The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Конец 112 от З.Э. — Черные Скалы Он издал короткий смешок, и последние следы неприязни к ней из-за расспросов о его семье окончательно развеялись. — Да, быть может, ваш Господь и впрямь благоволит мне, — произнес он, не отрывая от неё взгляда. — Полагаю, ваш Господь делает и нечто большее, судя по тому, как он взывает к вам через пламя. Их глаза встретились. Нарастающее внутреннее напряжение было подавлено в зародыше: он перевел разговор именно туда, куда стремился всё это время. В этом и была истинная цель его визита. — Каково это? Когда он говорит с вами? Было трудно удерживать тон на уровне легкого любопытства, скрывая жгучую жажду познания, которую он не мог унять. Это любопытство оттачивалось и крепло годами, и теперь, после озарений этой ночи, он чувствовал вкус триумфа от того, что ему удается казаться лишь слегка заинтересованным. Тема Волантиса его не заботила. Конфликт с ними в той или иной форме был неизбежен. Сильные соседи — сильные враждебные соседи — были просто врагами, выжидающими удобного случая, особенно если они считали другого человека анафемой своему образу жизни и, вполне вероятно, скрытой экзистенциальной угрозой. Единственным нерешенным вопросом оставался характер этого конфликта. Прямое столкновение, по его оценкам, было крайне маловероятным. Та жестокость, с которой он расправился с семьями работорговцев — он силой изгнал из памяти образы изрубленных тел женщин и детей, — сделала его человеком, внушающим ужас. Тем, кто отнимет у тебя всё, если ты посмеешь стать его врагом. В конце концов, ложные слухи, которые он распускал — будто всё это было лишь актом возмездия, — были единственным, что знали о его намерениях. Исключением могли быть разве что жрецы Р’глора, толковавшие его действия через призму религии. Это, в сочетании с нестабильностью, которую он принес в остальной Эссос своими действиями в Заливе Свободы, уже давало плоды: в Лисе и Тироше, трещавшем по швам, назревало восстание рабов. Джоанна, эта коварная женщина, открыто и гордо запустила свои пальцы глубоко в дела тирошийцев… Надежда в глазах на татуированных лицах, обращенных на восток, на запад, или даже на ножи в собственных руках… Для Волантиса было бы безумием отправить армии в его сторону. Подобное решение могло сравниться по уровню глупости разве что с последним королем Гарденером. И ни одна армия наемников не взялась бы за такой контракт: никто не был настолько самонадеян, чтобы верить в победу над ним в открытой войне. Те отряды, что сражались против Деймона, использовали тактику асимметричной войны, и даже тогда они понесли огромные потери. Те же, кого нанял Мир, согласились лишь под гарантии наличия десятков скорпионов, и даже это обошлось им в баснословную сумму. Более того, до кампании в Заливе Свободы они наверняка считали, что войско Эйгона немногочисленно, а единственной серьезной угрозой является его дракон. Но теперь, когда его армия разрослась до тридцати тысяч с потенциалом пополнения еще на многие тысячи, уровень угрозы, исходящей от Эйгона, превысил любой риск, который наемники могли счесть приемлемым. Нет… Напрямую они не нападут. Они будут действовать из теней. Убийца за убийцей — вероятно, те, кто даже не будет знать имени истинного заказчика. Они попытаются устранить саму причину нестабильности и угрозы… его. Даже если их посланники — а он ожидал их прибытия, как только они увидят, что он остановился в Толосе и Элирии — вернутся с заверениями, что у него нет видов на Волантис, это не помешает им подослать убийц. Сама идея свободы и надежды для рабов Волантиса и всех городов в их владениях была для Старой Крови такой же явной угрозой, как и перспектива появления Эйгона над городом верхом на драконе. Волантис не мог этого потерпеть. И не потерпел бы. Конфликт был неизбежен, так или иначе, и ему придется переступить через свою… скованную чувством вины неохоту, иначе он обречет на страдания и себя, и свой народ. Он снова сосредоточил внимание на Лесселе. Её ответы о Волантисе были полезны как подтверждение того, что Красная Вера не выступит против него, если возникнет такая необходимость, но в конечном счете это было второстепенно. Он и так знал, что Старая Кровь Волантиса не поклоняется Р’глору — именно поэтому он подозрительно относился к связи Красной Веры с Кваво Вхассаром. А учитывая, что в нем видели человека, способствующего экспансии Красной Веры в Заливе Свободы, он сомневался, что жрецы будут сильно возражать, если ему придется вырвать Старую Кровь из Волантиса с корнем. Нет, тема Волантиса была не важна в масштабе того, к чему он стремился. Он смотрел на нее, пока она начинала улыбаться ему, и её обсидиановые квартійские глаза сияли фанатичной любовью, отражая красный свет связанного с ней пламени. Волантис не имел значения по сравнению с теми ответами, которые он надеялся получить сегодня. — Описать это чувство — всё равно что описывать рассвет ребенку, рожденному слепым. — Тогда покажи мне, — сказал он, впиваясь в неё взглядом, едва сдерживая зудящее желание манипулировать огнем, связанным с Лесселой. — Вы говорите, ваш Господь благоволит мне, несмотря на то, что я еретик. Отчасти потому, что мои действия в Заливе выгодны вашему богу и вашей вере, и отчасти потому, что он видит — мы стремимся к одним целям. Вероятно, есть еще пара причин, которых мне не дано понять. — Он тонко, почти примирительно улыбнулся. — Так покажи мне. — Он склонил голову, не сводя с нее пристального взгляда. — В конце концов, вы сами сказали, что пришли помочь любым возможным способом. Вот оно. Последний фрагмент, которого ему не хватало, чтобы полностью, окончательно осознать свои озарения. У неё не было веских причин отказывать ему. Показывать «величие» своего бога. В конце концов, она использовала «магию» при их первой встрече, появившись и демонстрируя свои способности подобно фокуснику, стремящемуся впечатлить восторженных детей яркими трюками — лишь бы внушить ему веру в «реальность» того, кем она является, и в силу своего бога. Теперь, когда она так говорила о том, что чувствует в пламени Р’глора, об озарениях и видениях, отказ показать ему это величие по его «любопытной» просьбе подорвал бы всё дело. Ведь она была в него вложена, её миссия была сосредоточена на нем — человеке, которому явно была отведена роль в закладке фундамента для грядущей войны в Долгой Ночи. — Не странно ли это? — произнесла она, глядя на него своими пугающе черными глазами. — Вы держитесь за благочестие, за своих богов, но при этом ваши глаза светятся интересом и жаждой увидеть черное колдовство и чародейство — два величайших греха, которые только может совершить последователь вашей веры. Она указала на его руки, а затем на пламя: — Желание увидеть, желание узнать больше о тех самых дарах, за которые ваши септоны с радостью сожгли бы вас на костре. «Ты никогда не узнаешь, насколько сильно я жажду знаний, жрица», — подумал Эйгон, сохранив бесстрастное выражение лица. Его жажда разгадать тайны этого мира никогда не угасала, даже когда он планировал и замышлял перекроить эту часть света во благо Эламаэрис и народа Залива Свободы. И в тот миг, когда эта Красная жрица вошла в его жизнь и показала, на что она способна, он окончательно убедился: его стремление постичь «магию» и её связь с загадками мира не прекратится. Никогда. Пока он не узнает столько, сколько посмеет узнать. Отовсюду и обо всём. Её присутствие при его армии было подобно вечному напоминанию, которое лишь углубляло его жажду — зов сирены, что звучал в его мыслях наяву и в снах. Он хотел, желал, грезил о том, чтобы узнать больше о «магии»… о самой природе этого мира. Было много причин, по которым он так щедро делился своими знаниями о Долгой Ночи и своих убеждениях. Масштабные, расчетливые цели: упрочить религиозную значимость своей династии; создать защиту против последователей Р’глора и их бога, если тот действительно существует; подготовить этот мир к встрече с общим врагом, чтобы объединить народы… Но были и малые, корыстные мотивы. Узнать больше о «магии», о других её проявлениях и, что важнее всего… Познать Истину этого мира. Или хотя бы понять, как начать её постигать. Именно эта жажда привела его сюда за несколько дней до штурма Толоса; она возобладала над благоразумным желанием дождаться конца освободительного похода. И это искушение было отчасти оправдано в тот миг, когда он вошел в этот шатер, взглянул на странный костер и пришел к первому из своих озарений. Теперь он понимал, что этот огонь был почти… нет, совершенно точно пропитан её жизненной силой, её сущностью, энергией… её душой. Он почувствовал это — огонь, заставленный принять иное обличье, иную концепцию. Сначала это было похоже на холодный ветерок, коснувшийся кожи; волоски на руках встали дыбом. Чувство усилилось, когда он попытался подчинить пламя костра своей воле: он ощутил сопротивление — знакомое, но иное. Подобное он испытывал лишь при манипуляциях с драконьим пламенем (вершиной очищения и разрушения) или при «привязке» новых свечей из драконьего стекла — процессе, требующем подчинения «пленного» огня внутри обсидиана и слияния его со своим собственным «Я». И сейчас, глядя на пламя, он осознавал: то, что он чувствует, до боли напоминает момент связывания стеклянных свечей со своей искрой… со своей душой. Второе и самое важное озарение пришло, когда она заговорила о «жизни» и «огне». Теперь он понимал свою «магию» яснее, чем когда-либо. Душа… вся магия берет начало в душе. Он и раньше догадывался (и небезосновательно, судя по его успехам), что в самом «Я» человека есть нечто, позволяющее менять окружающий мир. Магия не была в этом мире грубой, очевидной силой. Он воспринимал её как нечто едва уловимое — как хруст ветки в жутко тихом и темном лесу; нужно было прислушиваться, а главное — понимать, что означает этот звук. Эйгон верил, что для него и других, чье наследие было пропитано магией — Первых Людей, ройнаров, владык драконов, — в самой крови звучала «песнь предков», направляющая их «Я» к специфическим формам чародейства. Песнь предков, за которую пращуры заплатили свою цену жертвоприношениями на поколения вперед. Он знал, что люди этого мира… иные, нежели на Земле. Дело было не только в цвете глаз или странном генетическом доминировании. Он пришел к выводу, что люди прошлого приложили к этому руку или же сама магия позволила им создать эти «песни предков», закрепив в них даже внешние черты. Фиолетовые и золотые — не карие или янтарные, а истинно золотые — глаза не являются доминантными в природе. У Первых Людей этот дар кристаллизовался благодаря тому, что их предки как-то глубоко связали себя с землей, реками и камнями Вестероса. Эти предки поколениями сражались с Детьми Леса, которые пытались изгнать захватчиков — зайдя так далеко, что в отчаянии разбили Руку Дорна. Вероятно, люди тогда совершили некий магический подвиг, случайно или намеренно, позволивший им использовать зеленые сны и мощь фауны против Детей Леса. Или, быть может, Дети Леса сами научили их сплетать магию с землями Вестероса, чтобы сделать людей «похожими» на себя. Как бы то ни было, этот путь определил врожденные склонности Первых Людей. Эйгон не знал, когда жили Гарт Зеленоволосый или Дурран Богоборец — до или после Долгой Ночи, — да это и не имело значения. Но учитывая их легендарную важность для родословных, возникших после них (таких как Старки или Блэквуды), он верил, что именно они были источником того эха «песни предков», что наделило их потомков способностями варгов и древовидцев. Иначе почему необученные люди, дети, проявляли свою магию столь характерным, стойким и последовательным образом? Ройнары, как полагал Эйгон, обладали чем-то похожим: предок или предки в далеком прошлом оставили им в наследство магию воды, вплетенную в код крови. Он задумчиво посмотрел на пламя. Его собственные предки, валирийцы, тоже сделали что-то с собой, чтобы воплотить песнь предков в своей крови. Его собственный путь к этой песне начался с устойчивости к огню, и оттуда — медленно, год за годом — он пришел к пониманию природы огня в этом мире. Ему помогли мифы и символика из первой жизни, и так он осознал, как этим пользоваться. Манипулировать, направлять, лепить ту сущность, что живет в огне — насилие, разрушение, поглощение, очищение, обновление, — и заставлять её действовать согласно своей воле. Это давалось легко благодаря крови тех, кто называл вулканы Валирии своим домом, а драконов — братьями. Но теперь, после её слов о «частице огня», о том, что «жизнь есть огонь», а «огонь — это созидание» (идей, столь созвучных земным религиям), и чувствуя этот костер, несущий в себе её душу, он осознал: его знания были неполными. Он был слеп, упуская детали, находившиеся прямо перед глазами. Среди её тирады о жизни и огне в его сознании промелькнула простая мысль, превратившаяся в цепочку рассуждений, которая вспыхнула озарением… меняя всё. Меняя весь контекст. Её слова, этот костер, ход его мыслей — всё сложилось воедино, словно он наконец-то разглядел кору на деревьях в лесу, который раньше видел лишь как общую массу. Магия крови, заклинатели теней, Безликие с их мороком, некромантия… Всё это не укладывалось в его теорию «песен предков». Магия крови была слишком изменчивой, слишком доступной каждому, в то время как заклинание теней (судя по тому, что он знал о Мелисандре и немногих собранных текстах) требовало слишком больших жертв, чтобы быть врожденным даром. Первые Люди были привязаны к рекам, лесам и камню. Земля и Звери. Ройнары — к рекам и морям. Вода и Перемены. Валирийцы — к огню и кристаллу. Созидание и Разрушение. Природа, Стихия и Символизм. Магия крови была слишком абстрактной, сосредоточенной на понятии «Я», а не просто на крови, чтобы вписаться в теорию наследования. Безликие тоже требовали жертвы — принесения в жертву своего «Я». Некромантия же была манипуляцией чужими сущностями. Но если принять идею, что Душа является проводником магии, то механика процесса внезапно становилась стройной. Это больше не было просто «магией». Это был метафизический элемент, духовная субстанция, позволяющая Сознанию формировать реальность с помощью энергии, которая одновременно имманентна человеку и чужеродна («внешний мир») его «Я». Магия в широком смысле превращается в духовность в форме энергии, текущей сквозь всё сущее. А индивид способен обуздать «внутреннюю энергию», которая является частью его Личности, частью того, что составляет саму суть его бытия. Тогда «песни предков» становятся чем-то, что просто заложено в крови, дремлющим кристаллизованным наследием «духовных даров», связывающих потомка сквозь время с его пращурами и будущими поколениями. Наследием, готовым пробудиться, как только «Я» осознает свою силу. Магия крови становилась объяснимой через идею о том, что кровь — квинтэссенция «Я», связующее звено между Телом и Душой (духовной энергией), — использовалась для сотворения чар путем сакрального жертвоприношения малых «частиц» себя или иных сущностей. Жизнь и кровь отдавались, чтобы вызвать длительный духовный отклик, способный исказить физическую реальность. Ритуалистика лишь усиливала эффект: жрец или жрица, выступая проводником, силой черпали эту врожденную энергию и — сознательно или нет — направляли её во внешний мир. Проклятие Харренхолла, к примеру, могло быть лишь неосознанным проявлением этой энергии, обрекшим на несчастья любого, кто назовет замок Харрена Черного своим. Проклятие Гарина, вспыхнувшее после его мольбы к Матери-Ройне утопить драконьих владык, могло быть следствием того же механизма. Только здесь энергию направил не один человек, а сотни тысяч душ, ненавидевших Фригольд сильнее, чем они любили жизнь. Они превратили окрестности Горестей в вечную духовную «черную дыру», где серая хворь была не болезнью, а симптомом духовного разложения. Подобным же образом возникла и Красная Смерть Гогоссоса. А Безликие? Те, кто, по слухам, отрекается от собственного «Я» — величайшая жертва из возможных. Вероятно, они приносят в жертву ядро своей духовной энергии, чтобы манипулировать чужими душами. Возможно, их «лица» — это захваченные частицы чужой сущности, которые они носят вместо своей собственной. Механику некромантии он пока не понимал, а о заклинании теней имел лишь смутное представление (жертвоприношение «части» или «целого» ради охоты на тех, кто связан с этой сущностью кровью). Но общие принципы были ясны: манипуляция духовной энергией через символ и жертву. Обретение силы в этом контексте означало потребление энергии сверх того, на что человек способен от природы. Через жертву можно получить мощь, но она почти наверняка будет временной — если только не разгадать секрет древних, сумевших кристаллизовать «песни предков» в крови, чтобы их потомки могли управлять стихиями без саморазрушения. В противном случае такая сила меняет тебя фундаментально — как-то существо в Жабьем камне, что сотворило нечто непоправимое с самим собой. Сам Эйгон управлял пламенем иначе: он использовал то, что уже существовало, придавая форму огню, который понимал досконально. Он не истощал ни свою душу, ни чужие. Это было похоже на работу алхимиков над Диким огнем: использование ингредиентов (некоторые из которых, как он подозревал, обладали высокой духовной энергией) для запуска трансформации. Так же, вероятно, создавались и великие эликсиры, и странные алхимические составы. В этом… в этом был ключ. Обуздать силу — значит понять, как работает магия. Это новое видение мира идеально ложилось в общую картину. Оно объясняло и запертые души внутри Чардрев, и ту элдрическую жуть, что таилась в Жабьем камне. Всё сходилось. Всё. Сходилось. Он был как никогда близок к пониманию этого мира… Хотя мысль о том, что Мисарагорн — это «вторая половина его души», теперь обретала иной, почти буквальный смысл. Его дракон, давший ему волю к жизни еще до того, как он обрел смысл в Гейль, их детях и мечте об Эламаэрисе… И всё же, размышлял Эйгон, некоторые детали еще не встали на свои места. Интуиция подсказывала: здесь, этой ночью, его ждут новые озарения, как только он поймет, каким видит мир жрица сквозь пламя. Он вспомнил картины Каэрелла и возможности стеклянных свечей, с которыми он пока опасался работать слишком дерзко, не желая тревожить «внутренние огни». — Им бы больше подошло снести мне голову, — произнес принц Эйгон, вновь переводя внимание на Лесселу. В его словах прозвучало мрачное веселье — он-то знал, что огонь не причинит ему вреда. — Впрочем, вы правы. Будь я андалом, или будь мой народ андальским, подобное… лицемерие было бы невыносимым. Она улыбнулась. — Кажется, вы проявляете живой интерес к тем, кто разделяет ваше наследие. «Интерес, который станет еще глубже, когда я осознаю всю мощь «песни предков», звучащей в валирийцах», — подумал он. Ведь не только владыки драконов использовали магию в Валирии. Все легенды твердили, что Валирия пылала ярчайшим светом магического созидания среди темной ночи, какой бы ужасающей ни была природа этой магии. Были ли среди валирийцев особые линии крови, избравшие иной путь управления энергией? Возможно. А возможно, и нет. — Простое совпадение. Тем не менее, то, что ненавидят андалы, не всегда ненавидят Боги. Иначе почему магия существует? Чародейство, колдовство, как ни назови — оно присутствует в нашем мире. Это неоспоримо. Да… Это была величайшая тайна, которую он жаждал раскрыть. И, быть может, он найдет улики, когда отыщет Истину этого мира. Он уже неплохо понимал, что не является божественным. Существо на острове Жаб не было богом — лишь мерзким сгустком злобной энергии, сродни Белым Ходокам с Дальнего Севера. Запертые души детей и людей в вечных Чардревах тоже не были богами. Главный вопрос звучал так: Вся ли «божественность» такова? Лишь уродливые порождения магии или, как в случае с деревьями, мощный гештальт душ, который принимают за богов? Или же существуют истинные Боги? Сущности, имеющие цель и смысл, вплетенные в Порядок этого мира? Порядок, включающий в себя духовность и её влияние на физический план. Порядок, наделяющий народы «дарами» в виде тех самых «песен предков». И, что важнее всего, Порядок, в котором человечество — лишь пешки, ведомые по доске пророчеств? Само его появление в этом мире почти подтверждало: Бог существует. Будь то его собственный бог с Земли или боги этого мира и этой вселенной. Человек не перерождается в мире, который должен был быть вымыслом, без вмешательства чего-то, что стоит далеко за пределами человеческого понимания. И всё же он надеялся… надеялся, что нет никого, кто диктовал бы Порядок этому миру, ибо ни один из богов, за исключением, быть может, Семерых-Кто-Едины, не стоял горой за человечество. Если такие сущности, как Р’глор и большинство богов Эссоса, действительно существовали… то греческие, ассирийские или египетские боги показались бы добрыми и всепрощающими, как авраамический Бог, в сравнении с кровожадными небожителями этого мира. Он надеялся, что «Песнь Льда и Пламени» была не более чем пророчеством, навязанным существами, выдающими себя за богов, а не истинными Богами, которые принуждают мир к вечному циклу застоя и играют вселенной в своих корыстных интересах, борясь друг с другом и с человечеством… Если верно последнее… то какой смысл жить в таком мире? — Итак, — произнес Эйгон, вырывая себя из мрачных мыслей, чтобы не дать её зорким глазам заметить слабину. — Я не лицемер и не еретик своей веры. Ибо вера не скована той наследственной ненавистью к магии, которую питают андалы. Те, кто изгнал их из Эссоса, их родины, практиковали магию в полной мере… Он изобразил на лице гримасу отвращения и продолжил: — …и, стоит признать, самым гнусным образом. — Он небрежно махнул рукой. — Я читал «Семиконечную Звезду». Много раз. Там ни разу не сказано, что магия в ответе за зло в людских сердцах. Она предостерегает — это правда; она порицает — безусловно; но она никогда не называла саму магию злом. И это было правдой: упоминания о магии в «Семиконечной Звезде» были скудными, почти призрачными. Священное писание содержало эдикты, правила поведения, мифологию и доктрины, но редко касалось сути чародейства. А когда касалось — осуждало лишь поступки, предостерегая от ведьм и колдунов с дурными намерениями. Он задавался вопросом: не практиковала ли Вера в Семерых когда-то некие формы ритуальных жертвоприношений, как это делали и делают культы Эссоса? Иначе почему религия, которая якобы бежала от владык драконов, так мало говорит о ненависти к магии в своей главной книге? В «Семиконечной Звезде» встречались предания о явных жертвах. Например, о Людоре Благочестивом, который до изнеможения трудился в полях, чтобы спасти свою деревню от голода, и на последнем вздохе прошептал: «О Неведомый, внемли, я чую твой зов. Гляди, я улыбаюсь и ухожу с честью, служа своему народу. О, добрый Неведомый, возьми мою жизнь, пощади моих близких и будь доволен этим искуплением». История сопровождалась комментарием о том, что «перст Неведомого» не коснулся жителей деревни, в то время как другие, «нечестивые» селения поблизости были выкошены болезнями и голодом из-за недостатка веры. Он отогнал эти мысли и вновь сосредоточился. — Подобно мечу или кинжалу, именно рука и воля определяют судьбу, определяют всё. Магия ничем от них не отличается. С этими словами он посмотрел ей прямо в глаза, ожидая, когда она сдастся и уступит его желанию увидеть «пламя и свет Р’глора», почувствовать, каково это — воспринимать мир сквозь огонь. Зеленые сны, Драконьи сны, Стеклянные свечи, тронутое Душой Пламя… Старые Боги Вестероса, Старые Боги Валирии, Р’глор… Каждый из этих путей давал возможность взирать на мир сквозь само Время — в прошлое, настоящее, будущее и, возможно, за его пределы. Зеленовидение, Зеленые сны, Драконьи сны и Стеклянные свечи для него были закрыты. Частью по его собственному выбору, частью из-за отсутствия средств. Даже если в нем текла кровь Первых Людей, способная пробудить нужную «песнь предков», он бы не рискнул прибегнуть к Зеленовидению — более продвинутому и направленному методу. Его сведения были отрывочны, но он помнил достаточно из «Игры Престолов» и узнал достаточно в этой жизни, чтобы понять: Зеленовидение неразрывно связано с памятью и духовной мощью чардрев… А значит, он не смог бы ничего увидеть без согласия запертых в этих деревьях душ. У этих душ наверняка были свои планы — вроде той же «Песни Льда и Пламени». Скорее всего, именно они были источником той неприязни, что он ощутил много лет назад. Насколько он знал, они могли подсунуть ему ложные видения, которые сами же и воплотили бы в реальность. Ведь древовидцы, подобные Брану или Трехглазому Ворону, были способны захватывать разум людей, неся смерть и страдания. Стеклянные свечи тоже оставляли желать лучшего. Привязать их к себе — это предел того, на что он был готов пойти. Он знал, что другие свечи наверняка находятся в руках чародеев, способных использовать их для шпионажа и влияния на чужой разум… И кто знает, не следят ли они за ним прямо сейчас. Пытаться узреть будущее или прошлое через эти артефакты, не зная, какой силе ты себя подставляешь, было верхом безрассудства. Особенно учитывая, насколько ограниченным было его понимание духовной энергии и возможностей других. А Драконьи сны… ими он не мог управлять. Да и, скорее всего, не был ими одарен. Великая жалость, ведь это был бы самый предпочтительный способ познать Истину — через силу, принадлежащую ему по праву рождения, а не через «заемную мощь», коей ему казалось Зеленовидение. Оставалось Пламя. Он считал огонь фундаментальной стихией мира, одной из шестеренок вселенной, несущей в себе духовный символизм созидания и разрушения. Это было нечто иное, и именно в этом методе он видел наибольшие шансы на успех в постижении Истины. Огонь мог дать ответы на множество вопросов за один-единственный удачный сеанс. Если боги — лишь элдрические твари, притворяющиеся высшими силами (такие как Р’глор, который вполне мог быть одной из них), то сама среда, через которую воспринимается мир, должна быть свободна. Он не верил, что эти сущности могут полностью контролировать то, что Увидит провидец… не могут контролировать духовную энергию, текущую сквозь всё сущее. Шестеренки вселенной не могут быть узурпированы людьми или иными разумными существами, изменившими свою природу через магию. Это всё равно как если бы огонь внезапно изменил свою суть и стал влажным. Или, что более точно, как если бы бактерия с помощью духовной энергии превратила себя в человека. Это в корне противоречило понятию Божественности и Порядка. Духовная энергия — при всей её мощи, при всем том, что она сотворила с Гогоссосом, Белыми Ходоками, императорами Золотой Империи Зари или чудовищными обитателями К’Дата, — никакая жертва, никакая узурпация энергии не должна быть способна изменить ход самих основ физической реальности настолько, чтобы позволить кому-то вознестись в ранг истинного Бога. Всё это означало бы, что Свобода Воли существует; что такие понятия, как Судьба, не зависят от капризов богов — пусть даже элдрические артефакты вроде Жабьего камня или плененные души в деревьях делают путь невероятно трудным. Это означало бы, что у мира есть надежда на прогресс и развитие в будущем, вместо того чтобы оставаться запертым в вечном «сейчас». Если бы Боги существовали… Если бы боги Эссоса были реальны… Тяжелое молчание затянулось. Их взгляды сцепились, и мысли Эйгона обо всем, что он осознал, отступили. Он лишь надеялся, он желал всей своей волей, чтобы она не стала противиться его квесту… его одержимости доказать, что надежда на этот мир оправдана. Наконец, спустя мучительно долгие мгновения, она отвела взгляд и посмотрела на пламя. Огонь вспыхнул ярче, словно отражая его внутренний триумф. Он наблюдал за ней пристально, не мигая. Жрица подняла руки; волоски на его теле встали дыбом, реагируя на сдвиг «магии», духовной энергии в комнате. Она пробормотала что-то слишком тихо, чтобы он мог расслышать. У него не было времени гадать, какое слово послужило ключом к заклятию. Языки пламени, казалось, стали гуще, хотя внешне не изменились. «Сейчас», — подумал он, концентрируя всё свое существо, всё свое «Я», всю свою Сущность и духовную энергию, саму свою душу в этом пламени. Он вообразил, как втягивает себя в тот эффект, что создала Лессела. К его удивлению — и в то же время закономерно — красные и желтые цвета пламени померкли. Он ощутил рывок, потянувший само его естество. Словно занавес сорвали в сторону: всполохи огня разлетелись, обнажая формы, которые начали сплавляться в видения. Он увидел очертания рычащих драконов: красный, змееподобный, возвышался над ним; черный поднимал свою массивную голову от земли. Он видел крыс с горящими зеленым пламенем глазами, кусающих драконьи хвосты и брюха. Он видел всё больше и больше, но это его не интересовало. Ему было плевать на будущее. Или настоящее. Или прошлое. Всё, что он видел, всё, за что цеплялось зрение, было лишь видениями, относящимися лично к нему, к его базовым желаниям, ко всему, что было связано с ним духовно — сейчас или в грядущем. Он верил и теоретизировал, что видения можно воспринимать только через контекст: будь они смутными и символичными или прямыми и буквальными, они всегда связаны с тобой. Иначе ты бы их не увидел. Даже видения чего-то на краю света напрямую касаются тебя, потому что именно ты отправишься туда в будущем. И именно поэтому он верил, что сможет заглянуть дальше видений, за пределы рек событий, привязанных к физическому миру. Таково было его желание, его сокровенная страсть. «Это не то, зачем я здесь», — подумал он яростно, властно, приказывая самому себе. Он кристаллизовал всё, чем был, всё, чем владел — волю, решимость, отчаяние и нужду — в один острый, как кончик меча, фокус, сосредоточенный на единственном монументальном вопросе… Какова природа этого мира… в чем Истина существования… ПОКАЖИ МНЕ. Эти слова были выкрикнуты, затребованы всей полнотой его «Я», его Души. Он давил и пробивался всем своим существом, пока не почувствовал, что теряет сознание. Шатер, огонь и Лессела растворились в черноте, в… ничто. Всё его естество охватило чувство, которое он мог описать лишь как невесомое прикосновение — оно миновало доспехи, рубаху, кожу и плоть, потянув напрямую за то, что делало его самим собой. Тяга становилась всё сильнее и сильнее. Чернота и небытие рассеялись с внезапностью, которую он не успел зафиксировать — как невозможно заметить миг, когда щелчок выключателя превращает тьму в свет. Мир пустоты, в который его вытянуло, превратился в то, что предстало перед ним… то, где он оказался. И это лишило его дыхания. Повсюду вокруг него, во всем, что он чувствовал и видел, была серая мгла, пронзенная столпами и копьями синего, красного, черного и множества других цветов. Калейдоскоп красок, столпы и пики, которые кричали о том, что станут его погибелью, посмей он к ним прикоснуться. Он в панике огляделся. Воздух, прежде бесцветный и неощутимый, теперь стал темно-серым, вязким; он лип к коже, как слизь. Его глаза расширились от ужаса и благоговения, пронизывающих до костей. Он не мог пошевелиться, мог лишь дергаться в судорожной панике — руки и ноги казались менее плотными, чем он помнил. Он был заперт на месте, превращен в свидетеля. И он свидетельствовал. Его панически ищущий взгляд узрел глубины — бездонные бездны, заставлявшие верить, что они переживут гибель вселенной. Бесчисленные колонны и ряды канделябров бесконечных цветов всех мыслимых оттенков плавились, стремясь вверх; свет и цвет превратились в физические реки вечности. В поисках спасения он задрал голову к небесам, ища путь к бегству, но увидел лишь небо, которое казалось бесконечным, уходящим в никуда. Безграничные цвета свисали нитями с бесконечного потолка небосвода, одновременно существуя по отдельности и будучи вплетенными в саму ткань этого места. Это сводило его с ума. Сплетения волокон цвета, света и тьмы, ярких и тусклых, концентрировались в фиброзные океаны черных дыр, разрывались и вновь переплетались в канаты яростно-красных бархатных копий размером с галактику. Они распадались на атомы и реформировались в шарообразные вселенные из льна. Созидание отменялось и вершилось вновь бесконечно. Рябь безбрежных цветов, содержащих в себе субстанцию всего, что есть, было и будет, завязывалась узлами и распускалась, лишь чтобы принять форму непостижимых шелковых торов, чья поверхность колыхалась, подобно водам рек и озер. Этому не было числа. Без счета, без счета, без счета. Бесчисленные акты распада и воссоединения реальности. Искажение всего сущего манифестировалось в небесах, перекраиваясь и уничтожаясь вне времени. И хотя он был на грани безумия от увиденного, он инстинктивно понимал: ему посчастливилось узреть лишь малую, бесконечно малую кроху того, что происходило на самом деле. Казалось, он исчерпал всю волю, всё желание, что в нем оставалось, лишь бы отвести взгляд от лика безумия. Это усилие оставило его опустошенным и слабым. Он отчаянно искал глазами хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не кануть в бездну этого места. Он посмотрел вправо, затем влево. Несмотря на все попытки, он смог сфокусироваться лишь на одном участке этого пространства неподалеку от себя. Там он увидел искаженные, перекрученные и злокачественные копья проявленного цвета неизвестного происхождения, смысла или качества. Они двигались к целям, лежащим в бесконечности, которые он не мог и не хотел видеть, и— Его руки с трудом потянулись к груди; тело оказалось зажато в чем-то, что он мог описать лишь как паутину сокрушительной гравитации. Кожа одновременно источала жар и холод, и он чувствовал — как бы сильно ни желал обратного — что некие объекты, некие сущности взирают на него. Давящая тяжесть казалась воплощением не поддающейся расшифровке массы эмоций, которые, сливаясь воедино, излучали бездонный голод, жаждущий сжать его в легко усвояемую песчинку. Зрение пульсировало, мечась между абсолютной чернотой ничто и вселенной безумия. Но в этой пульсации он видел… больше. Он видел — и чувствовал — невозможное. Он видит самого себя: на лице застыла ухмылка, а на голову нахлобучена матросская шляпа — старая кожаная вещь, вся в дырах и порезах. Он стоит подле заросших джунглями руин в окружении знакомых и незнакомых лиц. Чувства радости и чуда мешались с настороженностью и пронзительным ощущением того, что чего-то не хватает — это осознание ударило в самое его Существо. Он видит себя надзирающим за строительством в скалистых землях; он улыбается рядом с Гейль, и волны кипящего удовлетворения, счастья, тревоги и гнева проходят сквозь него. Он видит всё больше и больше невозможностей, чувствует их все: вот он верхом на Мисарагоре, пока Караксес сжигает корабли; вот он сидит на Железном Троне среди трупов… Снова и снова он видит и чувствует это, и пытается, отчаянно пытается вырваться из плена этих незваных призраков. Эйгон не знал, сколько вариантов судьбы он засвидетельствовал и как долго это длилось. Его Существо ощутило облегчение лишь спустя вечность. Пульсация продолжалась. В те моменты, когда он вновь видел серое море реальности безумия, он замечал нити смятенного физического света, обвивающие его лодыжки. Они ползли вверх по телу, точно безумные кольчатые черви. Но это было не самое худшее. Вдалеке, на непостижимом расстоянии, он почуял орды черных капель. Они мерцали, то появляясь, то исчезая, и неслись прямо к нему. Капли разрастались в шары размером с таран, увеличиваясь до масштабов планет. Всё нутро Эйгона содрогнулось от исходящего от них тлена, гнили и злобы. Он знал: если эти вещи настигнут его, он умрет. Но он не мог зацикливаться на этом, как и на тварях, вьющихся по его телу. Ибо всё его зрение заполнили шесть пар самоцветов размером с миры. Нефрит. Турмалин. Оникс. Топаз. Опал. Аметист. Это мгновение могло длиться бесконечность или долю секунды, но когда он почувствовал их — объекты, исказившие гравитацию до полной невесомости, — они выжгли след в его Сущности. Он не понимал, что это и зачем они здесь. Единственное, что он осознал перед тем, как снова оказаться перед мерцающим костром (аметисты погасли последними), было… ПРОЧЬ. Дыхание было прерывистым, сердце колотилось со скоростью миллион миль в минуту. Усталость пропитывала кости, хотя глаза бодрствовали, как в полдень. Он смотрел на костер, всё еще тронутый силой его души, с неверием, трепетом и ужасом. «Что это, черт возьми, было?..» — единственная мысль, на которую он был способен. Тело было напряжено, как