The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало 113 года от З.Э. — Элирия POV Сира Эйтана Лучи света спускались с небес сквозь прорехи в серых тучах — тяжелых, темных тучах, которые, казалось, вот-вот разразятся неистовым ливнем. Свет почти скрытого солнца касался спокойных вод и вереницы судов, скользящих по ним; это было мягкое прикосновение, сопровождавшее жуткое безветрие, которое лишь слегка шевелило паруса и разносило крики матросов и солдат. И все же, хотя казалось, будто боги замерли в ожидании великой битвы под небесами, Аэтан думал, что это вряд ли случится. Он смотрел на сожженную, пустую гавань и город, за стенами которого поднимались еще более черные клубы дыма — стены эти зияли обугленными ранами. Восемь расплавленных брешей виднелись в городских стенах, каждая из них находилась в сотнях, а то и в тысяче ярдов друг от друга, начиная от ворот, ведущих к главным портам. Сир Аэтан не сомневался, что внутренние стены города пострадали куда сильнее. «Они наверняка сдадутся», — подумал он про себя. Принц Эйгон прилетал к Элирии трижды, пока армия приводила в порядок Толос. В первый раз это случилось всего через день после того, как тысячи знатных людей и вольноотпущенников были казнены драконьим пламенем; тогда Эйгон верхом на Мисарагорне предал огню гавани и порты. Принц проигнорировал корабли, оставшиеся для защиты Элирии, и башни со скорпионами, лишь отметив их расположение. Поначалу план состоял в том, чтобы захватить корабли, но теперь эта возможность казалась давно упущенной. Во второй раз принц Эйгон прилетел в Элирию четыре дня спустя, когда под покровом ночи сжег городские стены, многие башни и зубцы. В третий раз, всего три дня назад, заметив, что в сожженных гаванях и портах не осталось ни одного судна, принц Эйгон осмотрел остров и окружающие его скалы, подмечая всё, что можно было увидеть с высоты. Тогда он заметил, что по всему городу идут сражения, и по возвращении приказал армии немедленно высаживаться и идти на Элирию. «Интересно, все ли крысы успели сбежать с тонущего корабля», — мрачно размышлял он, глядя на остров Элирия, последний оплот во всем Заливе Рабов… Заливе Свободы. Они не знали точно, какова ситуация в Элирии. Встретит ли она их приветливо… или предстоит битва. Все признаки указывали на капитуляцию, но оставалось достаточно неясности, чтобы проявлять осторожность. Тем более что это был крупный город, по населению соперничавший с Астапором до его чистки — около ста тысяч душ, а может, чуть больше или меньше. Количество рабов здесь было несколько меньше, чем в других работорговых городах, скорее сопоставимо с Толосом: четверо рабов на одного свободного человека. Но отличие от других городов состояло в том, что Элирия была больше похожа на Вольные Города, где свободные люди участвовали в политике. К тому же рабов здесь чаще выращивали сами, чем покупали. Это напоминало порядки толосских работорговцев, хотя и в гораздо большем масштабе, учитывая, что Элирия была беднейшим городом в Заливе Свободы — по крайней мере, по словам сира Утрика. Эта относительная бедность отчасти означала, что в Элирии, как и в Толосе, было сильнее выражено валирийское наследие — от знати до рабов. Впрочем, были и другие причины. Вероятно, гордость и обстоятельства. Сир Утрик говорил, что Элирия почти сопоставима с Волантисом и его «дочерьми», потому что даже среди вольноотпущенников (хотя они и не составляли большинства, как в Волон Терисе, но всё же были многочисленны) встречались люди с сине-индиговыми глазами или серебристо-золотыми волосами, а у редких счастливчиков было и то, и другое. У лишенной титулов знати, изгнанной на Велос, было немало людей с такими валирийскими чертами. От Элирии, с её близостью к руинам Древней Валирии, ожидали еще большего числа таких людей. Он сомневался, что они найдут много женщин и детей, чтобы отправить их в изгнание на Велос, как того желал принц Эйгон. Принц решил поступить так еще в Велосе, предпочтя пощадить жизнь лишенной прав знати, нежели оставить их участь на суд толпы. Как это было в Миэрине и Юнкае. Хотя Аэтан задавался вопросом, велика ли милость в сохранении жизни, если на их лицах выжжены клейма работорговцев, и до конца дней им суждено быть не более чем фермерами, если повезет. В любом случае, какими бы гордыми ни были семьи работорговцев, им следовало проявить мудрость и бежать, пока была возможность. Их кампания, несмотря на быстрый темп, волей-неволей давала шансы другим спастись и разнести вести о жестокости их похода. По дорогам и по морю. Особенно во время многомесячного марша на Толос. Возможно, было бы разумнее напасть на Толос с моря, но сделай они так, это могло бы привести к нежелательным последствиям — рабы-солдаты превратились бы в бродячие банды, если оставить сотни тысяч рабов трудиться в поместьях, на фермах, шахтах и в городках вокруг руин Бораша и Демонической дороги, ведущей к Толосу. Учитывая всё, марш, возможно, невольно сыграл им на руку, судя по тому, в каком состоянии они застали Толос. Город сдался их армии безоговорочно; позже они узнали, что в Толосе вспыхнула небольшая гражданская война, в которой победили сторонники сдачи, во многом благодаря помощи рабов и рабов-солдат. Победители в той войне надеялись, что, преподнеся принцу Эйгону трупы «семей работорговцев» — особенно тех, кто имел тесные связи с благородными домами других работорговых городов, — они купят жизнь себе и своим близким. Это не сработало. По крайней мере, не полностью. Многие видные семьи Толоса и близлежащих портовых городов всё равно были разорены: патриархи и знатные мужчины казнены вместе с большей частью зажиточных вольноотпущенников, а богатства семей отобраны, включая родовое имущество, особняки и поместья. Выжившие члены семей были изгнаны из Толоса — несколько тысяч женщин и детей отправили на небольшом флоте на Велос, где им предстояло приводить остров в пригодное для жизни состояние. Позже к ним должны были присоединиться тысячи освобожденных рабов из сельской местности, которым на острове выделят землю. Они были глупцами, если думали, что милость возможна, и глупцами, полагая, что смогут откупиться и выйти сухими из воды. Им следовало покинуть Толос, как это сделали другие семьи, уплывшие на кораблях или ушедшие с караванами, прихватив с собой большую часть богатств. Для них это было прискорбно, но элирийцы, похоже, оказались мудрее, учитывая, что в портах и гаванях острова не осталось ни одного корабля. Аэтан не мог решить, хотел ли принц, чтобы они сбежали, вместо того чтобы ловить их позже, — ведь принц оставил корабли нетронутыми. Они увидели неизбежное и смирили свою гордость. Аэтан был этому рад. Народу освобожденных городов и всем остальным было подано достаточно примеров, показывающих, что старые порядки мертвы и похоронены. Он видел слишком много пролитой крови, невинной и виновной, настолько много, что потерял всякий вкус к ненужному кровопролитию. Даже тот факт, что они, вероятно, упустили огромные сокровища элирийцев, не слишком его расстраивал. Учитывая то невообразимое количество золота и серебра, которое они накопили в этих проклятых землях, потеря нескольких капель не была великой утратой. Аэтан понимал, что он не одинок в этом мнении. Тем не менее, главным поводом для беспокойства оставалось то, что им было неизвестно местонахождение примерно пятидесяти или ста кораблей, выскользнувших из когтей охотничьих флотилий, адмирала Лутериса и Мисарагорна за всё время кампании в Заливе Свободы. Покинули ли они Залив Скорби вместе с бегущей знатью, или на большинстве из них вспыхнул мятеж, и команды решили сами распоряжаться своей судьбой? Скорее всего, капитаны подняли бунт и подались в пираты и работорговцы — возможно, промышляя этим в самый этот миг. В конце концов, многие вражеские капитаны были потомственными работорговцами или отпрысками знатных родов, а иногда и тем, и другим одновременно. Придется выделить немало кораблей для патрулирования Залива в поисках этих судов… В воздухе эхом раскатился рев. Аэтан возвел глаза к небесам: мрачный силуэт дракона, расправившего крылья во всю ширь, заставил воинов на палубе закричать еще громче. Аэтан отвел взгляд от господствующей в небе фигуры Мисарагорна и посмотрел на флагман, шедший чуть более чем в тысяче ярдов от его судна. На баке стояла знакомая фигура, устремив взор вперед. Лицо Эйтана исказила сложная гримаса: в памяти всплыли раны принца Эйгона. Невозможные раны, невозможно исцеленные. Изумрудный глаз исчез, а на его месте теперь была рубцовая ткань — плоть будто срослась над пропастью, где когда-то было глазное яблоко. «Эйгон Благословенный», «Эйгон Неопалимый», «Избранник Богов»… Как только его ни называли. Вокруг принца Эйгона теперь царило религиозное рвение, подогреваемое еретическими проповедниками — даже среди Безупречных и многих солдат из Астапора, Юнкая и Миэрина. Это рвение намного превосходило то, что было раньше, когда принца видели лишь «пастырем», ведущим «благословенный» народ в землю обетованную, человеком, возглавившим Освобождение и ведшим армию от победы к победе. Даже та ведьма, Красная Жрица, которую Эйгон пощадил, наверняка втайне поклонялась ему — Аэтан видел, как она смотрит на принца своими пугающими черными глазами. И, по правде говоря, Аэтану было трудно найти аргументы против того, что принц Эйгон действительно был… отмечен богами. Он не видел того «демона», что напал на принца, но по всем описаниям это было злобное, безбожное отродье. Принц Эйгон должен был умереть от полученных ран и уж точно — от драконьего пламени. Однако он выжил и, более того, казалось, обрел нечто в этом испытании. То, как принц теперь двигался… После взятия Толоса принц неделями упражнялся с лучшими мечами армии — преимущественно с сиром Галаэнисом, сиром Тритасом и командующим Рейгаром — чтобы вернуть «уверенность» в собственном теле. Поначалу принц Эйгон был скован, ему не хватало подвижности и точности движений рук. Почти не осталось следов тех яростных, точных и мощных ударов, которыми он славился. Шли дни, и хотя мало кто решался сказать это вслух, Аэтан знал: многие думали, что принц навсегда утратил былую силу. Однако всё изменилось на девятый день. К принцу Эйгону будто вернулась прежняя ловкость, даже если он еще не обрел всю свою мощь. Появилась надежда, что былая сила со временем вернется. Так и случилось… в каком-то смысле. Но то, что он продемонстрировал позже, разительно отличалось от прежнего принца. К пятнадцатому дню принц Эйгон сражался сразу с несколькими лучшими фехтовальщиками, двигаясь с невероятным совершенством — словно он знал, где находится каждый из его врагов; словно видел нисходящий удар, горизонтальный замах или резкий выпад еще до того, как они случались. Будто он потерял один глаз, но приобрел еще десяток на затылке. Было ясно, что принц Эйгон лишился своей знаменитой яростной мощи, некогда сопоставимой с силой Тритаса, но эту потерю он с лихвой восполнил запредельным мастерством владения мечом. На семнадцатый день принц Эйгон в одиночку одолел восемь лучших бойцов — подвиг, на который он не был бы способен даже в свои лучшие времена, и уж точно не без серьезных травм. Принц Эйгон вышел из этого поединка без единой царапины. Сказать, что Аэтан относился к принцу с опаской — значит ничего не сказать. Он знал, что принц Эйгон балуется магическими искусствами, и допускал, что всё случившееся было лишь результатом применения магии, а вовсе не божественным вмешательством. Но, несмотря на все подозрения, он не мог полностью отвергнуть мысль, что боги действительно благоволят Эйгону так, как об этом говорят. Эламаэрис, ход кампании, выживание Эйгона… Всё, что ему оставалось — пристально следить за принцем. Пока тот казался прежним, разве что стал чуть более сдержанным и менее безжалостным (что понятно после близости к смерти), но это могло измениться. Аэтан надеялся, что его подозрения беспочвенны. Потому что, если он прав… Да помилуют их всех боги. Флот замедлил ход у южной оконечности острова Элирия. Аэтан — как, вероятно, и все остальные — наблюдал за тем, как Мисарагорн раз за разом пролетает над городом с пронзительным криком и ревом. Аэтан окинул взглядом флот. В нем было девяносто кораблей, на каждом по двести пятьдесят человек. Сказать, что было тесно — значит промолчать. К счастью, путь от Толоса до Элирии занял не больше дня. И, как мрачно подумал Аэтан, завидев вспышки зеркал на флагмане — сигналы на языке Коринтоса, — хорошо, что основные силы армии были с ними. «ЗАСАДА. ПРИГОТОВИТЬСЯ К ШТУРМУ ГОРОДА», — гласило послание. Когда капитаны или первые помощники перевели приказ солдатам, над кораблями пронесся ответный многоголосый гул. Аэтан собрался с духом. «Семеро проклятых дураков…» Он посмотрел на сира Хейгона, своего заместителя над двумя сотнями и пятьюдесятью воинами на борту, и кивнул ему, прежде чем выйти на бак. — ВНИМАНИЕ! — проревел Аэтан, поднимаясь по ступеням и поворачиваясь к людям. Сир Хейгон и еще несколько рыцарей построили солдат, и когда те замерли в строю, он начал говорить. Возможность штурма рассматривалась всегда, поэтому планы сражения были продуманы заранее: отрядам назначили конкретные кварталы города и участки разрушенных стен, через которые они должны ворваться. «Чертовски жаль», — думал Аэтан, объясняя бойцам их задачу, — что элирийцы не пожелали сдаться. Ужасно жаль. Хотя они и не рассчитывали на такую удачу, как в Толосе, всё же ожидалось, что завоевание будет куда более легким. Но… похоже, архонты остались в городе и решили проявить непокорность перед лицом непреодолимой силы, предпочитая смерть капитуляции. Что ж, да будет так. Корабли дрейфовали у южной оконечности Элирии, напротив зияющих дыр в стенах, и, подобно одуванчикам, каждое переполненное судно сбрасывало по дюжине лодок навстречу манящим белым пляжам. В одной из этих лодок находился и принц Эйгон. — Наши люди должны видеть, как я сражаюсь, добрые сиры. Слишком много времени прошло с тех пор, как я бился с ними плечом к плечу, — отрезал принц, оставшись глухим к любым доводам военачальников. Аэтан гадал, была ли это истинная причина или крылось что-то иное. Впрочем, он сомневался, что когда-нибудь узнает правду… Пока они неустанно гребли к белым пескам, Мисарагорн раз за разом пикировал с небес, выжигая синим пламенем всё новые участки стен и зданий. Звуки предсмертных криков доносились лишь слабым шепотом сквозь шум прибоя, яростные песнопения и треск пожаров. Сапоги Эйтана погрузились в мокрый песок вместе с тысячами других. Крики «Ко мне!», «Пламя и Кровь!» и «За Эйгона Благословенного!» смешивались со звоном доспехов: люди сбивались в свои отряды и мчались к дымящимся проломам. Воздух прорезал рев, и Аэтану показалось, что сам ветер переменился, когда Мисарагорн во всем своем бронированном величии пролетел над головами. — ЛЮДИ! В СТРОЙ! — проревел Аэтан, и вскоре две сотни и пятьдесят его воинов, подобно наконечнику стрелы, устремились к назначенному участку. Тяжелая поступь и лязг металла заглушали всё вокруг; вскоре они первыми достигли цели и ворвались в город сквозь обгоревшие руины. — ЛУЧНИКИ ВПЕРЕДИ! — выкрикнул один из бойцов. Аэтан и сам увидел цель: на вершине разрушенных почерневших внутренних стен стояли десятки стрелков, а в огромном проломе последней преграды сотни людей преграждали путь в самое сердце города. — СТЕНА ЩИТОВ! — скомандовал Аэтан. Едва он выкрикнул приказ, как на них обрушился ливень стрел, сразив нескольких бойцов, но остальные быстро сомкнули ряды, создав несокрушимую преграду. Стрелы одна за другой вонзались в щиты; следом полетели камни — нет, это был свинец, судя по тяжести ударов, отдававшихся в руке Эйтана. — ЛУЧНИКИ! ОГОНЬ ПО ГОТОВНОСТИ! ОСТАЛЬНЫМ — ЗАЩИЩАТЬ СТРЕЛКОВ! — крикнул он десятку лучников, приставленных к его отряду, пока они продолжали движение к пролому, хоть и медленнее, чем прежде. Его люди накладывали стрелы под прикрытием щитов и выпускали их сквозь просветы в строю. Снова и снова они давали залп, в то время как вражеские стрелы продолжали бить по щитам. К счастью, когда до позиций противника оставалось около ста ярдов, сзади подоспели другие подразделения. — ВРАЖЕСКИЕ ЛУЧНИКИ! — рявкнул Аэтан, направляя прибывшее подкрепление на стрелков противника. Вскоре там, где было десять лучников, работали уже несколько десятков. Когда Аэтан почувствовал, что обстрел прекратился, а до врага оставалось не более двухсот шагов, он отдал приказ к атаке: — ЛЮДИ! ВПЕРЕЁЁЁД! — И он сам одним из первых бросился на защитников. Панические выкрики врагов на ломаном валирийском едва долетали до его сознания, пока он уворачивался от брошенного копья. Защитники в доспехах из вареной кожи с бронзовыми наплечниками ломали строй, спускаясь с насыпи обломков с кривыми мечами, нацеленными в горло нападающим. Звук стали о сталь окружил его. Аэтан не обращал внимания на схватки своих подчиненных: на него вышли двое — один с копьем, другой с мечом. Он крепче сжал рукоять своего клинка и шагнул навстречу. Он пригнулся под яростным выпадом копья, сгибая колено и отбивая древко щитом по дуге. Тем же движением он развернул корпус, чтобы встретить удар меча второго противника своим собственным. Аэтан вложил в удар всю силу, сбивая ритм вражеского мечника и отбрасывая его клинок. Быстрый шаг вперед, прикрываясь щитом — и острие копья глубоко вонзилось в дерево. Он бросил застрявший щит и, парировав очередной выпад мечника, нанес сокрушительный удар сверху вниз, чисто срубив врагу голову. Еще один шаг, нырок, ложный замах — и с яростным рыком он обрушил меч на древко копья, перерубая его пополам, а затем широким взмахом рассек копейщику горло. Мимолетный взгляд на поле боя: его люди и соседние отряды с каждой секундой уничтожали всё больше защитников. — ВПЕРЕЁЁЁД! — проорал Аэтан, указывая мечом направление. Под неистовый рев солдаты ворвались в чрево города. Движение по городским кварталам потеряло всякую стройность. Улицы Элирии встречали их кривыми