двойном шраме на его лице: две борозды прочертили правую сторону, от лба до самого низа глазницы, прерывались и продолжались у края челюсти, прежде чем уйти в правую сторону груди. Теперь она видела, как были нанесены эти раны: Принц, должно быть, был в движении, избежав смерти лишь на волосок. Но состояние его было тяжелым. О, она это видела. Кем бы ни было то существо, оно было запредельно скверным, порождением Великого Иного. От раны на его лице исходило зловоние, заставившее ее содрогнуться от отвращения. Следы когтей на доспехах были испачканы той же маслянистой субстанцией, и почти наверняка она попала и в раны на теле. Он умирал. — Не надо… Она… она помогла, — прохрипел он. Гвардейцы бросились к нему, чтобы удержать. Его единственный уцелевший глаз, фиолетовый, смотрел на них. — Она помогла мне. Не… не причиняйте ей вреда. — Мой принц, берегите силы! — в панике вскрикнул один из стражей. — Сир Джон! За целителем! Сейчас же! — мгновение спустя она услышала, как за ее спиной зашуршали пологи. — Они не смогут помочь, — произнесла она прежде, чем осознала свои слова. — Что ты несешь, ведьма! — ненавистно огрызнулся один из гвардейцев, и вскоре остальные уставились на нее с убийственной яростью. — Она… она права, — принц Эйгон качнулся вперед. Кровь вперемешку с маслянистой жижей придавала правой стороне его лица свирепый, дикий вид. — Здесь… здесь они бессильны… мне нужен… мне нужен Мисарагорн… помогите… — Эйгон мучительно ловил ртом воздух. — Помогите мне снять доспехи… Принц начал дергать за застежки, и она шагнула к нему, но гвардейцы преградили ей путь. — Снимите… с меня… это… — простонал Эйгон еще слабее, чем прежде, вынуждая людей вывести его из шатра. Люди повиновались, расстегивая ремни, развязывая шнуры и узлы. Пока они снимали наручи и нагрудник, земля под ногами задрожала; снаружи послышалось низкое, угрожающее рычание. — Мисарагорн… ведите меня к нему… — хрипел принц. Она смотрела, как он выходит на свет. Внезапно сильная рука вцепилась в ее шею — не сдавливая до хрипоты, но достаточно крепко, чтобы оттянуть назад. Чье-то горячее дыхание коснулось ее уха. — Если мой принц умрет, ты сдохнешь следом, чертова ведьма! — гвардеец толкнул ее вперед. Она едва не упала, но удержалась и обернулась. Ее лицо осталось бесстрастным перед лицом его ненавидящего оскала. Он был напуган, как щенок, потерявший мать в темноте. Ничего не сказав, она вышла из шатра и посмотрела на дракона. В лучах заходящего солнца он казался самим воплощением гнева: оскаленные зубы, низкое рычание, от которого вибрировала иссохшая земля. Она перевела взгляд на троих мужчин. Принц, уже почти без доспехов и, кажется, потерявший кольчугу, вскинул руки. Она не слышала слов, но поняла приказ: люди замерли, в то время как принц, шатаясь, продолжил свой путь к смерти — к своему дракону. Великая тревога охватила ее, а ужас всё еще пульсировал внутри. Что же показал ему ее Владыка? Почему тварь явилась прямо из пламени? Почему? Почему? Она снова и снова прокручивала в голове вопросы, на которые не было ответов, вопросы, которые она даже не знала, как правильно задать. Ей казалось, что она видит, как тот, кто мог дать эти ответы, идет навстречу гибели. Дракон подобрался ближе к принцу. Тот споткнулся и, казалось, больше не мог сделать ни шагу. Зверь опустил голову к человеку, и в его рычании ей послышалась скорбь. Жрица отвела взгляд на толпу воинов — потрясенных, напуганных, потерянных. Ее свита стояла поодаль, а вдали виднелись всадники, скачущие к лагерю. «Они не успеют», — подумала она, снова глядя на принца. Дракон вскинул голову и раскрыл пасть. Она вздрогнула, когда огромный столб синего пламени вырвался наружу и обрушился на Эйгона, обрывая его жизнь. Волна криков и воплей отрицания предшествовала волне раскаленного воздуха. Жар не был смертельным для стоявших в отдалении, но он был достаточно силен, чтобы причинить вред, продлись пламя чуть дольше. Однако дракон прекратил дышать огнем. Он закрыл пасть и уставился на всё еще пылающую землю. Она сама не заметила, как пошла вперед, к огню, словно в трансе. Она не знала, зачем идет. Возможно, из-за опустошающего горя — горя от осознания того, как сильно она подвела своего Господа. Она неверно истолковала видения. Ужасно неверно. И, как следствие, не смогла остановить Слугу Великого Иного. Она не спасла принца. Она подвела своего Владык… Дракон, до того хранивший молчание, шевельнулся. Он опустил морду к умирающему пламени и выдохнул — резкий порыв воздуха прижал языки огня к земле. — Невозможно… — прошептала она. Ее глаза расширились, и она ускорила шаг. Дракон продолжал дышать на угли, словно сам пытался потушить сотворенный пожар. И тогда она увидела. Увидела отчетливо, что именно делает дракон и зачем. К тому времени, когда пламя почти погасло, остальные, должно быть, тоже это заметили: послышались выкрики и приказы, полные отчаянной надежды. И надежда была оправдана. Посреди всё еще дымящейся земли, в окружении синих искр, лежало бледное обнаженное тело с волосами цвета лунного света. Забыв о жаре, исходящем от земли, она упала на колени рядом с Закатным Принцем. Она была поражена: его кожа была теплой, но далеко не такой горячей, как почва вокруг. И когда она перевернула его, у нее перехватило дыхание. Ужасающие раны — на лице, на глазу, на груди — теперь превратились в шрамы. Старые, застарелые шрамы, словно прошли годы с момента исцеления. Ни следа скверны Тьмы. Она приложила руку к его шее, и судорожный вздох сорвался с ее губ. — Он жив… — выдохнула она с благоговением и чудом. И затем, набрав в легкие воздуха, закричала на весь лагерь: — ОН ЖИВ!