натянутая струна, готовое выпрыгнуть из собственной кожи при малейшем шорохе, несмотря на навалившееся истощение. — Вы что-то видели. — Ему стоило огромных усилий подавить непроизвольное движение руки к кинжалу из валирийской стали при звуках голоса Красной жрицы. Он повернулся к ней, всё еще держа её в поле зрения лишь краем глаза — глубинный ужас требовал осторожности. Она казалась… иной, чем он помнил, но он отбросил эту мысль. — Я ничего не ви… Ужас, который едва начал стихать, вернулся с новой силой, а вместе с ним — чувство опасности, заставившее тело действовать прежде, чем мозг успел оформить мысль. За миг до того, как комнату заполнила разлагающаяся тьма, его рука метнулась к кинжалу на поясе. В миг, когда мерцающее пламя обратилось в пляшущую черноту с завесами маслянистого тлена, его пальцы сомкнулись на рукояти. В миг, когда из этой гнили потянулись костлявые черные пальцы, различимые даже в удушающем мраке, он выхватил клинок и выверенным дуговым движением полоснул перед собой, едва не дав распаду коснуться себя. Правой рукой он уперся в плоское лезвие кинжала, сдерживая напор. — ЛЕССЕЛА! ОБСИДИАНОВЫЙ КИНЖАЛ! У МЕНЯ НА ПОЯСЕ! ЖИВО! — проревел он инстинктивно, не отрывая взгляда от маски гнилостной скверны перед собой. Он игнорировал мертвенный холод и пустоту, исходящую от твари и её ликов, упираясь левой ногой в пол и пытаясь подняться. — #%#%~%%%~! Хотя он не понимал ни слова из того, что изрыгнуло существо, он чувствовал намерение. Голод. Жажду его плоти и его Души. Всё, что он мог — и что заставлял себя делать, — это стоять. Стоять, хотя казалось, будто он пытается сдвинуть гору, настолько сильны были эти мертвые пальцы. Он не знал, сколько времени потребовалось Лесселе, чтобы выхватить обсидиановый кинжал — оружие, которое он носил лишь на случай встречи с тенью-убийцей, — но он почувствовал этот момент. С мрачной решимостью он вложил все силы в рывок, толкая тварь от себя. Секунду спустя, когда он наконец твердо встал на обе ноги, а руки уже были готовы подогнуться, он ощутил, как Лессела отсекла одну из конечностей существа. Давящая мощь мгновенно уменьшилась вдвое. Он действовал стремительно. Снова толчок, на этот раз вверх. Резким движением он высвободил свой клинок и нанес колющий удар прямо в маску твари, державшей его страх в своих когтях. Ужасающие, почти разрывающие перепонки крики, которые издала тварь, вернули ему ясность сознания. Он вырвал кинжал из тела существа, кожей ощущая то самое знакомое зловоние гнили и распада, что недавно коснулось его души. Эйгон взял себя в руки, сублимируя ужас в ярость. Двигаясь уже осознанно — теперь он понимал, что в шатре полно людей, — он снова атаковал, и лезвие кинжала глубоко ушло в самую середину туловища врага. «Слишком поздно», — мелькнуло в голове, когда он попытался уклониться от занесенной конечности. Рука с пальцами-косами свистнула в воздухе, целясь ему в шею. Удар не достиг цели, но лишь едва. Он почувствовал, как сочащиеся слизью отростки, заменявшие твари пальцы, рванули его по лицу, когда он отпрянул назад. Гнилые когти впились в правую сторону лица, вырывая кусок плоти и лишая его половины зрения. Вспышка дикой, электрической боли пронзила голову, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что он ощутил, когда эти пальцы пробили его доспех и вошли в тело. На миг ему показалось, что это конец. Но когда существо издало предсмертный хрип и тьма, порожденная им, начала рассеиваться, Эйгон понял: что-то не так. Что-то было глубоко, в корне неправильно. Боль, которую он чувствовал, была за пределами физической. Это не была просто рана, способная убить плоть. Нет, он чувствовал, будто ранено само его естество. Словно изувечена была его душа. Он услышал звон выходящих из ножен клинков и, собрав остатки воли, выкрикнул: — Нет! Его голос перекрыл затихающие вопли твари. Это стоило ему титанических усилий; казалось, кровь в жилах закипела и готова была прорвать сосуды от давления. Эйгон коснулся лица. В тусклом свете шатра он почти ничего не видел поврежденным глазом, но осязал достаточно: липкая грязь мешалась с его кровью… Скверна и порочность, ставшие гнилостной мазутой. Он не знал, откуда пришло это знание — инстинкт ли, интуиция или нечто иное, — но он точно понимал: этот прощальный дар существа, этот яд, отравляет и тело, и разум. Он умирал. Он умирал. Нужно было что-то сделать. Избавиться от этого. Очи… Очищение. Ему нужно очиститься. Выжечь заразу. Ему нужен Мисарагорн. Его агония, отчаяние и воля хлынули через узы к Мисарагорну; он почувствовал ответную тревогу дракона. «Я знаю… брат… дела плохи», — подумал Эйгон. Его била тошнотворная дрожь, зрение затуманилось. Мир поплыл: потеря глаза, потеря крови, боль и яд вытягивали из него жизнь. Вокруг послышались вздохи — вздохи ужаса. Перед ним, из-за него, из-за того, что случилось. Края зрения застилала чернота, распадающаяся на звенящие пятна. — Не трогать… Она… она помогла. Он не узнал собственного голоса — хриплого, старческого. Чьи-то руки подхватили его, не давая упасть, и это немного уняло пульсирующую боль. — Она помогла мне. Не… не причиняйте ей вреда. Руки, державшие его, сжались крепче. Сквозь пелену он увидел искаженное мукой лицо сира Рэйвора. — Мой принц, берегите силы! Если бы Эйгон не был так истерзан болью, он бы слабо улыбнулся панике в голосе этого рыцаря — человека лет двадцати пяти, который последовал за ним еще с Драконьего Камня. — Сир Джон! Зови целителя! Живо! — требовал, почти умолял сир Рэйвор. Эйгон двинулся вперед, поддерживаемый людьми. Прежде чем он успел потребовать, чтобы его отвели к дракону, заговорила Лессела. — Они не помогут. — Что ты несешь, ведьма! — рявкнул кто-то, но Эйгону было плевать. Он собрал последние крохи сил: — Она… она права. — Он споткнулся, толкая своих людей вперед, заставляя их нести себя. — Тут… тут они бессильны. Мне нужен… нужен Мисарагорн… помогите… Слова давались с трудом, каждая фраза была битвой. Он рванул на себе доспех. Руки казались неподъемными, словно к ним привязали чугунные щиты. Усталость валила с ног, но он не мог сдаться. Не сейчас. Не пока не добрался до Мисарагорна. — Снимите… с меня… доспех… — простонал он. Это было похоже скорее на молитву, чем на приказ. Его люди, верные и преданные, поняли всё без слов. Они вели его из шатра, на ходу срывая пластины брони. «Я не заслуживаю их верности…» — подумал он, чувствуя, как развязываются узлы и ремни, как сталь падает на землю, пока он идет под открытым небом. «Гейль… прости меня…» Тоска захлестнула его, когда он ощутил приближение Мисарагорна. Тревога дракона сменилась жгучим беспокойством. Тьма в глазах становилась всё гуще, всё дольше. У него почти не осталось сил. Почти не осталось времени. — Мисарагорн… к нему… Мисарагорн… — Да, да, мой принц, — отвечали сир Рэйвор и остальные. В их голосах он слышал страх и безысходность, пока они вели его к пышущему жаром силуэту дракона. «Ну и зрелище я, должно быть, представляю», — подумал он, не сводя взгляда с брата. Каждый шаг приближал их друг к другу. Провалы в забытье становились всё длиннее, даже когда Мисарагорн вырос перед ним во всей своей исполинской мощи. Поняв, что доспехов на нем больше нет, а кольчуга снята, Эйгон в последний раз обратился к своим людям: — Уходите… Мисарагорн… он спасет меня… — слова были тише шепота. — Мой принц… Эйгон шевельнул руками — без веса стали это было чуть легче. Ровно настолько, чтобы подать знак. — Уходите… — прохрипел он. Люди отпустили его. Он продолжал идти сам, покачиваясь, зрение вспыхивало и гасло. Яд в крови, яд, впившийся в душу, казалось, пропитал каждую пору его существа. Лишь связь с Мисарагорном удерживала его от окончательного падения в бездну. Эйгон пошатнулся. Потребовалось всё мужество, чтобы не рухнуть и не поцеловать коленями сухую землю. «Я уже близко…» Он не знал, говорит ли он о смерти или о спасении. Возможно, о том и другом сразу. Он поднял голову, видя сквозь марево тьмы и света распахнутую пасть Мисарагорна и слыша низкое, полное боли рычание своего брата. У Эйгона не осталось слов. Стоять прямо — это всё, на что он был способен. Он вложил в их связь всё, что чувствовал, всё, во что верил. Спаси меня, брат. Омой меня своим очищающим пламенем. Выжги эту скверну. Ты спасешь меня, ты сможешь, ведь ты — часть меня. Ты и есть я. Он изливал свою веру, свою душу в дракона, который понимал его лучше всех в этом мире. В свою вторую половину. Из пасти дракона вырвался скорбный звук, полный печали и неуверенности. Эйгону удалось выдавить улыбку — улыбку, пробившуюся сквозь агонию; улыбку, которая говорила о его вере, о знании того, что Мисарагорн спасет его. Всё это он транслировал через их ментальную связь. Он не знал, сколько времени прошло, но в тот миг, когда он ощутил со стороны своей «второй половины» решимость и непреклонную, яростную волю, Эйгон почувствовал облегчение — словно открылся предохранительный клапан. Это заставило его поверить до самых глубин своей истерзанной души… «Я выживу, чтобы сдержать обещание, данное Гейль». — Дракарис… — прошептал Эйгон сорванным голосом, его тело покачивалось из стороны в сторону. Мгновение спустя его поглотило сине-белое пламя. Оно казалось белее и пронзительнее любого огня Мисарагорна, что он видел прежде. Пламя впилось в его обнаженное тело — металл, ткань и гниль были мгновенно обращены в атомы, стерты из бытия. Огонь проникал всё глубже, минуя плоть и кости. Эйгон чувствовал, как само его Существо омывается драконьим пламенем, очищающим пожаром, который просачивался сквозь две вертикальные раны на его Душе. Эйгон закричал всем своим существом. Боль, подобная той сокрушительной гравитации, терзала его; казалось, кожа, мышцы и кости были разорваны и вновь насильно слеплены воедино, точно глина. В его сознании господствовала лишь одна мысль, одно желание, подпитанное надеждой, которую он черпал из связи с Мисарагорном… ИСЦЕЛИ. Эйгон потерялся в этой боли, растворился в единственном желании. Его тело, его Сущность казались горячее всего, что есть во вселенной. Когда боль начала затмевать сознание, Эйгон провалился в черноту, окруженную океаном сине-белого пламени. … … … Его глаз открылся. Резкий вдох наполнил приоткрытый рот. Ослепительный свет ударил в зрение; он моргал снова и снова, пока сияние не уступило место силуэту потолка шатра. «Я жив…?» Эйгон услышал рычание поблизости и почувствовал Мисарагорна через их узы — связь казалась крепче, чем когда-либо. Радость, ликование и глубокое облегчение передались ему от дракона, и Эйгон улыбнулся, вновь прикрыв глаз. «Я жив…» — Мой принц…! — услышал он радостный возглас, за которым последовал лязг металла. Звуки становились громче: двое мужчин поспешно приближались к нему. — Иди, сообщи командирам, что принц очнулся! — приказал один из них, судя по всему, третьему, чьи шаги быстро удалялись. Эйгон открыл глаз и слегка поморщился от скованности во всем теле. Он повернул голову: рядом с кроватью стояли чаши с водой, какой-то бульон и молитвенник «Семиконечная Звезда». В ногах стоял ночной горшок. Он причмокнул, чувствуя, что его поили и кормили, пока он был в беспамятстве. «Слава богам за верных людей», — подумал он, продолжая осматриваться. Он находился в небольшом шатре, поставленном на скорую руку. Наконец он перевел взгляд на подошедших — это были сир Рэйвор и сир Адриан. Эйгон удивленно моргнул, всматриваясь в них… и видя нечто большее. Трудно было описать это словами. Вокруг них, внутри них, было нечто вроде ореола. «Неужели… неужели я вижу их духовную энергию?» У него не было времени размышлять об этом: рыцари пали на колени перед его ложем из перьев. — Вы очнулись! — голос сира Адриана дрожал от облегчения и благоговения. На лице сира Рэйвора читалось то же самое, но Эйгону казалось, что он видит в его взгляде нечто еще… обожание… трепет, напоминающий взгляды освобожденных рабов в Заливе Свободы. — Вы действительно очнулись…! — на этот раз в его голосе прозвучало ощутимое потрясение. Эйгон приподнялся на локтях, и именно тогда увидел свою обнаженную грудь. Два шрама шириной в палец тянулись от ключиц до самого низа грудной клетки. Они выглядели старыми, будто полученными