саблями, копьями, топорами и стрелами. Казалось, против них ополчился сам город. Хотя в панике мелькали женщины и дети, пытавшиеся найти укрытие — одни походили на рабов, большинство нет, — их было немного в этой круговерти сражений. Аэтан не сомневался, что многие из них тоже гибли в этом хаосе. Тот факт, что часть врагов была без доспехов, лишь усиливал неразбериху и заставлял солдат действовать жестче, не желая рисковать. «Им следовало сдаться…» Его клинок пел свою бесконечную песню, со свистом и криком рассекая воздух, кожу и кость. Рубить, колоть, сечь — убивать, убивать и убивать. Запах смерти был удушающим, воздух застилала дымка из красного и коричневого — взвесь крови и нечистот висела повсюду. Аэтан нырял и проскальзывал сквозь орду людей, наседавших со всех сторон. Удар по колену врага, выпад в грудь упавшему. Уход от напавшего со спины — разворот, нырок, парирование удара сверху, толчок плечом, и пока противник пошатывается, скользящий выпад вперед, удерживая навершие меча левой рукой для усиления. Аэтан выдернул сталь из хрипящего тела и двинулся дальше. Взмах. Выпад. Удар, удар, удар. Полуотрубленные головы валялись под ногами, как разросшиеся камни. Удар. Выпад. Взмах. Крушить, крушить, крушить. Закончив вколачивать затупившееся лезвие в шлем копейщика, Аэтан краем глаза заметил, как одного из его бойцов прижали двое врагов. Солдат был вжат в стену и находился на волоске от гибели. Оставив поверженного врага, Аэтан бросился на помощь товарищу. Один из нападавших заметил его и развернулся, нанося широкий горизонтальный удар. Аэтан замедлил бег, отпрыгнул назад, а затем молниеносно рванулся вперед и самым кончиком клинка достал до шеи противника. Сереброволосый враг попятился, его глаза расширились от ужаса, и Аэтан оборвал его мучения, полоснув по лицу и жутко развалив череп надвое. Аэтан быстро отбил меч противника, наседавшего на его товарища — тот уже повалился в грязь, — выхватил кинжал и вогнал его в горло врага. — Уходи! Отступай в арьергард! — крикнул Аэтан бойцу, поднимавшемуся с земли, но он не видел, исполнил ли тот приказ, так как уже выбрал себе следующие жертвы. К тому времени, как его отряд добрался до общественной площади у водного сада, его доспехи были избиты так же сильно, как и его тело; плоть под кольчугой покрылась синяками и кровоточила. Им приходилось отвоевывать улицу за улицей; их часто осыпали свинцовыми пулями и стрелами из зданий и укрытий, что сильно замедляло продвижение. Весь город, казалось, превратился в одну сплошную ловушку. Если бы не Мисарагорн, сжигавший целые кварталы на крышах зданий, их потери могли быть куда внушительнее. Уже сейчас это была самая кровавая битва, в которой им доводилось участвовать. По мере того как они продвигались вглубь города, убивая и рубя каждого, кто сжимал оружие или стоял на пути, сопротивление начало заметно ослабевать, хотя для самого Эйтана схватка с воином, стоявшим перед ним, стала настоящим испытанием на прочность. Он отступил, когда меднокожий боец в формованном кожаном доспехе, выкрашенном в пурпурный и черновато-красный цвета, направил сияющий стальной ятаган к горлу Эйтана — тот лишь чудом избежал зова Смерти. Воин кричал на него, его темные глаза излучали ярость и жажду крови, а ятаган вторил его песне, со свистом рассекая воздух, пока человек наносил удары. Аэтан продолжал отступать и отступать, лишь изредка парируя, когда лезвие оказывалось слишком близко. Эйтан устал. Его дыхание было тяжелым, натужным, и он видел, что остальные солдаты армии тоже связаны боем, а значит, помощи вовремя ждать не стоит. «Да будет так», — подумал Аэтан, стиснув зубы и выжимая из себя последние силы. Ятаган свистел слева от него, яростный натиск воина не прекращался. И хотя силы покидали Эйтана, он не позволил себе пасть под этим стремительным штурмом признанного мастера; он парировал и уклонялся как мог, а когда не успевал — подставлял под удары ятагана наиболее защищенные части тела. К счастью, стрела вонзилась в бок его противнику, отчего тот слегка пошатнулся. Этого мгновения Аэтану хватило, чтобы найти брешь, и он ею воспользовался. Его меч вошел в грудь врага. Тот широко раскрыл глаза, захлебываясь кровью, и выронил ятаган. Аэтан выдернул клинок, позволяя человеку упасть и истечь кровью на пропитанный ею песок. Грудь Эйтана вздымалась от тяжелого дыхания. Его глаза осматривали всё вокруг, подобно голодному коту, выслеживающему жирных крыс. Когда он немного отдышался, а тело с каждой минутой становилось всё более скованным от боли и ломоты, Аэтан пересилил себя и двинулся дальше. Битва за Элирию продолжалась еще какое-то время. Его люди и другие отряды продвигались всё глубже в город, с ревом убивая всё, что двигалось. Наконец, на пороге сумерек схватки поутихли, и с последними лучами солнца наступил покой, в котором они могли передохнуть и заняться ранами. Когда Аэтан почувствовал себя в относительной безопасности, в окружении своих людей и Безупречных, очищавших клинки, копья и доспехи от крови и плоти, он позволил сну овладеть собой. Сидя на краю фонтана на общественной площади, он уронил голову на руки, покоившиеся на навершии меча. «Семеро проклятых дураков…» — была последняя мысль Эйтана перед тем, как он провалился в сон. На следующий день Аэтан воочию увидел, какую цену армия заплатила за эту победу. Многие были ранены — кто-то легко, но у многих увечья были настолько серьезными, что на исцеление уйдут луны или годы. И хотя Аэтан не мог точно сказать, сколько людей погибло, он был почти уверен, что счет шел на тысячи только в этой битве — безусловно, самые тяжелые потери за всю кампанию. «Элирийцы, и знать, и вольноотпущенники — должно быть, мобилизовались все…» — подумал Аэтан. Позже, когда он нашел сира Тритаса и принца Эйгона — всё еще в окровавленных и помятых доспехах, — они лишь подтвердили его подозрения о том, с кем им пришлось сражаться. Следующие несколько дней были тяжелыми: они сгоняли всех жителей города на общественные площади, где те сидели, запертые, словно свиньи в переполненном хлеву. Тогда и выяснилось, что элирийцы действительно решили драться до последнего вздоха во имя выживания и своего города. Вести об их походе дошли до Элирии, и хотя некоторые знатные семьи собирались бежать, архонты пресекли это и призвали народ сражаться за свои дома. Это был безумный выбор, но выбор, который, как признался себе Аэтан, он понимал. Гражданская война, которую видел принц Эйгон, на самом деле была резней большей части рабов. Почти все мужчины-рабы были убиты. Учитывая, что на одного свободного приходилось четверо рабов, в ходе этой «чистки» было уничтожено от тридцати до сорока тысяч человек. Пожары, которые заметил принц, на самом деле были гигантскими погребальными кострами, в которых сжигали тела. Сказать, что принц был в неописуемой, ослепляющей ярости — значит ничего не сказать. Потери, которые они понесли — три с четвертью тысячи убитых (пятьсот эламаэрийцев, тысяча двести Безупречных и остальные из солдат Залива Свободы), — уже вызвали огромную враждебность среди выживших, каждый из которых потерял кого-то из знакомых. А когда открылось, что элирийцы вырезали столько невинных людей… В течение следующей недели десятки тысяч уцелевших мужчин — и те, кто сдался в плен, и знать, и вольноотпущенники, и даже рабы-солдаты — были согнаны вместе и преданы драконьему пламени, повешены или казнены топором. Было уничтожено всё мужское население старше четырнадцати лет. «Им следовало сдаться…» Запах смерти пропитал город насквозь… Аэтан не присутствовал ни на одной из казней, предпочитая заниматься организацией отрядов, лишь бы не видеть новых смертей. Элирия как работорговый город прекратила свое существование и больше никогда им не станет. Из города с населением более ста тысяч человек осталось меньше пятидесяти тысяч — сплошь женщины и дети, причем подавляющее большинство составляли бывшие рабыни и их дети. Насколько понимал Аэтан, принц Эйгон намеревался заселить остров Элирия выходцами из Миэрина и сельских районов. По совести говоря, так и должно было быть, чтобы город выжил, но, вероятно, пройдут десятилетия, прежде чем он оправится от перенесенного уничтожения. Еще несколько дней они провели, прочесывая город, обыскивая поместья и здания всех мастей. Элирия, как оказалось, была настоящей сокровищницей валирийских артефактов. Пусть они были бедны золотом и серебром, они не были бедны сокровищами. Мраморные статуи валирийских богов и «знаменитых» героев, картины, тексты, фолианты и валирийская сталь — по всему городу нашли почти сотню кинжалов и более дюжины мечей, топоров и копий из этой стали. Даже сами здания — возвышающиеся, величественные, первозданной красоты, казавшиеся высеченными из цельных блоков безупречного мрамора, — сами по себе были сокровищами. И всё это, по словам принца Эйгона, они заберут с собой. Со временем. Когда в город прибыли советники-регенты и администраторы — потрясенные и завороженные ужасом от того, что произошло в Элирии, — Аэтан находился подле принца. Эйгон объяснял им, что желает разобрать большую часть зданий и отправить камни в Астапор, чтобы много позже перевезти их в Эламаэрис. Спустя три недели после взятия Элирии настал час огласить участь выживших знатных семей. Аэтан стоял рядом с сиром Утриком, сиром Галаэнисом и Рейгаром. Все они наблюдали с бесстрастными или безразличными лицами за тем, как десятки женщин вводили в приемный зал особняка — высокого мраморного здания, превращенного в командный центр. На противоположной стороне зала теснились советники-регенты и стража, взирая на происходящее с трепетом. И неудивительно: они не знали, какой приговор принц Эйгон уготовил этим женщинам и их близким. Аэтан оглядел пленниц. Полные ненависти, но пронизанные глубочайшим страхом глаза на клейменых лицах — целая радуга фиалковых, синих, черных и карих взоров — были прикованы к принцу Эйгону, который неподвижно восседал в кресле, подобном трону. Женщины выглядели жалко: платья изорваны, волосы в беспорядке, на некоторых виднелись раны. Они были бесконечно далеки от той богатой и могущественной элиты, которой являлись когда-то. Аэтан мельком взглянул на принца. Холодный блеск его единственного глаза заставил воина вздрогнуть. Среди командиров велось немало споров. Число павших в их рядах больно ударило по самолюбию — они слишком привыкли к стремительным и бескровным победам. Эта виктория в Элирии на вкус была горькой, как поражение. Милосердие… милосердия не желал почти никто из военачальников, тем более что степень вины женщин в убийстве рабов было трудно установить наверняка. По рассказам выживших рабов, трудившихся в господских домах, женщины горячо поддерживали расправу над мужчинами-рабами. Было ли это правдой или освобожденные невольники лгали, стремясь погубить своих мучителей, — никто не мог сказать с уверенностью. Ни у кого не было желания допрашивать рабов до бесконечности, и потому решение легло на плечи Эйгона. В Астапоре и Миэрине освобожденные рабы сами свершили месть, почти полностью истребив господские семьи. В Юнкае вышедшие из-под контроля рабы-солдаты вырезали женщин и детей из мести. По-настоящему пощадили рабовладельцев только в Толосе. Но Толос достался им практически на блюдечке, что позволило проявить великодушие. Здесь же желания миловать не было ни у кого. Одну из женщин, которую выжившие выбрали говорить от своего имени, вытолкнули вперед и поставили на колени. — Принц Эйгон, — произнесла она. В её голосе, несмотря на страх, еще теплились угасающие искры ярости. В сердцевидном лице с фиалковыми глазами угадывалась истинная красота, которую не могла скрыть даже грязь. «Очень красива», — отметил про себя Аэтан. Гибкое тело с фигурой «песочные часы», светлые волосы и полные алые губы, от которых ни один мужчина не захотел бы отрываться. Да, она была красавицей. Как и многие из присутствующих здесь женщин. Аэтан подумал, что если бы не было известно, как люто принц Эйгон ненавидит насильников, ни одна из них не дожила бы до утра неоскверненной. — Вы уже решили, как нам умирать? — спросила женщина. Позади неё послышались всхлипы и сдавленные вскрики. Должно быть, остальные уже жалели, что выбрали эту смелую и безрассудную женщину своей представительницей. — Драконье пламя? Или нас ждет знакомство с петлей или топором? В её голосе звучала великая горечь. Плач женщин за её спиной становился громче — в нем смешались ужас и скорбь. В глазах самой говорившей вспыхнуло затравленное непокорство. — Полагаю, в конечном счете это не имеет значения, — проговорила она дрогнувшим голосом. Вызов угас, сменившись смирением перед лицом смерти, но в следующих словах зазвучало отчаяние. — Но прошу вас… умоляю… пощадите наших детей. Тех, кто остался. Они невиновны. — Её глаза покраснели. — Они не сделали ничего плохо… — Захрея из дома Даэхоранеи, — прервал её принц Эйгон суровым и ледяным тоном. Аэтан посмотрел на него и увидел, что одноглазый принц взирает на Захрею с тем пугающим выражением, с каким волк смотрит на добычу, которой больше некуда бежать. — Ваша вина доказана. Ваши преступления, хоть и менее тяжкие, чем у ваших мужей, отцов, братьев и взрослых сыновей — которые были признаны виновными в массовой резне, работорговле и запредельной жестокости, — всё же достаточно серьезны, чтобы заслужить казнь, — произнес Эйгон с тяжеловесной торжественностью. Стенания женщин усилились. — Тишина. — Эйгон не кричал, но это единственное слово накрыло зал, гася шум, словно факелы, брошенные в воду. Принц продолжил, не сводя глаз с Захреи: — Осталось лишь решить, какой приговор вынести вам… и вашим детям. Захрея слегка поникла, но взгляда не отвела. — Пожалуйста… принц Эйгон… они невиновны, — взмолилась она, опуская руки на пол. — Как были невиновны и те рабы, которых убили ваши семьи, — холодно парировал принц. — Почему ваши жизни имеют значение, если вы считали их жизни ничем? — Они были угрозой! — закричала одна из женщин в толпе. — Они бы убили нас всех, как в Миэрине! Один из стражей прижал женщину к полу, приказав остальным молчать. Эйгон никак не отреагировал на этот выпад, продолжая смотреть на охваченную паникой Захрею. — Мы должны были… Элирия была нашим домом… домом для бесчисленных поколений… мы не могли её отдать! — Да… ваши мужчины пытались оправдать свое упрямство этими доводами, — отрезал принц. — Упрямство, которое погубило тысячи моих людей. Тут Захрея не выдержала. Она задрожала, в её голосе смешались ярость и ужас. — А вы убили сотни наших! — вскричала она. — Моего отца, моих братьев, моего мужа, моего старшего сына — вы убили их всех! — Она бушевала, глядя на принца полными слез и ненависти глазами. — Мы ничего вам не сделали! Мы не вступали в сговор с Великими, Мудрыми или Добрыми Господами против вас! Мы ничего вам не сделали! Мы не заслужили этого! — Сомневаюсь. Иначе Элирия прислала бы посла, чтобы заявить о своей непричастности, — жестко произнес Эйгон, прищурив единственный глаз. — Вместо того чтобы посылать свой флот на помощь миэринцам, как вы сделали луны назад. — Какой еще у нас был выбор?! — воскликнула Захрея, её лицо исказилось в гримасе отчаяния. Ярость на миг отступила, уступив место безнадежности. — Вы пришли уничтожить всё, что мы знали и чем владели. Вы пришли разрушить сам наш образ жизни, и мы, скорее всего, всё равно бы погибли, если бы сидели сложа руки. Она часто затрясла головой, сжимая кулаки, словно пытаясь проснуться от кошмара. — Какое право вы имели так поступать с нами? Какое право у вас решать, что всё должно быть разрушено? — Она поперхнулась словами. — Почему мой сын должен был умереть? На мгновение в зале воцарилась абсолютная тишина. — «Какое право вы имели так поступать с нами»… — повторил принц Эйгон, сузив глаз и подавшись вперед; его лицо исказилось, приняв холодное, жесткое и непреклонное выражение. — Вероятно, именно этот вопрос задавал себе каждый, кто жил или проезжал через этот проклятый Залив на протяжении тысяч лет. Почему я? Почему моя семья? — Холодная маска внезапно сошла с лица принца. — То же самое право, что было у вас, у ваших семей и ваших предков. И для таких, как ваши семьи, для всех работорговцев, это единственный ответ, который вы понимаете, — голос принца был острым как бритва, он разил и разил глубоко. Затем принц мрачно улыбнулся женщине, стоявшей перед ним, и перевел взгляд на остальных. — И тот же самый ответ получите вы, если вы или ваши дети решите отвергнуть милость, которую я собираюсь вам даровать. Эйгон полностью откинулся на спинку кресла. — Вы и ваши семьи будете лишены всех дворянских титулов. Всё мирское имущество будет изъято в счет кровавого долга, за исключением одежды, что на вас надета. Вы и ваши дети будете изгнаны из Элирии на остров Велос. Отныне ни вам, ни вашим детям не будет позволено вступать в Элирию, и вы будете жить на Велосе, пока смерть не заберет вас. Принц махнул рукой в сторону обезумевших от горя женщин. — В каждом городе ваши клейменые лица и лица ваших детей будут узнавать как лица работорговцев. Только на Велосе вы обретете покой, и только там вы и ваши близкие сможете прожить отпущенный вам срок. Таков мой указ, такова моя воля. Будьте благодарны за мое милосердие. Эйгон кивнул стражникам, и те начали выводить женщин. Одна из них, однако, не ушла, не бросив напоследок еще одно слово; Аэтан не знал, была ли она храброй или круглой дурой. Скорее всего — просто бездумной глупицей. — Ты ничем не лучше нас! Ты такой же, только в других одеждах! Принц Эйгон качнул головой, не давая стражнику наказать её за дерзость; её просто грубо выставили за дверь. — Нужно было перебить самых наглых, — грубо проворчал сир Галаэнис. Принц Эйгон взглянул на него, приподняв бровь: — А тихих и сдержанных оставить? — И их тоже, — вздохнул Галаэнис. — Они станут проблемой, я чую это за милю. По крайней мере, в Миэрине или Юнкае таких осталось немного, а не целая орава, как здесь. Принц Эйгон встал и заложил руки за спину. — Да… они станут проблемой, если