много лет назад. Эйгон коснулся правой стороны лица. Шрамы шли от брови до верхней части скулы; под кожей он прощупал борозды, оставленные на кости. Его пальцы коснулись места, где раньше был изумрудный глаз, унаследованный от матери, — там была лишь зарубцевавшаяся ткань. Рука скользнула ниже, к челюсти — там он нащупал еще два шрама, гладкие островки кожи среди щетины. И там тоже ощущались выемки на челюстной кости, пусть и менее глубокие. — У вас есть зеркало? — спросил Эйгон. Внутри росла тревога: как долго он пробыл в беспамятстве? Эти раны, эти шрамы… не могли же пройти годы? «Гейль… мои дети…» — волна печали и вины захлестнула его. Единственное, что удерживало его от отчаяния, — его тело не выглядело истощенным. Грудь и руки были такими же крепкими, какими он их помнил. Слабое утешение. Он знал, что обычные правила в этом мире не действуют, а на него они не распространяются и подавно. — Принеси зеркало нашему принцу, — велел сир Рэйвор сиру Адриану. Тот быстро вскочил на ноги и поклонился Эйгону с тем же благоговейным, потрясенным лицом. Он помедлил мгновение, снова поклонился и поспешно вышел. Эйгон попытался встать, но сир Рэйвор тут же вмешался. — Прошу вас, мой принц, позвольте мне помочь. — Он подхватил Эйгона под руку и помог ему сесть. Скованность в теле ощущалась сильнее, особенно в груди. На нем были лишь порты. Он поднял одну ногу, глядя на икры — мышцы были в порядке. «Равновесие сбито…» — Сколько времени прошло? — наконец задал он вопрос, которого боялся больше всего. Он опустил ноги на землю и посмотрел на сира Рэйвора, который выглядел еще более преданным, если это вообще было возможно. — Неделя, мой принц. Семь долгих дней, — тихо ответил рыцарь. — Некоторые думали, что вы уже не проснетесь. Судя по лицу Рэйвора, по шквалу эмоций в его глазах, он очень многое недоговаривал. Эйгон услышал движение снаружи шатра. Шум множества шагов. Разброд в армии, дезертирство, бог весть что еще могло случиться, пока он… восстанавливался. Со всеми этими проблемами ему еще только предстояло разобраться. Эйгон отстранился от сира Рэйвора, пытаясь размять затекшее тело; левым глазом он уловил тусклый свет, пробивавшийся сквозь полог шатра. Несмотря на всё, он испытал облегчение: прошло всего семь дней. «Прошло семь дней, но эти шрамы выглядят так, будто им семь лет…» — он мучительно пытался понять, как это возможно. Единственное объяснение, которое пришло на ум: в своем отчаянном желании выжить он совершил непреднамеренный акт жертвоприношения. Возможно, он использовал собственную духовную энергию, чтобы ускорить исцеление ран — особенно той, на груди, которая, судя по глубине рубца, доходила до самой кости. «Чего бы мне ни стоила эта жертва, она того стоила. Я сдержал обещание, данное Гейль и детям», — твердо решил Эйгон. — Но я верил, мой принц, — с глубоким убеждением произнес сир Рэйвор. Эйгон в это время ощупывал шрамы на груди, ведя пальцами по контурам сросшейся кожи. Он замер, когда полог шатра откинулся, пропуская одного из его лекарей, Йорена. Вокруг тела Йорена тоже мерцал ореол; лекарь застыл, уставившись на принца в полном неверии. Эйгона это почти позабавило. «Я понимаю твои чувства… Моя догадка о том, что Мисарагорн выжжет яд, была безумной авантюрой, шансом один на миллион…» — Вы очнулись, — выдохнул шокированный Йорен. Эйгон догадался, что тот на самом деле хотел сказать: «Вы живы». Йорен всегда отличался критическим складом ума; должно быть, ему было трудно примирить выживание принца со здравым смыслом. — И восстанет он на Седьмой день… Эйгон резко повернул голову к сиру Рэйвору. Тот улыбался с благоговением, не подозревая, какой шок вызвали его слова у принца. — Я верил, что вы очнетесь, мой принц. Как и многие наши люди. Именно тогда Эйгон заметил в его глазах тот самый блеск, ту самую фанатичную любовь, которую видел у Лесселы. «О, проклятье…» — Эйгон почувствовал глухое раздражение вперемежку с обреченностью. Он не сумел скрыть гримасу. «Надо было проснуться днем раньше или днем позже», — простонал он про себя, поспешно возвращая лицу бесстрастное выражение. Он глянул на Йорена: тот, хоть и не был так фанатичен, как Рэйвор, всё же стоял как громом пораженный при виде «чудесного» выздоровления. «Они теперь все будут такими… верно?» Учитывая всё, что он узнал о природе этого мира — о вещах, которые он до конца не понимал, — а также сорванную кампанию, пропущенный разговор с Гейль, эти странные ореолы и прочее… меньше всего ему сейчас хотелось иметь дело с религиозным безумием. К несчастью, выбора у него, похоже, не было. «Черт… что ж… назвался груздем — полезай в кузов», — подумал он. Учитывая всё то вранье, которое он нагромоздил раньше, это станет лишь еще одной стрелой в его колчане «святости» и веры Эламаэри. — Красная жрица еще жива? — спросил Эйгон, направляясь к выходу из шатра. Он прошел мимо всё еще остолбеневшего Йорена, похлопав его по плечу — этот жест, казалось, вывел лекаря из транса. Эйгон не был уверен, что она уцелела. Насколько он помнил, его люди были в волоске от того, чтобы убить её. Он сказал им тогда всё, что мог, но гарантировало ли это её жизнь?.. — Э-э… она жива, мой принц, — в голосе сира Рэйвора послышалась неохота. Видимо, Красной жрице пришлось несладко. Но по крайней мере она дышит. Это… хорошо. — Пусть её приведут ко мне позже. Я желаю с ней поговорить. Ему нужно будет придумать, что ей сказать. Придется лгать, конечно, подмешивая ровно столько правды, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. Впрочем, придумывать истории ему было не привыкать. Эйгон откинул полог шатра и прищурился, защищая глаз от яркого дневного света. Послышались вздохи и многоголосый шепот: «Мой принц!». Он перевел взгляд на людей — около сотни его рыцарей окружали шатер, и от каждого исходило то же тусклое сияние. Кто-то уже упал на колени, другие поспешно приближались. Их шепот мгновенно перерос в неистовые крики, в которых слышалось: «Эйгон Благословенный!», «Эйгон Неопалимый!», «Эйгон, Избранник Богов!». Это были не просто приветствия — это были молитвы, ликование, поклонение… «Да… я влип окончательно», — мрачно констатировал Эйгон. Вдалеке он увидел всадников, скачущих к ним из главного лагеря. Он взглянул направо, на источник ослепительного света — Мисарагорна, который, казалось, ждал только его. Эйгон снова повернулся к людям и поднял руку. Крики и шум оборвались мгновенно. Он почти физически ощущал их напряженное ожидание. «Придется повторить это позже…» — отстраненно подумал он, вспомнив о тысячах солдат, ждущих его в основном лагере. — ВОИНЫ! — громко произнес Эйгон. Горло саднило. Он не мог кричать так, как раньше — по крайней мере, пока. — Воины, — повторил он, на этот раз громко, но более доверительно, без того пафоса, который обычно использовал для поднятия боевого духа в Заливе Свободы. — Я поговорю со всеми вами на исходе дня, вместе с остальным нашим народом, — провозгласил он, глядя на солнце. До полудня оставалось несколько часов — достаточно, чтобы войти в курс дел, осмыслить произошедшее и вернуть кампанию в прежнее русло. — Но знайте, люди Эламаэрис… знайте, что вы, те, кто охранял мой покой, пока я восстанавливал силы, те, кто защищал меня — ваша верность и преданность неоценимы. — Эйгон кивнул, и на его лице промелькнула суровая улыбка. — Примите мою благодарность. Он слегка склонил голову перед ними. Он не знал, какой хаос породило его безрассудство, его жажда Истины… какой ценой это обошлось его людям. Он нес за них ответственность и подвел их. То, что они охраняли его достаточно долго, чтобы он мог проснуться… Он сделает всё возможное, чтобы отплатить за их верность своей собственной. Люди разразились приветственными криками, скандируя его имя и все те эпитеты, которыми они его наградили. Эйгон же пошел прочь от них, направляясь к Мисарагорну. Источник обжигающего света находился менее чем в ста шагах от шатра; низкое рычание дракона, похожее на довольное урчание, вызвало на лице принца широкую улыбку. Когда он подошел, Мисарагорн ткнулся чешуйчатой мордой ему в грудь — ощущение было грубым из-за твердости чешуи. Эйгон прижался лбом к его носу и закрыл глаз, давая волю захлестнувшим его чувствам. — Спасибо, Мисарагорн. Спасибо, брат, — голос Эйгона дрогнул, он обхватил морду дракона ладонями. Без Мисарагорна Эйгон был бы мертв. Без него он не сдержал бы обещания, данного Гейль. Без него… Мисарагорн издал рокочущий звук, напомнивший Эйгону тревожное поскуливание пса; в нем слышались страх и мука. У Эйгона на глаза навернулись слезы. — Прости… я больше не буду так рисковать. — Дракон вновь толкнул его в грудь, через их связь передалась волна гневного рычания. Эйгон слабо улыбнулся. — Обещаю… не буду… — Улыбка стала чуть шире. — По крайней мере, не буду делать этого без тебя. Он негромко рассмеялся, почувствовав исходящее от Мисарагорна удовлетворение. — Спасибо… брат… — еще раз прошептал он, крепче сжимая пальцы на чешуе. Вскоре идиллия была прервана: прибыл отряд всадников, среди которых были сир Утрик, сир Эйтан, сир Галаэнис и сир Тритас. Было… несколько неловко видеть, как взрослые, закаленные воины едва сдерживают слезы при виде него. А внезапное объятие сира Галаэниса — рыцарь едва не разрыдался у него на плече — было еще более неловким, хотя в глубине души Эйгона согрело то, насколько он им дорог. Как выяснилось в ходе доклада, они были не единственными, кто переживал. Весть о его выздоровлении уже разлетелась по главному лагерю. Сиру Маэрро и Рейгару пришлось приложить немало усилий, чтобы солдаты не нарушили приказ, пытаясь лично увидеть Эйгона. Впрочем, его больше интересовало то, что произошло за эти семь дней. И то, что он услышал, было мрачным. Командиры доложили: по армии ползут слухи о «демоне» — лучшего слова для той твари и не подберешь, — который напал на него. Стражники, видевшие мельком это порождение скверны, во красках расписали его ужас. Также шептались, что Эйгон был смертельно ранен и заживо сожжен Мисарагорном, но вышел из пламени невредимым и полностью исцеленным. В первые дни, как он и боялся, царил хаос. Произошло несколько убийств (погибло шестеро), поймали несколько десятков дезертиров — не более полусотни. Но в целом тот факт, что Эйгон остался жив, а его раны, на заживление которых должны были уйти годы, затянулись шрамами, утихомирил большинство волнений. Командиры не говорили об этом прямо, но он понимал, скольких трудов им стоило сдержать хаос, порожденный его безрассудством. Сир Галаэнис, сир Тритас и сир Маэрро были людьми заслуженными, и их авторитет сыграл решающую роль. Сир Утрик, не выбирая выражений, сообщил, что некоторые солдаты — из тех, что были особенно набожны и увлечены новой сектой Веры в Семерых — разнесли весть, будто Эйгон восстанет именно на седьмой день. Это убеждение охватило людей Эламаэрис, Безупречных и часть солдат из Залива Свободы. То, что Эйгон действительно пришел в себя на седьмой день — Эйгон с горечью отметил благоговейный трепет в голосе Утрика, — лишь укрепило веру людей в его божественную природу. У Эйгона не было причин в этом сомневаться. Даже Эйтан, которого он считал самым скептичным и осторожным, на протяжении всего доклада смотрел на него с недоверием и изумлением, словно не верил, что Эйгон — настоящий. Принц постарался поскорее закрыть эту неприятную тему и перешел к состоянию армии и возможности выступления на следующий день. Сир Эйтан сообщил, что войско будет готово к маршу в течение суток. Эйгон отмахнулся от их опасений за его здоровье. Он объявил, что во время взятия города останется в седле Мисарагорна, и честно признал: ему потребуется время, чтобы полностью восстановиться. Тело всё еще было скованным, движения утратили былую легкость, а главное — потеря глаза серьезно мешала ориентации в пространстве; к этому еще предстояло привыкнуть. По правде говоря, он не доверял собственному телу. Всё казалось каким-то «неправильным», словно он пытался удержать что-то ускользающее. Идти в бой в таком состоянии, не чувствуя уверенности в своих силах, было бы самоубийством. Ему нужно было тренироваться и снова почувствовать силу в мышцах, прежде чем он сможет снова довериться себе. Эти слова успокоили людей, и они быстро перешли к обсуждению планов кампании. Флот, сопровождавший армию на марше к Толосу, ничего не знал о событиях последних семи дней. Командиры не хотели никого отпускать из лагеря для связи с кораблями, опасаясь, что гонцов перехватят и враг узнает о случившемся с принцем. У Толоса не было постоянной армии — ни наемной, ни собственной, — способной сопротивляться их мощи даже без учета Эйгона и Мисарагорна. Однако они могли подослать наемного убийцу (именно поэтому рыцари охраняли его так же рьяно, как и дракон), и командиры не хотели рисковать. Эйгон счел это решение верным, но беспокоился, что что-то могло пойти не так: капитаны флота должны были заподозрить неладное, находясь всего в паре дней пути от цели. Он решил, что на следующий день, пока армия будет маршировать, он отправится на поиски флота верхом на драконе. Из-за запрета покидать лагерь их разведданные были скудны, даже при условии, что Толос не мог собрать армию за неделю. Было решено разослать разведчиков сразу после того, как Эйгон выступит перед войском. Ранее они узнали, что часть жителей Толоса покидает город, уходя в Мантарис или уплывая на кораблях. Ему было любопытно, сколько еще людей бежало за это время. Преследовать их они не собирались — пустая трата сил. Скорее всего, их исчезновение никак не повлияет на планы относительно Залива Свободы. Обсуждение продолжалось: они еще раз прошлись по планам сражения и определили ключевые точки, которые нужно захватить. Наконец, спустя несколько часов, совет подошел к концу. Однако прежде чем они покинули шатер и направились обратно в главный лагерь, сир Эйтан воспользовался случаем, чтобы спросить. — Принц Эйгон… — в его голосе слышалось колебание, но также и острая нужда — нужда в ответах. — Что это был за… демон? Эйгон заметил, что и остальные командиры замерли в ожидании, жаждая узнать о случившемся. — Некоторые говорят, что это вина ведьмы, — проворчал сир Тритас, и по его лицу пробежала мрачная тень. — Пыталась убить вас какой-то скверной магией, чем-то, что называют заклинанием теней. — Это была не Красная жрица, — поправил его Эйгон. — И не тень-убийца, нет… — он замолчал. Он и сам не знал, кем или чем было то существо, источающее гниль и распад. Но тот хтонический ужас, который оно внушило ему… В этот миг Эйгон осознал, что это был тот же самый запредельный страх, который он испытал на острове Жаб, только во много крат более концентрированный, направленный на него одного. Эйгон подавил желание содрогнуться от фантомного трепета, вновь прошившего его тело. «Как оно проникло в физический мир?» — задался он вопросом и понял: это будет первое, что ему придется изучить, как только закончится освобождение. — Это был демон, — продолжил Эйгон, встретившись взглядом с Эйтаном. — Гнуснейший демон из тех, что обитают в самих глубинах ада. — Его лицо помрачнело при воспоминании о том, что он узрел в той… реальности. Реальность безумия. У него были догадки о том, как его Существо там оказалось и какими средствами, но чем это место являлось на самом деле… — Почему?.. Как?.. — спросил сир Утрик. — Я просил показать мне врагов человечества, — ответил Эйгон, пристально глядя на рыцаря. Чем бы ни были те твари, они несомненно были врагами людей. И если подобное ступит на землю Планетоса… — Боги… Боги позволили мне заглянуть в окно того, что лежит за гранью, добрые сиры, и боюсь, я увидел слишком много. — Эйгон сурово улыбнулся и указал на свое лицо, на потерянный глаз. — Хотя мне пришлось заплатить за свое любопытство, я узнал, что у нас, людей этой земли, есть враги, готовые сожрать нас всех, дай им только шанс. В его словах звучала неподдельная истина. Этот мир… Его прежний опыт и это новое видение, ставшее венцом всех прочих, заставили его инстинктивно почувствовать: этот мир запредельно опасен. Мир, где сражаются не только сталью и кровью, но и самой душой. И теперь он знал: человечество находится в шаге от вымирания. Белые Ходоки, Великий Иной и все прочие твари, таящиеся во тьме… эти орды, ждущие своего часа, чтобы захлестнуть мир. — И именно на нас, мои командиры, и на тех, кто придет после, ляжет бремя, — произнес Эйгон, обводя их лица своим единственным глазом, — бремя защиты царства людей от самых порочных созданий. Его девиз «Принеси Рассвет» был семенем, которое он хотел посеять на будущее. Чтобы спустя долгое время после него мир держался не на пророчестве о Льде и Пламени, не на Азоре Ахае, а на коллективных усилиях мужчин и женщин со всего света. То, что он испытал в той реальности безумия… Белые Ходоки, Великий Иной… это была лишь вершина айсберга. Эти твари не были богами — он чувствовал это нутром, — но в глобальном смысле это мало что меняло, учитывая их мощь по сравнению с людьми. Перед миром стояла почти невозможная задача: выжить и развиться из средневековья в современную эпоху, пройти тысячу или две тысячи лет, чтобы в итоге оставить след сапога на луне, пока вокруг физической реальности рыщут подобные чудовища. Эламаэрис — двигатель прогресса, который он мечтал создать, — должна была уметь защитить себя и всё человечество. Не только от Иных, но и от того, что скрывается за ними. В памяти всплыли образы гигантских драгоценных камней. И когда Эйгон вспомнил то фантомное чувство несокрушимого присутствия «императоров-самоцветов», он понял, в каком направлении вести свои изыскания. Там он найдет ключи к защите наследия своих детей и своего народа. — Мой меч и моя жизнь принадлежат вам, мой принц, — истово поклялся сир Галаэнис, и остальные командиры тут же присоединились к нему. Эйгон благодарно улыбнулся. У него так и чесался язык сказать, что ему нужны лишь их мечи, а не жизни, но он сдержался. Вместо этого он просто кивнул, давая понять, как высоко он их ценит. Затем принц перевел взгляд на сира Тритаса. — Прежде чем мы разойдемся, сир Тритас, я хочу поговорить с вами наедине. У них были планы на Толос… на их самые виновные семьи. Их устранение было неизбежным для успеха в этом регионе — чтобы начать заново, без коварных кукловодов, мечтающих вернуть власть. Но… могли быть способы уменьшить кровопролитие. Истребления влиятельных домов под корень можно было избежать, особенно теперь, учитывая репутацию, которую он заработал в Астапоре, Юнкае и Миэрине — трех оплотах самого бесчеловечного рабства. Эти регионы превратились в черные дыры для старой знати: там почти не осталось в живых мужчин старше десяти лет. Эйгон тяжело вздохнул про себя, подавляя преследующие его воспоминания. Довольно… Хватит. «На моих руках достаточно невинной крови», — подумал он, вспоминая тела мальчишек, которые были слишком стары, чтобы их пощадить, но слишком молоды, чтобы умирать за грехи отцов. Он слишком хорошо знал, сколько детей и младенцев сгорело в драконьем пламени. Пора остановиться. Теперь у него были средства и авторитет, позволяющие создавать свободные нации в Заливе Свободы без поголовной резни, когда в Толосе и Элирии осталось меньше сотни семей, подлежащих полному искоренению. Он знал от Тритаса, что многие из его «палачей» тоже чувствуют тяжесть на душе — ужасные деяния, несомненно, ложились на них грузом ПТСР. Пришло время облегчить ношу своих людей. Пришло время сказать «достаточно». Сир Тритас сел и уставился на Эйгона с предельной сосредоточенностью. Когда они остались одни, Эйгон начал разговор. ***** Начало 113 года от З.Э. — Королевская Гавань. POV Визерис Острая, глубокая боль прошила его тело, заставив рывком пробудиться ото сна. Его затрясло так сильно, что из груди вырвались болезненные вдохи, а углы глаз собрались в морщинки за мгновение до того, как всё лицо исказилось в агонии. — Визерис? — донесся откуда-то издалека голос, он почувствовал прикосновение к руке, но для короля это был лишь далекий звон посреди бушующего шторма боли. Эта боль была подобна зазубренным пылающим наконечникам стрел, вонзившимся глубоко в поясницу: их словно вырывали из плоти, одновременно разрезая и сжигая его изнутри. — Великого мейстера… позовите… позовите его, — слабо выговорил Визерис, снова открывая глаза. Подле кровати сидела Алисента, её лицо было бледным от тревоги. — Он уже в пути. Слуги отправлены за ним и его послушниками, — ответила Алисента и поднесла к его губам кубок. У него хватило сил приподняться; терзавшая тело мука начала отступать, пусть и совсем немного. — Спасибо, Алисента, — устало выдохнул Визерис, всё еще морщась от боли, и принял кубок — в нем оставалось вчерашнее вино, которое он так и не допил. Это было медовое вино с несколькими каплями макового молока, предназначенное лишь для того, чтобы притупить боль и помочь уснуть. Он изо всех сил старался не злоупотреблять напитком, опасаясь, что слишком сильная зависимость от эликсира не только выработает стойкость к маку, но и заставит его жаждать избавления от любой боли, даже от терпимых фантомных ощущений. Прошло слишком много времени, прежде чем прибыл архимейстер со своими помощниками, и еще дольше длился осмотр: они искали на его теле новые припухлости, кровоподтеки или очаги инфекции. Визерис вздрогнул, почувствовав, как маленький нож соскребает кожу на пояснице — там, где зародилась новая вспышка боли. Его пальцы судорожно вцепились в мягкие подлокотники кресла для процедур. — Бальзам, которым мы пытались лечить кожу, Ваше Величество, не смог предотвратить распространение инфекции, — констатировал великий мейстер Меллос. — Раньше на руке он помогал, — недовольно бросил Визерис, глядя на свое плечо; всё его лицо выражало глубокое несчастье из-за сложившейся ситуации. На этот новый бальзам он возлагал большие надежды. Синяк вокруг пореза на левой руке почти исчез меньше чем за три ночи, и сама рана не подавала признаков воспаления. Но теперь казалось, что бальзам давал лишь ложную надежду. Как и все прочие мази, снадобья и бурда, выдаваемая за лекарства. Неужели ему суждено до конца дней кромсать собственное тело, чтобы сдерживать эту проклятую Семерыми болезнь? — Ни одно новое лечение не гарантирует успеха, Ваше Величество, — произнес великий мейстер, прежде чем продолжить, хотя слова его были адресованы не королю, по крайней мере, не напрямую. — Мы можем прижечь это место? — спросил Меллос у послушника с лезвием. — Нет, великий мейстер. Очаг слишком обширен и расположен слишком близко к нижнему отделу позвоночника Его Величества. Боюсь, нам придется вычистить инфекцию и наложить повязку с бальзамами. — Почему близость этой проклятой инфекции к позвоночнику стала проблемой? — спросил Визерис, тяжело нахмурившись. У него были язвы по всему телу, однажды даже неподалеку от сердца. — Нижний отдел позвоночника важен для подвижности, Ваше Величество. Там находятся мышцы и нервы, имеющие огромное значение для способности тела действовать слаженно. Визерис был кем угодно, только не глупцом. — Вы хотите сказать, что боитесь сделать меня калекой. Великий мейстер Меллос решительно затряс головой. — Нет, Ваше Величество. Чтобы это случилось, нам пришлось бы вонзить кинжал прямо в позвоночный столб. Мы больше обеспокоены тем, что можем… непреднамеренно повредить нервные окончания и лишить вас чувствительности. — Меллос встретил взгляд Визериса. — То, что вы почувствовали там столь резкую боль, вызывает опасения, Ваше Величество. Мы бы предпочли не усугублять проблему и надеяться, что рана заживет сама собой. «Надеяться…» Визерис сдержался, чтобы не сорваться на крик, и лишь стоически кивнул. «Похоже, даже мейстерам остается только надеяться, когда дело касается этой проклятой хвори». — Что ж, приступайте, — сказал Визерис, глядя перед собой. — И дайте мне кубок с парой капель макового молока, прежде чем начнете. Путь до обеденного зала занял больше времени, чем обычно: скованность в пояснице, туго перебинтованной и скользкой от бальзама, сильно мешала движениям. Однако к тому времени, как он прошел через двери, у которых несли стражу близнецы Каргиллы, до него долетел гул голосов. Это вызвало улыбку на его лице, которая стала еще шире, когда он увидел Алисенту с их первенцем, юным Эйгоном, и милой Хелейной на высоких детских стульчиках. Хелейна сидела подле матери, и Алисента что-то ласково говорила их единственной дочери. «А