оставить их без присмотра. Однако, учитывая, что на Велос переселяется всё больше освобожденных рабов, в основном мужчин, со временем мы сможем умерить их ненависть. В конце концов, Велос — суровое место, служившее лишь базой корсаров и кладбищем. Им придется договариваться, если они хотят, чтобы они и их дети выжили. Аэтан поморщился. Он понимал, к чему клонит принц Эйгон. Женщинам придется забыть о своем статусе и гордости и, скорее всего, сойтись с бывшими рабами, если они хотят хоть какого-то подобия комфортной жизни. — Кроме того, — сказал принц, поворачиваясь к сиру Галаэнису. — Я думаю, мы видели и причинили достаточно смертей — какими бы оправданными они ни были, — чтобы хватило на несколько поколений вперед. Бессмысленное убийство тысяч женщин и детей — это зло, которое ставит нас в один ряд с работорговцами. «Бессмысленное»… Аэтан уловил это слово и смысл, стоящий за ним. — Ладно, ладно, — проворчал Галаэнис, и Аэтан видел, что тот в глубине души отчасти согласен с принцем. Все мужчины устали от убийств. Даже самые безумные вояки. Хотя кампания длилась чуть больше полугода, казалось, что прошли годы. Вероятно, потому, что за несколько лун они принесли больше смертей, чем, казалось, пало во время Завоевания Эйгона-Завоевателя. — Полагаю, это справедливо… превратить этих изнеженных девиц в обычных фермерш, — со смешком бросил Галаэнис. — В том, чтобы быть фермером, нет ничего плохого, — раздраженно заметил сир Утрик. — Большинство наших людей станут фермерами, когда мы вернемся домой. — Утрик кивнул стражникам, которые торжественно подтвердили его слова и бросили хмурый взгляд на Галаэниса, а тот лишь фыркнул. — Да-да, конечно, спасибо, что напомнил: я окружен «этими самыми», — ухмыльнулся Галаэнис стражникам, которые притворно обиделись. Они остались, чтобы обсудить еще несколько вопросов, но к вечеру Аэтан и сир Утрик задержались подле принца, который вышел на балкон особняка и смотрел на море. Этот особняк был одним из самых высоких и почти не пострадал от драконьего огня. — В том направлении, — произнес принц Эйгон, указывая вдаль, — лежит Старая Валирия. Родина наших предков. — Он замолчал на мгновение с задумчивым видом. — Я пытался разглядеть, есть ли там что-нибудь за горизонтом. — Возможно, в ясный день её можно увидеть? — предположил Аэтан, тоже вглядываясь в горизонт. По правде говоря, он впервые за долгое время всерьез задумался о Старой Валирии. Он даже не осознавал, что они находятся так близко к своей… родине предков. Родина предков… Дом Селтигаров владел Островом Клешней на протяжении веков до Рока, и главы дома часто отправляли туда вторых сыновей, племянников и кузенов. Именно его семья помогала Старой Валирии оставаться в курсе дел в Вестеросе и Браавосе. Селтигары, в конце концов, были знатным валирийским родом, чья родословная восходила к адмиралам флота времен Пряных войн. Когда Эйнар увез свою старшую ветвь семьи на Драконий Камень, Селтигары уже прочно обосновались в Вестеросе и Узком море, в отличие от семьи Эйтна, которая происходила от самой старшей младшей ветви Селтигаров времен Рока. Остров Клешней, по сути, был для него домом в большей степени, чем Старая Валирия. С Веларионами дело обстояло так же. Старая Валирия могла быть их прародиной, но домом был Остров Клешней. Так же, со временем, Драконий Камень и Королевская Гавань станут домом для последних повелителей драконов. И, как он предположил, глядя на принца Эйгона, Эламаэрис станет домом для ветвей их домов… а возможно… возможно, он станет новой родиной для многих валирийцев… — Возможно, — сказал принц с легкой улыбкой, мельком взглянув на Эйтана. Он снова отвернулся к горизонту… к Старой Валирии. — Я буду первым из нашей семьи, кто увидит её с тех пор, как Эйрея Таргариен улетела туда на Балерионе. Аэтан изучал лицо принца, на котором застыло выражение глубокой задумчивости. И Аэтан тревожился. Он был не единственным. — Мой принц… — произнес сир Утрик, тяжело нахмурившись. — Не беспокойтесь, — ответил Эйгон со слабой улыбкой. — Я не планирую самоубийственную вылазку в Старую Валирию. Гейль убьет меня, если я даже подумаю об этом. — Эти слова немного успокоили Эйтана и Утрика. — Нет… — принц выдохнул. — Старая Валирия — это прошлое. Наше прошлое, а прошлому место в покое. Как и то, что мы делаем сейчас в этом Заливе — упокаиваем худшее из оставшегося наследия Валирии. — Аэтан отметил интроспективный и торжественный тон его голоса. И размышляя над этими словами, Аэтан задавался вопросом: не пытается ли принц Эйгон убедить самого себя? Возмездие и освобождение — и то, и другое было куплено кровью десятков и десятков тысяч. «Стоило ли оно того?..» Аэтан находил странным, что не был в этом уверен, несмотря на всё, что они обрели. Славу и богатство. Они провели довольно много времени, просто вглядываясь в горизонт, даже когда сир Утрик ушел; ни один из них не проронил ни слова. Лишь с наступлением сумерек это доверительное молчание прервалось. — Думаю, пора отдыхать, — сказал принц Эйгон, оборачиваясь. — День был долгим, и впереди нас ждет еще один не менее трудный. Да… Завтра они начнут отправку людей и трофеев обратно в Астапор. Учитывая численность их армии, потребуется несколько переходов. Положению дел не способствовало и то, что они забирали с собой тысячи осиротевших детей бывших рабов. Аэтан не завидовал той титанической задаче, что легла на плечи советников-регентов. Множество, великое множество людей придется завезти в Элирию. — Но, по крайней мере, в грядущие дни нам больше не придется быть худшими версиями самих себя. Это… это самое удачное во всем этом, — тихо заметил принц Эйгон, уходя и заложив руки за спину; Аэтан остался один. Аэтан смотрел принцу вслед, а затем еще какое-то время простоял на балконе. Очнувшись от раздумий, он снова перевел взгляд на горизонт… туда, где лежала родина их предков. Он долго смотрел вдаль, прежде чем решиться уйти, и в этот миг он понял, что принял решение… Пришло время и ему возвращаться домой. Домой к жене. Домой к детям. Домой. ***** Начало 113 года от З.Э. — Эламаэрис POV Гейль Полузабытье прервалось сухим стоном, вырвавшимся из глубины горла. Она попыталась снова нырнуть в блаженство сновидений, но тщетно: еще один стон, сопровождаемый безмолвными проклятиями, сорвался с губ, прежде чем она смирилась с тем, что день для неё начался. Она повернулась в постели — огромном ложе, способном вместить троих, — и прижала затылок к мягкой подушке. Затуманенные глаза усиленно моргали, прогоняя сонную одурь и усталость, в чем им помогло вялое движение теплой руки, скорее даже скребок по лицу. Смутное видение потолка, освещенного свечами, где тени и свет вели свою привычную вечную битву, прояснилось, когда паутина сна была окончательно сметна. Она повернула голову к другой стороне кровати — инстинктивное движение, — и привычный вздох сорвался с губ при виде пустующего места рядом. Её рука скользнула туда, сжимая льняную ткань матраса, скрывавшую перья и сено от голой кожи; всеми чувствами она подтверждала, что пустота была реальной и истинной. Этот странный ритуал стал теперь столь же привычным, как молитва в священные дни. Прошло мгновение, прежде чем она заставила себя подняться, не давая тревоге пустить корни в душе — подобно лесам, возводимым вокруг скалы, предназначенной для вырубки. Ночная сорочка скользнула по коже, когда Гейль встала и направилась к настенной подставке над столом, где стояли свечи. Слабый огонек свечи задрожал при её приближении. Свет в покоях померк, когда она взяла свечу и наклонила пламя, чтобы зажечь фитили двух других, стоявших рядом. «Нужно будет послать Барбу принести еще свечей из кладовой», — подумала она, глядя на тающие огарки. Её комната не имела доступа к естественному свету мира. Как и все остальные комнаты. Они располагались глубоко в недрах обнесенного стеной особняка, что напоминало их прежний дом в Коринфе, хотя этот дом был значительно меньше. К счастью, немного дневного света все же просачивалось внутрь, но его было мало, и проникал он в основном лишь возле входа, ведущего к временным драконьим стойлам. Взор Гейль упал на столешницу: стопки пергамента и «бумаги» почти полностью скрыли поверхность стола из красного дерева. Она слегка поморщилась при виде этого беспорядка. Вчера она работала до поздна, изучая отчеты своих заместителей и советников о состоянии колонии. Учитывая, как скоро галеоны должны были прибыть в Астапор, ей нужно было убедиться, что флот обеспечит доставку всех предметов первой необходимости и предметов роскоши прежде, чем на корабли погрузят что-либо еще для отправки в Эламаэрис. — Но сначала… мне нужно собраться и одеться, — пробормотала она себе под нос. «И навестить детей», — добавила она мысленно, направляясь к кувшину с чистой водой и полотенцу, стоявшим на небольшом возвышении. Она омыла лицо и тело влажным полотенцем, затем почистила зубы маленькой размочаленной палочкой, обмакнув её в пасту из мяты с щепоткой бренди. «К вечеру нужно будет принять настоящую ванну», — подумала она, принюхавшись к себе. Прошло уже два дня с тех пор, как ей удавалось нормально помыться. Воспользовавшись ночным горшком с крышкой, она закрыла его и подошла к шкафу, чтобы достать одежду. Пара белых двойных льняных шосс для защиты кожи, плотные скромные бриджи темно-коричневого цвета и темно-красное тяжелое платье с длинным разрезом на юбке для удобства движений в течение долгого дня — таков был её выбор. В отсутствие дорог и при длительных поездках верхом носить обычные платья весь день было непрактично, и она не желала терпеть такие неудобства. Одевание без помощи Каллы — её камеристки еще со времен Драконьего Камня — заняло некоторое время, но Гейль уже привыкла к этому, так как часто просыпалась до рассвета, когда служанка еще не приходила. Это было следствием сокращения светового дня из-за приближающейся зимы. Она вышла из покоев с подсвечником в руке. Дежурные домашние гвардейцы, сир Марокво и сир Гарибальд, склонили головы, приветствуя её, и она одарила их благосклонной улыбкой. Эти люди были частью тридцати гвардейцев, которые постоянно находились внутри и снаружи особняка. Хотя народ искренне любил её и их семью, Гейль чувствовала себя спокойнее, зная, что такие верные люди, как сир Марокво и сир Гарибальд, оберегают её детей. Она заглянула в дверь комнаты Рейны и Брианнеи: девочки делили постель Рейны, как они часто делали вместе с Рексом — седой гончей, которая с любопытством подняла голову, но тут же снова расслабилась. «Они неразлучны», — подумала Гейль с легкой улыбкой и тихо прикрыла дверь. Затем она заглянула к Солонису, Валарру и близнецам — все они еще крепко спали. Она вернулась в свою комнату к столу, начиная рабочий день. Её должность — Регент Эламаэриса, правительница именем Эйгона до его возвращения — налагала на неё ответственность за всю колонию. Гейль обладала всей полнотой гражданской и военной власти, а также высшей исполнительной властью над советом, который Эйгон оставил ей в помощь. Это означало, что все споры, которые не могли быть разрешены назначенными арбитрами (которые знали, что за их работой наблюдают, и от их успехов зависит назначение в будущие судебные органы), поступали к ней и её совету. Более тяжкие преступления разбирались ею лично вместе с комиссией ученых, знавших свод Гражданского Права — кодификацию законов и моральных норм, созвучную лучшим вестеросским и валирийским традициям, — как свои пять пальцев. Таких случаев было немного: четыре обвинения в изнасиловании и одно убийство. Она и комиссия приговорили виновных к смерти. С тех пор случались лишь мелкие раздоры, не заслуживавшие её внимания сверх письменного отчета о ходе разбирательства. Что же касалось развития колонии, последнее слово всегда оставалось за ней — будь то перераспределение рабочей силы с одного участка на другой или, к примеру, отступление от планов строительства города в случае возникновения непредвиденных проблем. Случалось несколько раз, когда ей приходилось вмешиваться в планы, которые отстаивал её муж. Одним из таких случаев было перераспределение рабочей силы из каменоломен на поля, что немного замедлило темпы строительства домов. Хотя они не испытывали нужды в продовольствии благодаря дарам окружающей природы — неустанная охота на местную дичь очень выручала — Гейль всегда была склонна соглашаться на выделение большего числа людей для расширения пашен, когда Бодрин, мастер земледелия, просил о пополнении. Впрочем, теперь, когда почти половина мальчиков из тех двадцати тысяч детей, которых они приняли между 110 и 111 годами от З.Э., достигли порога возмужания и стали пригодны к труду (всем им на момент прибытия было от четырех до двенадцати именин), постоянное перенаправление рабочих рук перестало быть необходимостью. Более восьми тысяч этих детей нашли приют в пятистах тридцати пяти фермерских семьях — многие из которых еще годы назад начали усыновлять сирот, — и мальчики, жившие в этих семьях, хорошо приспособились к сельской жизни. Очень хорошо. Судя по всему, многие из этих юношей мечтали о собственных фермах — многие из них уже были женаты или обручены с дочерьми или племянницами глав хозяйств. Поэтому она не сомневалась, что многие из них с радостью возьмутся за расчистку земель — изнурительный и тяжелый труд — ради награды в виде собственного надела через несколько лет. Некоторое время она изучала отчеты, предоставленные советом и финансовыми помощниками. Ведомости по зарплате, состояние зернохранилищ и запасов продовольствия, наличие необходимых инструментов и рабочего скота, а также ход второй фазы строительства — всё это было перед ней. Хотя такие вещи не менялись изо дня в день, она просматривала их ежедневно, чтобы отмечать, насколько текущие цифры отличаются от отчетов за прошлые недели и луны, и даже лично посещала объекты, как собиралась сделать сегодня. У Гейль был полный журнал учета использования всех предметов первой необходимости — и предметов роскоши — в Эламаэрисе, который она заполняла каждую неделю, что позволяло легко замечать резкие спады или нестыковки. Таким образом она выявляла мелкие кражи и случаи мошенничества; приговоры и штрафы для виновных, какими бы незначительными ни были проступки, помогали отбить охоту воровать то, в чем нуждались другие жители и вся колония. Пока она просматривала список нужд, в дверь постучали. — Войдите, — сказала Гейль, и дверь в их с мужем покои открылась. Калла, тридцатипятилетняя блондинка, широкобедрая, но грациозная, как новорожденный ягненок, вошла со свежим бельем и пустым ночным горшком. Она присела в реверансе: — Доброе утро, принцесса. Гейль улыбнулась служанке: — Доброе утро, Калла. — Повара говорят, что трапеза скоро будет готова, принцесса. Джейн и Лира как раз сейчас будят принцев и принцесс, — исполнительно доложила Калла. Гейль решила прерваться и самой забрать младших детей. Рекс следовала за семьей, пока не припустила бегом к обеденному залу, куда остальные вошли мгновением позже. Даэмера и дети Селтигаров уже были там. Сонливость двух её девочек мгновенно испарилась при виде Ваэры и Валаэны — вторых половинок этой «бедовой четверки». Дочери поспешили занять места рядом с подругами, и разговор возобновился с того самого места, на котором оборвался вчера. Рекс улеглась на живот у своей пустой миски, положив нос на край и нетерпеливо повиливая хвостом. Солонис держался подле матери, пока Даэмера обменивалась с ней утренними приветствиями. Гейль достойно ответила знатной леди и села рядом с ней, а Солонис устроился с другой стороны, молча прислушиваясь к щебету четырех девочек. Маленький Алтон, которому исполнилось всего три года, был больше увлечен двумя фигурками, которыми играл прямо на столе. — Ты хоть немного поспала? — спросила леди Даэмера с любопытством в глазах. — Достаточно, я полагаю, — ответила Гейль с легкой улыбкой. Они знали друг друга много лет, но по-настоящему сблизились только после переезда в Эламаэрис. Территориальная близость или необходимость, размышляла она, сделали двух благородных дам настолько близкими подругами, насколько это вообще возможно. И, честно говоря, она была этому рада. Хотя наставники обучали детей счету и грамоте, а вскоре должны были начать уроки истории и философии, присутствие знатной леди, прекрасно образованной в вопросах этикета и придворного поведения, было неоценимым. Гейль была так занята управлением колонией, что у неё не оставалось времени учить дочерей всему, чему хотелось бы. Сыновья тоже получали от Даэмеры уроки приличий. Эйгон хорошо обучал мальчиков искусству интриг и политики, но леди Даэмера, с её опытом жизни в Сумеречном Доле, на Острове Клешней и в Королевской Гавани, была прекрасным источником знаний о вестеросском этикете, поэтому Гейль настояла, чтобы сыновья переняли хотя бы часть этих знаний для собственной пользы. Но помимо всего прочего, Гейль просто наслаждалась обществом другой благородной леди. Хотя её жизненный опыт отличался от опыта Даэмеры — Гейль долгое время жила в затворничестве, — Даэмера была ближе всех к тому, чтобы понять её, даже если этого понимания не всегда хватало. — Хм, — лицо леди Даэмеры выражало сомнение. И, по мнению Гейль, небезосновательно. Она действительно засиживалась за работой допоздна, и Даэмера об этом прекрасно знала. Частично это было проявлением заботы, но в значительной степени — собственным беспокойством леди Селтигар по поводу того, насколько глубоко Гейль была вовлечена в управление Эламаэрисом. Хотя женщина привыкла к их иным порядкам и распределению власти, Даэмера всё еще сохраняла долю скептицизма относительно того, должна ли Гейль вникать во все дела колонии. Они перебросились парой дежурных фраз, беседа продолжалась и после того, как к ним присоединились старшие сыновья, чтобы разговеться, но всё смолкло, когда слуги подали завтрак — и мясо волкомедведя для Рекс. Принесли каши, пряный суп из зеленого горошка и моркови, вареные куриные яйца и бекон из волкомедведя. Гейль