где Рейнира? Она должна быть здесь в это время», — подумал он, но тут же рассудил, что, возможно, она уже закончила трапезу и ушла, раз Алисента и дети почти доели свой завтрак. — Муж мой, — произнесла Алисента с любящей улыбкой, в которой промелькнуло извинение. Взглянув на детей, она добавила: — Если бы я знала, что ты скоро придешь, я бы велела детям завтракать в своих покоях. Визерис отмахнулся. — Всё в порядке, — сказал он с улыбкой. — Они ведут себя смирно, так что беспокоиться не о чем. Они нечасто трапезничали все вместе из-за его вечной занятости и их малого возраста. Юный Эйгон был сущим сгустком энергии, каким и полагается быть мальчику пяти именин, а Визерис был не в том состоянии, чтобы справляться с таким бойким ребенком, тем более ранним утром. Он слишком хорошо помнил Рейниру в этом возрасте, и юный Эйгон был из той же породы. Алисента кивнула, пока он усаживался во главе стола. Он заметил, как она нахмурилась, оглядывая его с тенью беспокойства. — Всё ли хорошо? — спросила она. Он ободряюще улыбнулся ей. — Небольшое воспаление на спине, — заверил он её, откидываясь на спинку стула, пока слуги расставляли перед ним завтрак: вареные гусиные яйца, кровяные колбаски и вареные бобы в сопровождении кубка разбавленного пряного вина. Взяв нож и вилку, он принялся за колбасу и добавил: — Думаю, просто неудачно спал. Не о чем беспокоиться, — бросил он с пренебрежительным видом. Ему совсем не хотелось тревожить её еще больше. Разумеется, она знала о его проблемах со здоровьем — они начались через несколько лет после их свадьбы, — но ей незачем было знать, насколько болезненной и… инвазивной становится эта хворь. Великий мейстер и его помощники, несмотря на все свои цветистые уклоничивые фразы, фактически подтвердили ему: со временем будет только хуже. Он знал Алисенту. Её доброе сердце. Она будет изводить себя напрасными тревогами, если узнает, насколько сильно он страдает и что ждет его впереди. Придет время, когда он не сможет скрывать от нее масштаб своего недуга, он понимал это, но пока… Пока он оставит её в неведении, позволяя жить, не терзаясь заботами о нем. — Я рада, Визерис, — произнесла Алисента с легкой улыбкой, протягивая к нему руку; на её коленях что-то лепетал маленький Дейрон. — Я волновалась. У тебя был такой измученный вид. Он тепло улыбнулся ей, радуясь, что у него такая заботливая жена. В этом она была похожа на его дорогую Эмму. — Сейчас мне гораздо лучше. — Отец! — позвал юный Эйгон. Визерис заметил, как на лице Алисенты промелькнуло раздражение, и задался вопросом, в чем причина. — Эйгон! — строго прикрикнула на мальчика Алисента. — Я сказала «нет»! Эйгон немного сжался, но в его взгляде всё равно читалось легкое упрямство. — Да, мой дорогой мальчик? О чем ты хотел спросить? — полюбопытствовал Визерис. Он улыбнулся Алисенте и махнул рукой, призывая её позволить бедному ребенку высказаться. Они говорили нечасто, о чем он искренне сожалел. Пока Эйгон был совсем мал, а Визерис поглощен управлением государством и проблемами, которые создавал его младший брат (включая недавнюю неразбериху с восстанием рабов в Тироше), у него редко выдавалась свободная минутка вечером, чтобы провести время с Эйгоном или младшими детьми Алисенты. Поэтому ему было любопытно, о чем таком мальчик хотел попросить, если сама Алисента ему отказала. — Можно мне сегодня пойти к Пламенной Мечте? — с надеждой спросил его первенец, бросая вороватые взгляды на Алисенту — он опасался матери, но был достаточно смел, чтобы заявить о своем желании. Вид сына позабавил Визериса. Он посмотрел на Алисенту. — Разве он вел себя не так, как подобает принцу? Губы Алисенты на мгновение сжались в узкую линию, прежде чем она ответила: — Эйгон делает успехи в учебе. Визериса это немного расстроило. Алисента так настойчиво требовала, чтобы Эйгон связал судьбу с одним из бесхозных драконов, несмотря на его нежный возраст, и наотрез отказывалась ждать, пока он подрастет. С ней было трудно спорить. Она напоминала ему, что Эйгон всего на несколько лет младше, чем была Рейнира, когда оседлала Сиракс, а значит, возраст не помеха. Визерис колебался; Деймон в своей обычной дерзкой манере разделял его опасения, но в итоге король уступил, когда лорд Стронг заметил, что народ воспримет связь юного Эйгона с драконом как добрый знак. И дело ведь не в том, что Эйгон сразу полетит. Нет, не раньше, чем станет намного старше, как Рейнира в свое время. — Тогда позволь ему провести время с Пламенной Мечтой. Визерис проигнорировал радостный возглас Эйгона. Сказать, что он был удивлен выбору дракона — мягко сказано. Пламенная Мечта, хоть и обладала спокойным нравом, была склонна к приступам упрямства и раздражительности; это был взрослый дракон, размерами уступавший лишь Вермитору, Караксесу и, конечно, Вхагар. Визерис думал, что мальчик выберет синего дракончика из той же кладки, из которой вылупился молочно-желтый дракончик Хелейны (еще не названный, пока девочка не подрастет), но, похоже, судьба уготовила его старшему сыну иного зверя. — Им обоим пойдет на пользу привыкнуть друг к другу. Алисента выглядела так, словно проглотила лимон, но всё же кротко кивнула: — Как пожелаешь, муж мой. — Она повернулась к Эйгону: — Это только потому, что великий мейстер Меллос хвалил твои успехи. Если перестанешь стараться — свидания с Пламенной Мечтой прекратятся. — Да, мама! — быстро закивал Эйгон. Визерис тихо рассмеялся и продолжил завтрак. — А где Рейнира? — спросил он чуть позже, отложив вилку. — Не знаю, — ответила Алисента. — Она заходила в зал, но почти сразу ушла. — Взгляд Алисенты был полон разочарования. — Она не стала завтракать с вами? — нахмурился Визерис. — Нет. — Я поговорю с ней. Жаль, что мне не удалось увидеть всех старших детей вместе. Мы слишком редко собираемся за одним столом. — Согласна, — Алисента едва заметно улыбнулась. — Может быть, поужинаем сегодня вечером? Визерис поморщился и покачал главой. — Не сегодня. — Что ж, тогда в другой раз. — В другой раз, — пообещал Визерис с улыбкой. … Спустя несколько часов… Визерис едва сдержал стон, слушая доклад Корлиса о росте пиратства на Ступенях. Мастер над законами подтвердил, что ситуация критическая и нестабильность в регионе будет только расти, пока Тирош пребывает в таком упадке. — Насколько мы уверены, что Мир отправит флот на помощь тирошийскому конклаву? — спросил лорд Уайлд, мастер над законами, у лорда Корлиса. — Я бы поставил на это всё свое состояние, — холодно отчеканил Корлис. — После убийства архонта Роро Кэнара Тирош погрузится в полный хаос. — Веларион улыбнулся, и Визерис заметил в этой улыбке жажду крови. В последнее время Корлис редко улыбался иначе. Восстание в Лисе и его шокирующе быстрое завершение (в результате которого власть захватила какая-то девица Суонн) предзнаменовало крах Триархии. А теперь, когда в Тироше полыхала гражданская война… Триархии почти пришел конец, и Корлис этим наслаждался. Даже если союз уцелеет, на его восстановление уйдут годы. Визерис сомневался, что они справятся без Лиса, который окончательно сбросил оковы рабства. Вести из Лиса, которые приносил Малый совет, поражали воображение. Ходили слухи, что за всем стоит Джоанна Суонн — девушка, похищенная и проданная в рабство много лет назад. Это казалось невероятным. Но это было не единственным её «достижением». По словам мастера над шептунами, Джоанна Суонн взяла на себя ответственность за уничтожение Высшего Совета с помощью дикого огня — чудовищно гнусное и бесчестное средство. Истинное оружие женщины — убийство из-за угла. Однако Визериса глубоко встревожило то, какие разрушения способна принести эта проклятая смесь. Он вспомнил слухи, которые приносил Отто: якобы Эйгон использовал нечто подобное против своих кораблей. Король невольно задумался, нет ли между ними связи… Его Десница не верил в саму возможность этого. Между Эйгоном и Джоанной не было никакой связи, а семьи, у которых Эйгон закупал рабов, скорее всего, сильно страдали в этом новом «Свободном Лисе». В любом случае, лишь заверения в том, что гильдия, ответственная за ту алхимию, уничтожена, а все её члены мертвы, позволили Визерису успокоиться. Должно быть, эта женщина завладела одними из последних запасов этого варева в мире. Миру от этого только лучше. — Восстание рабов выйдет из-под контроля без помощи мирийцев, — продолжил Корлис, поигрывая мраморным шаром Мастера над кораблями. — Кэнар был одним из немногих, кто мог удерживать вечно спорящие семьи Конклава единым фронтом и давать отпор бунтующим рабам. В Тироше царил хаос. Вооруженные отряды рабов, оппортунисты из числа вольноотпущенников и торговцев — все они захватывали куски Тироша после потери руководства. Семьи Конклава тоже оказались втянуты в эту катастрофу: богатые дома использовали возможность, чтобы свести старые счеты друг с другом. Всё это, вкупе с тем, что Джоанна Суонн снабжала силы в Тироше и призывала тирошийских рабов восстать против угнетателей… Лишь вопрос времени, когда ситуация превратится в настоящую гражданскую войну с большой кровью вместо нынешних стычек. — С его гибелью хватка над тирошийскими капитанами значительно ослабла, свидетелями чему мы все сегодня являемся, — произнес Корлис с помрачневшим видом. Визерис сдержал вздох. Корлис требовал, чтобы они более активно вмешались в это… месиво. И он был не единственным. — Пока что мы будем поддерживать купцов силами нашего флота, лорд Корлис, — твердо отрезал Визерис. — Ситуация в Тироше и прилегающем регионе слишком нестабильна, чтобы действовать опрометчиво. Слова Визериса не обрадовали Корлиса, но король не нашел в себе сил беспокоиться об этом. — Лорд Бисбери, — обратился Визерис к Мастеру над монетой. — Может ли казна позволить выделить еще средств на увеличение заказа на строительство кораблей? Верфи на Драконьем Камне и Дрифтмарке уже строили корабли — три десятка планировалось завершить в ближайшие шесть месяцев. С грядущим падением Триархии все опасались, что Ступени станут прибежищем для корсаров и работорговцев, освободившихся от оков и пользующихся хаосом в Эссосе. С падением Залива Работорговцев от рук его брата шок от нарушения работорговли обещал быть тяжелым. Весь рынок мог рухнуть. Лорд Бисбери и лорд Стронг были уверены: за крахом придут отчаяние и нажива. Малый совет не знал, как скоро рынок рабов восстановится. Главным источником восстановления, по их мнению, станут Спорные Земли. Они полагали, что рабовладельческие поместья там скоро падут под натиском фракций и армий наемников, которые разграбят их, чтобы прокормить голодные Вольные города. После этого, если с дотракийцами не удастся договориться, Ступени и побережье Вестероса станут следующим регионом, на который набросятся работорговцы — неприемлемый сценарий. Лорды Штормовых земель не потерпели бы этого, да и сам Визерис не желал, чтобы на его земли совершали набеги в таких масштабах. А потому он был вынужден расширять королевский флот для защиты берегов. — Средства есть, Ваше Величество, — ответил Бисбери, бросив на Визериса испытующий взгляд. — Вы желаете воспользоваться вариантом «Арсенала», Ваше Величество? — Возможно, — ответил Визерис и повернулся к Корлису. — Так мы сможем быстрее усилить наш флот, защитить побережье и создать безопасный коридор через Ступени. Жаль, что Дорн требовал слишком многого за те же привилегии, что получил от них Эйгон. Он не мог поверить, что Эйгон был готов платить дорнийцам столько золота за столь короткий срок… — Я не откажусь от новых кораблей, Ваше Величество, — буркнул Корлис. — Но это не решит проблему. — Проблема может решиться сама собой, если Мир наведет порядок в Тироше, — напомнил лорд Уайлд. Корлис фыркнул. — Да, это один из путей. Позволить работорговцам вернуть полный контроль, — с презрением бросил Корлис, после чего перевел взгляд на великого мейстера. — Интересно, обрадуется ли Верховный септон, узнав, что мы, Малый совет, предпочитаем работорговцев рабам, потому что так удобнее и позволяет нам сидеть сложа руки? — Корлис с отвращением покачал головой. — Лорд Корлис, — в голосе Визериса прозвучало суровое предупреждение. Веларион примирительно, хоть и неохотно, склонил голову. — Мы не «позволяем