пришлось немного повоевать с Солонисом, заставляя его съесть суп. Как обычно, только напоминание о том, что его доступ к дракону Штормфайру зависит от примерного поведения, заставило мальчика с гримасой неприязни и оттенком отвращения доесть всё до последней капли. Суп был не самым изысканным, но всё же куда лучше тех, что им приходилось терпеть в самом начале, когда разнообразие культур было скудным. В Коринфе поначалу было так же, хотя там они могли дополнять рацион за счет торговли с соседями — Летнийцами. Здесь у них не было такой роскоши, пусть даже специи и травы часто использовались, чтобы придать глубину вкуса этой в остальном пресной, но сытной кухне. «Зато теперь, — думала она, наслаждаясь тонкими нотками мяты в своем гороховом супе, — фермы производят всё больше разнообразных культур». Пройдет совсем немного времени, и заработают плантации пряностей, фруктов и прочих экзотических продуктов, которые прекрасно приживаются в этом климате. Гейль помнила, что Эйгон рассказывал ей об Эламаэрисе — точнее, о землях, которым посчастливилось находиться так далеко на юге и при этом иметь высокие горы, питающие почву дождевой водой и ледниками со своих пиков. Расположение Эламаэриса в мире означало, что зимы здесь не будут суровыми ни для земли, ни для людей. «Мягкая зима и очень жаркое лето», — говорил Эйгон, хотя, судя по рассказам первых поселенцев, лето здесь могло оказаться даже мягче, чем на Летних островах, из-за частых дождей. Вскоре после завтрака пришло время начинать дела. Младших детей Гейль и детей Селтигаров увели ученые Белис и Дурам — двое мужчин, обучавших их грамоте и счету. Позже дочерей Гейль и девочек Селтигаров ждали уроки с Даэмерой. Сейчас она обучала их рукоделию и основам вышивания. Брианнеи эти уроки не нравились больше всего, что, учитывая её характер, было ожидаемо. Гейль плохо помнила Алиссу; она знала сестру лишь по рассказам матери и иногда… иногда она задавалась вопросом, не унаследовала ли Брианнеи дух Алиссы. Она попрощалась со старшими сыновьями, когда их драконы поднялись в небо и взяли курс к каменоломням. Гейль проводила взглядом трех молодых драконов — Штормфайра, Тирию и Лисию, которых драконьи стражи кормили вчерашней тушей волкомедведя. «Они быстро растут», — подумала она. Сейчас они были размером с лошадь, и скоро обнесенного стеной особняка, и без того тесного, станет недостаточно для семи драконов. К счастью, сыновья прекрасно контролировали своих подопечных, а Сиракс была драконом кроткого нрава, чье присутствие помогало усмирять выходки молодняка. Гейль провела немного времени с Лиазмариньей в ожидании Эдвина и сира Седрика. Когда те прибыли, она вскоре выехала из особняка верхом в сопровождении отряда воинов в сторону городских районов. Чтобы добраться туда, нужно было проехать через большое поселение из хижин, которое некоторые прозвали Редтауном («Красным городом») из-за того, что всё в нем было построено из красного дерева. Она приветствовала горожан, проезжая через оживленный и деятельный город. Знакомая атмосфера Коринфа проявлялась здесь всё сильнее с каждым днем: Гейль видела новые гончарные мастерские, лавки с тканями и мехами, ювелирные изделия и горшки с пряным мясом. Чуть более семи тысяч семей — это более тридцати пяти тысяч человек, включая десять тысяч новых приемных детей — жили в этих шести тысячах деревянных домов. Подавляющее большинство горожан составляли женщины и дети: около пяти тысяч детей младше тринадцати лет и почти двадцать тысяч женщин, добрая шестая часть которых были еще совсем девочками. К счастью, такая плотность населения наблюдалась в городе только по вечерам. Мужчины и юноши — охотники, лесорубы, шахтеры, строители и рыцари — с рассветом уходили на работу, за считанные часы опустошая Редтаун на восемь тысяч человек. Тем не менее, это всё равно было людное место. Люди жили буквально друг у друга на головах, несмотря на бескрайние просторы пустующих земель вокруг. И всё же, всё, что она видела каждое утро и вечер, — это счастливые и умиротворенные лица. Усталые — да. Изможденные — конечно. Но в целом? Тяготы не сломили её народ. Безусловно, общая молодость населения — более шестидесяти процентов были моложе двадцати пяти лет — помогала сохранять бодрость духа. Все они знали: пока их животы полны на рассвете и на закате, превращение Эламаэриса в сияющую жемчужину — лишь вопрос времени. Каждый день они видели плоды своих трудов. Каждый день население Редтауна уменьшалось. Сейчас в районах Гиерули, Мейлморис и Логомазда ежедневно строилось от двадцати до тридцати домов, и каждый день от двадцати до сорока семей покидали Редтаун и обосновывались в новых районах. Кроме того, каждую неделю несколько семей переезжали на фермерские земли. На данный момент площадь пашен составляла сто семь тысяч акров, и ожидалось, что к концу года она вырастет до ста шестидесяти семи тысяч. И это число считалось заниженным, так как щедрые фермерские семьи выделяли рабочих для расчистки земель и строительства новых усадеб. Да, думала она, её люди видели результаты своего труда. Это было медленно, это было трудно, но ничто стоящее не дается легко. Большую часть утра она провела в районах, где тысячи мужчин и мальчиков строили новые дома, мостили дороги, прокладывали ответвления от главной ветки канализации и работали над зданиями полиции, больниц и общественных бань. Среди этих построек в районах уже было пять тысяч готовых домов (три тысячи из которых построены за последний год), где в общей сложности проживало чуть более семнадцати тысяч человек. При таких темпах — в среднем тридцать пять домов в день за последнюю луну — к концу 113 года они рассчитывали построить от восьми до десяти тысяч домов. Возможно, и больше, учитывая, что работы по канализации шли с опережением графика, пусть и ценой замедления строительства других объектов, вроде полицейских участков. Это было еще одно изменение, на котором она настояла. Канализационная система была огромной статьей расхода ресурсов. Всё то время, пока строилась основная магистраль канализации — первая из трех запланированных на следующие десять лет — три тысячи человек рыли канал длиной в четыре лиги, глубиной и шириной в три ярда. Еще тысяча рабочих укладывала «мокрый камень» (смесь с каменным бутом), укрепляя стены и дно каналов. Иногда работу приходилось переделывать из-за дефектов облицовки, иногда — менять маршрут из-за особенностей почвы или уклона местности, и всё это отнимало время и людей от строительства жилья. К счастью, теперь, когда основная магистраль, идущая от берега реки вверх по течению и спускающаяся по склону, была завершена, основная масса рабочих переключилась на дома. Если быть точным, пять тысяч из восьми тысяч мужчин и юношей были сосредоточены на жилье. Остальные три тысячи занимались продлением дорог от города к фермам или рытьем дополнительных каналов, которые впадали бы в основную магистраль, подобно прожилкам на листе дерева. Главной причиной задержек в темпах строительства жилья теперь была нехватка камня — проблема, над решением которой упорно трудились её старшие сыновья и три тысячи горняков. К счастью, дело продвигалось: всё больше и больше камня сплавляли вниз по течению и выгружали на городские берега. С постройкой новых судов — тридцать уже готовы, и еще сорок запланировано на ближайшие три луны — с использованием дерева от разобранных хижин, ожидалось, что объемы перевозок в следующие три месяца только вырастут. Были все основания полагать, что к концу года каждый житель переедет в один из шести запланированных районов, хотя это, вероятно, произойдет ценой отсрочки строительства нескольких общественных бань и закладки фундамента Зала Героев. На этот компромисс она пошла сознательно, и Эйгон признал её правоту: важнее было, чтобы люди должным образом обустроились на городской территории. Кроме того, она была почти уверена, что он с радостью уступил в этих вопросах, лишь бы строительство канализации шло по графику. Было почти комично, насколько неизгладимый след оставила в его памяти Королевская Гавань. Она, разумеется, понимала его. Город Эламаэрис должен был стать жемчужиной их дела жизни. Город, построенный по подобию Валирии и Вольных Городов: с широкими улицами и прекрасными зданиями, которые станут предметом зависти всего Известного Мира. Даже те каменные дома, что возводились сейчас, не должны были дожить до заката их дней. Гейль видела чертежи города, которые Эйгон составил вместе с Сорросом и его помощниками. В представлении Эйгона эти дома были лишь временным решением. Она провела немного времени в одной из школ, где размещалось большинство ученых и их оборудование — по крайней мере, до тех пор, пока не будет достроено одно из зданий Академии. В районах было три таких школы, чего хватало для обучения более чем двух тысяч детей младше тринадцати лет. Это были наспех собранные здания, в три-четыре раза больше стандартного жилого дома, но пока они справлялись со своей задачей: давали