работорговцам вернуть контроль». Наш долг — защищать Королевство, а не ввергать его в чужую войну. — Хотя слова лорда Корлиса были излишне резкими, — подал голос лорд Дарклин, Мастер над шептунами, кивнув упомянутому лорду, — в них есть доля правды. Народ по всему Королевству гудит от новостей. — Дарклин на мгновение замолчал. — Если бы мы начали действовать… напрямую, Королевство бы это поддержало, особенно если мы сделаем это во имя освобождения. Визерис слегка сузил глаза. Освобождение… Он понимал, на что намекал Дарклин. Подтекст был ясен. Это слово неразрывно ассоциировалось с его мятежным младшим братом. Народ обожал брата за «правое дело», за которое тот сражался — дело освобождения рабов. — Мы могли бы отправить припасы, — посоветовал великий мейстер Меллос. — Вера и раньше поддерживала праведные цели, Ваше Величество. Как Защитник Веры, вы имеете власть действовать от её имени и послать припасы мятежникам, а возможно, даже благочестивых воинов. Ваше имя будут славить за такой поступок. — Лорд Стронг? — позвал Визерис после минутного молчания. Ему претила даже эта идея. Это создало бы негативный образ королевства в глазах других Вольных городов. — Это разгневает Мир и многих в Тироше, Ваше Величество, — сказал лорд Стронг. — Это будет расценено как прямое нарушение их границ, и они могут нанести ответный удар. — Пусть попробуют! — хмыкнул Корлис. — Они на грани распада, лорд Стронг, их гнев беззуб. — Он подался вперед, впившись взглядом в Визериса. — Ваше Величество. Это шанс избавиться почти от всех наших бед в Узком море. Если Тирош падет под натиском рабов или кого-то еще, кто не входит в Конклав, посмевший перечить Королевству, мы значительно снизим угрозы в Узком море. Торговля расцветет, Королевство станет богаче. Мы должны действовать, Ваше Величество. — Корлис посмотрел на Дарклина. — Даже если не в той мере, в какой хотелось бы мне. — Хотя лорд Корлис небеспристрастен в своем желании подтолкнуть Ваше Величество к действиям, — сказал лорд Стронг, игнорируя гневный, но мимолетный взгляд Десницы, — он прав в том, что если в Тироше сменится власть на более… дружественную, Королевству будет только лучше. Все взгляды обратились к Визерису. Ему это крайне не нравилось. Визерис не позволит подталкивать себя к поспешным решениям. — Я подумаю об этом, — твердо произнес Визерис тоном, не терпящим возражений. Большинство членов Совета склонили головы, кроме Корлиса, который выглядел недовольным, но промолчал. Спустя несколько часов… Визерис склонился над краем макета Валирии. Его глаза пристально изучали мельчайшие детали одной из башен — обители Певчих, ордена жречества, о котором ходили слухи, будто все они — чародейки, общающиеся с богами и обладающие огромной властью над валирийской верой и народом. Что-то было не так: детали башни, дороги и ступени, ведущие к входу в храм… Это было одно из немногих зданий Древней Валирии, описания которого в текстах хватило бы, чтобы воссоздать его целиком. — Будет непросто… — пробормотал он себе под нос, осматривая работу. Переделать не получится, подумал он с неудовольствием. Придется начинать с нуля. Он выпрямился, обошел почти законченный макет и направился к верстаку, где лежали инструменты и материалы, чтобы заново воссоздать этот участок. Спустя некоторое время двери его покоев открылись, привлекая внимание. Сир Риккард Торн, лорд-командующий, сменивший сира Вестерлинга после его кончины месяц назад, ввел его брата, Деймона. — Брат, — приветствовал тот с привычной ухмылкой на лице. — Всё играешь в свои камушки в такой поздний час? — Можете идти, сир Торн, — сказал Визерис лорд-командующему и, бросив взгляд на брата, вернулся к резьбе, продолжая наносить узоры. — Ваше Величество, — услышал он голос рыцаря, прежде чем шаги того затихли, а шаги Деймона приблизились. — Как Бейлон? — спросил Визерис, когда Деймон остановился рядом. — В порядке, — бросил Деймон пренебрежительным тоном. Если не знать его близко, можно было подумать, что ему всё равно. Деймон отошел, но вскоре вернулся; звук ножек табурета, скрежещущих по полу, эхом разнесся по покою. Брат сел рядом. — Вермитор нашел пещеру неподалеку от замка, чтобы свить гнездо, — сообщил Деймон. — Значит, для дракона нашего деда в итоге не нашлось места? — спросил Визерис, покосившись на него. — Нет, — прорычал Деймон. — Моя леди-жена не желает перестраивать единственный двор, достаточно большой, чтобы вместить Вермитора. — Он фыркнул. — Видите ли, это за гранью добра и зла — выкорчевывать камни с «тысячелетней историей». — Деймон паясничал, но Визерис слишком хорошо знал брата, чтобы не заметить в его голосе уязвленный гнев. — Словно какие-то гребаные крошащиеся камни — достаточный повод для помехи. Недальновидная дура. — Деймон, не смей так говорить о своей жене, — неодобрительно прервал его Визерис, встретившись с ним взглядом. Он не понимал брата в том, что касалось его супруги — женщины, которая выносила и явила на свет его единственное дитя. Его сына… его наследника. Сам он никогда бы не позволил себе так отозваться об Алисенте, не говоря уже об Эмме. Деймон издал горловой рык, но затем лишь отмахнулся: — Неважно. Новое жилище Вермитора не дальше от нас, чем Драконье Логово. — Хорошо, — кивнул Визерис, не отрываясь от работы. — Любопытно будет посмотреть, как Вермитор привыкнет к новой обстановке. Со времен Мелис ни один дракон не отсутствовал на Драконьем Камне или в Королевской Гавани. «Ну, за исключением ветви Эйгона, разумеется», — мрачно подумал Визерис. — Старый зверь будет в норме, — отрезал Деймон, и в его голосе зазвучала издевка. — В Овечьей долине полно овец, так что он вырастет сильным мальчиком, и всё в таком духе. — Деймон помолчал. — Ты злишься. Визерис вздрогнул от этого обвинения и посмотрел на брата с раздражением. Но Деймон заговорил первым: — Ты всегда слишком долго возишься со своими игрушками, когда злишься. Ты всегда был таким, когда проигрывал мне учебные поединки, несмотря на то, что был на несколько лет старше. — Он ухмыльнулся, но улыбка исчезла, когда он продолжил, и взгляд его стал напряженным. — И в последнее время тоже — спасибо нашему непутевому и раздражающему младшему брату, хотя полагаю, что на этот раз дело скорее в Тироше, не так ли? Визерис сузил глаза. — Тирош — не проблема, Деймон, — жестко отчеканил он. — Но некоторые из вас упорно пытаются сделать его моей проблемой. Проблемой Королевства. — Визерис прищурился почти до щелок. — Ты говорил с лордом Дарклином? С Корлисом? Он пытался скрыть обвинение в голосе, но вряд ли преуспел, судя по вспыхнувшему гневу Деймона. — Я не единственный источник здравого смысла, брат. Другие вполне могут дойти до него и без моей помощи, — огрызнулся Деймон резко и холодно. Визерис фыркнул, покачал головой и снова сосредоточился на макете. Ножки табурета вновь заскребли по полу, заставив Визериса взглянуть на брата. — Все видят, от скольких бед мы могли бы избавить Королевство, Визерис, если бы просто начали действовать! — тон Деймона был напористым. — Даже счетчики монет понимают: мы сделаем всем великое одолжение, если гарантируем, что тот, кто возьмет Тирош под контроль, будет дружественен Семи Королевствам! — И ты добьешься этого, обрушив драконье пламя на Тирош, как ты того хочешь? — Ответный выпад Визериса был не менее яростным. — Или ты добьешься этого, сделав Тирош жемчужиной в короне твоего Королевства Ступеней? Деймон зарычал, его верхняя губа дернулась, но он сдержал гнев. — У меня нет интереса восстанавливать свое королевство. Слишком много мороки возиться с этими проклятыми скалами, — бросил он с пренебрежительным фырканьем. Визерис почувствовал мимолетное веселье, вспомнив обвинения, которые Отто часто выдвигал против Деймона — дескать, его брат жаждет быть королем. «У него на это не хватит терпения», — подумал Визерис. Деймон был кем угодно, но только не королем. — Хотя не стану отрицать: забрать Тирош для Королевства было бы еще лучше, — серьезно произнес Деймон, удивив Визериса. — Ты хочешь захватить Тирош? — не поверил своим ушам король. — А почему нет? Визерису не понравился легкомысленный тон брата. Он маскировал то, насколько серьезно тот настроен. — Мы не можем. Остальные Вольные Города этого не потерпят. Деймон фыркнул, и его глаза вспыхнули убежденностью. — Ты переоцениваешь значимость мнения этих торговцев монетами. Что они могут сделать против нас — правителей Семи Королевств, всадников последних драконов в этом мире? — При всем нашем могуществе, Деймон, мы так же легко можем пасть жертвой несчастного случая, как наш дядя Эймон, или погибнуть от клинка в ночи, — ответил Визерис с ноткой гнева в голосе. — Или того хуже: они могут подослать Безликого, чтобы разобраться со мной или тобой. Эссосийцы не знают мук совести, когда используют бесчестные методы ради победы. — Я бы сжег Браавос дотла, если бы они посмели. — Это не означало бы, что опасность миновала, брат, — со вздохом произнес Визерис. На это Деймону нечего было возразить, хоть он и злобно оскалился. Несмотря ни на что, несмотря на свою вспыльчивость и погоню за славой, его брат не был глупцом. Хотя Деймон и не присутствовал на уроках, которые дед давал Визерису в последние годы перед тем, как разум старика начал угасать, он знал: Черно-белый дом — это грозное оружие в руках браавосийцев. Дед однажды рассказывал Визерису, что всерьез подумывал прилететь в Браавос и потребовать возвращения трех драконьих яиц. Его заставило отступить письмо, обнаруженное в солярии — доставленное без малейшего шума или следов взломщика. В нем предупреждали, что подобный поступок будет расценен как акт войны и что для защиты Браавоса будут призваны Люди без лиц. При всем том, что Браавос считался городом купцов, с их Безликими они были беспощадными врагами. С Браавосом нужно было иметь дело предельно осторожно. — Нет, — наконец отрезал Визерис. — Мы не будем присоединять Тирош к Королевству. Как бы ни было заманчиво добавить такое достижение к своему наследию, он не станет подвергать государство такому риску. — Тогда позволь мне склонить чашу весов в пользу одной из фракций, — произнес крайне недовольный Деймон. — Хорошо, мы не аннексируем Тирош, но можем сделать следующее по значимости: хотя бы гарантировать, что власть там захватят друзья. — А как же мирийцы? — спросил Визерис, сурово глядя на брата. — Если Мир высадит армию в Тироше, город будет для нас потерян, а на смену Триархии просто придет возродившийся Мир. Они станут подобием Волантиса времен его господства на юге Эссоса. — Глаза Деймона потемнели. — Их следующим шагом станет Лис, а после… кто знает, они вполне могут стать угрозой посерьезнее, чем была Триархия. Визерис отвел взгляд от Деймона и сосредоточился на одной из деталей макета. К его удивлению, Деймон молчал, пока Визерис работал. Наконец король заговорил: — Утром мы сядем вместе с моей Десницей, лордом Корлисом и лордом Дарклином и обсудим это. — Обсудим? — голос Деймона был полон ярости. Визерис резко обернулся к нему: — Именно. Я не позволю нам ввязываться в тирошские дела без четкого плана. Глаза Деймона расширились от удивления, а затем на лице появилось торжествующее выражение. — Не радуйся так, Деймон, — голос Визериса был резким и коротким. — Прежде чем я одобрю любой план, ты дашь мне слово под угрозой изгнания, что будешь беспрекословно подчиняться моим приказам… Это ясно? — Да, брат, — ответил Деймон с улыбкой, которой Визерис не доверял. Лицо короля исказилось от неудовольствия. Деймон перестал улыбаться и закатил глаза. — Не смотри так обреченно, Визерис. Я буду вести себя прилично и стану хорошим младшим братом, в отличие от нашего дорогого Эйгона. Визерис вздохнул и покачал головой. Он уже жалел, что уступил Деймону хотя бы в малом, но понимал, что выбор у него невелик. В одном Деймон был прав: если Тирош падет в дружественные руки, это решит большинство проблем, терзавших его правление. Он займет открытую позицию против рабства, раз и навсегда покончит с угрозой Триархии, а дома Узкого моря будут обязаны ему по гроб жизни. Да… Разрешение тирошского вопроса сняло бы множество проблем. Оставалось лишь одно — привести к покорности своего младшего брата Эйгона.