детям кров, пока их матери и отцы работали днем. В Редтауне таких «школ» было как минимум в шесть раз больше, хотя на деле обучение там проходило в жилых домах и складских хижинах силами ученых-подмастерьев и стариков с Драконьего Камня, знавших грамоту. Поскольку колония сильно зависела от женского труда — приготовления пищи, работы на кухнях, ремонта и производства одежды и изделий из кожи, — а значительную часть населения составляли дети, было жизненно важно занять их умы и руки. Прежде чем отправиться на фермы, она обсудила несколько вопросов с учеными. Особенно её интересовало, как продвигаются поиски месторождений металлических руд, в частности железной руды, так как последний раз она спрашивала об этом больше луны назад. Указаний на то, где можно найти железо к северу от Большого Эламаэриса, было пугающе мало. Настолько, что она решила: когда флот галеонов вернется, она задержит два корабля и поручит ученым и картографам прочесать Драконис, Базмионис и Биарейзийские острова в поисках любых признаков руды. Она сомневалась, конечно, что в северном Эламаэрисе совсем нет железа, но вполне могло оказаться, что его будет трудно извлечь из земли или гор. Ученые сообщили ей, что отправили разведывательный отряд в холмистую местность в четырех лигах к востоку через реку от города, где, по их мнению, могли находиться «значительные» запасы железной руды. Гейль надеялась на это, иначе большую часть груза из Залива Свободы составят стальные и железные инструменты, а также внушительное количество стальных и медных слитков. В течение следующих нескольких часов она посетила ряд ферм, где поговорила с администраторами, надзиравшими за подготовкой новых земель. Она уточняла нужды и пожелания людей, которые можно было бы удовлетворить, когда флот прибудет в Астапор. Разговоры были короткими — больше всего времени занимала сама дорога. Администраторы вновь повторили, что фермам не помешало бы больше скота — возможно, еще несколько тысяч голов. В этом не было острой необходимости, так как поголовье свиней, кур, уток, коров и овец находилось на приемлемом уровне, но сейчас это было так лишь благодаря охотникам, которые каждые несколько дней привозили огромное количество мяса из глубины земель Эламаэриса. Если они истребят местную дичь, то начнут съедать больше домашнего скота, чем производят, особенно свиней и овец. Разумеется, нужда в скоте была внесена в список инвентаря, который она передала адмиралу Брайсу, о чем администраторы прекрасно знали. Однако, как она догадывалась, они беспокоились, что флот может сэкономить на количестве животных из-за нехватки места. Ведь галеоны привезут из Залива Свободы великие богатства, что не было секретом для жителей Эламаэриса. Развеяв их страхи, она провела остаток дня сначала в Редтауне, а затем в своем особняке, где посвятила несколько часов младшим детям, прежде чем вернуться к отчетам. Отужинав с семьей и дождавшись, пока все разойдутся на покой, она вернулась в свою комнату, забралась под каркас кровати и отперла замок миниатюрного погреба. Она достала свинцовый ящик — тяжелую, неподъемную вещь, — и каждый раз, поднимая его, она мысленно сетовала на паранойю мужа относительно стеклянных свечей. Но с другой стороны, подумала она мрачно, глядя на ящик, для этого были веские причины. На её лице сменилась целая гамма чувств. Магия едва не отняла у неё мужа. Та неделя… Та неделя была одной из худших в её жизни, когда она часами смотрела на стеклянные свечи, а те так и не загорались. С каждым днем её тревога росла. Каждое утро она просыпалась в панике и страхе. И когда Эйгон, наконец, вышел на связь, её сердце, уже израненное неделей мучений, едва не разорвалось от того, что он ей поведал… что он был на волосок от смерти. Она знала, что над Эйгоном всегда витает тень смерти — она сопровождает любого мужчину на войне. Но она никогда не боялась, что Эйгон падет в бою. Он обещал ей, что вернется, и она ни на миг в этом не сомневалась. Но сомнения закрались в душу, когда она с невыносимой болью слушала рассказ о том, как он чуть не погиб. О том, как он был ранен и потерял глаз из-за некоего «духовного демона». Что бы это ни значило. Ей было наплевать на подробности, и она до сих пор не желала понимать, что именно он имел в виду. Нет… она лишь хотела, чтобы он больше никогда так с ней не поступал. Лицо её мужа было в шрамах, он потерял глаз своей матери, и она не желала, чтобы он снова ставил себя под удар и терял что-то еще. Она потребовала этого от него. Эйгон признал, что откусил больше, чем смог проглотить, и то его любопытство, которым она всегда так восхищалась и которое так любила, внезапно превратилось в ядовитый уксус. — Обещаю, Гейль, — сказал Эйгон. — Обещаю, я больше никогда не буду так неосторожен… Ей не нравилось, что в её душе жила крупица скепсиса относительно этого заявления. Она слышала раскаяние в его голосе, но также уловила и нотки благоговения, когда он рассказывал о том, что произошло… прежде чем тот демон ударил её мужа… Она ждала какое-то время, хотя ждать пришлось не слишком долго — по краям стеклянной свечи разлился тусклый свет. Гейль почувствовала глубокое облегчение, хотя последний раз Эйгон выходил на связь сразу после взятия Элирии. Чувство облегчения стало еще сильнее, когда она услышала его голос: «…Гейль?» В его тоне звучала слабая тоска — тоска, которую она невольно сравнила с той дрожью в голосе, что слышала в ту роковую ночь. Даже сейчас она помнила это так отчетливо. Это напомнило ей дрожь в голосе отца в его последние недели. Отец узнал её лишь в редкий миг просветления, с ужасным, отчаянным выражением на испуганном лице. «Гейль…» — произнес он надтреснутым, дрожащим шепотом, но мгновение спустя снова погрузился в свои видения, называя её Сейрой, умоляя её простить Джейхейриса за его упрямство и ошибки. Часто он звал Сейру… называл Гейль Сейрой. Видимо, это было величайшим сожалением её отца. И в ту ночь, когда Эйгон наконец позвал её и склеил её разбитое сердце, она услышала в его голосе то же самое тоскливое сожаление. Даже сейчас, спустя много разговоров после той памятной ночи, в его голосе всё еще скользили следы этой тоски, словно всё, чего он хотел — это прыгнуть сквозь пламя свечи и заключить её в свои объятия. — Я здесь, Эйгон. — Её голос не дрогнул, но в нем определенно звучало облегчение. Было трудно сдерживать грусть и тоску. Пройдет еще как минимум год, прежде чем Эйгон вернется. Еще один год, в течение которого он будет оставаться на войне, а против него будут плести заговоры, целясь ножами в спину. Еще один год страданий. — Как ты? Как наши дети? Ей хотелось проявить эгоизм и велеть ему вернуться, сказать, что оставшиеся походы против мирийцев или дотракийцев того не стоят, что он сделал достаточно и их люди справятся без него. — Я в порядке. Мы в порядке. — Она услышала в его голосе довольное хмыканье. Эйгон редко расспрашивал о подробностях того, насколько «хорошо» у детей дела и чем именно они заняты. Она всё равно часто рассказывала ему об этом, и чувствовала, как он буквально впитывает её слова, словно губка. Это было странно, но она понимала: скорее всего, причина в его чувстве вины за то, что он не может видеть всё это сам. — Как ты? — спросила она так спокойно, как только могла, обдирая пальцами левой руки кожу у ногтей на другой руке. — Я в порядке. Без ранений. Элирия прочно перешла в наши руки. Кампания в Заливе Свободы теперь полностью завершена, — произнес Эйгон, и за этими словами последовал тяжелый вздох. Так вздыхают, присев отдохнуть после долгого и трудного пути. Хотя Эйгон никогда не вдавался в детали, она прекрасно понимала: то, что совершали он и его люди, было великим и ужасным насилием, подобного которому не видели столетиями — со времен Кровавого Века, когда города и целые королевства рушились по всему Эссосу к западу от Костяных гор. Она слышала эту мрачную тяжесть в его голосе каждый раз, когда он выходил на связь на следующий день после падения Астапора, Юнкая, Миэрина или Элирии. То, как холодно и бесстрастно он описывал успешное взятие городов. Лишь после падения Толоса Эйгон показался ей более… нормальным. Это вызывало в ней странную тревогу. То, каким закрытым он казался. Даже в свои самые властные моменты он никогда не показывал ей такой стороны своей натуры. Это лишь подтверждало её догадку: происходящее сильно на него повлияло. То, что уже случилось. Если бы она верила, что он откроется ей, она бы заговорила об этом, но она слишком хорошо знала мужа: он не сделает этого, пока сам не будет готов. Поэтому пока она решила отложить этот разговор. — Когда ты отправляешься в Лис? — спросила она, перестав терзать ногти. — Через сорок дней, на драконе. Люди будут отдыхать в Астапоре максимум неделю, прежде чем отплыть в Лис, а затем в Спорные Земли. Я присоединюсь к ним в Лисе, — сообщил Эйгон. — Тебе следовало бы взять больше четырех тысяч человек, Эйгон, — недовольно заметила Гейль. Он оставлял основную массу войск в Астапоре и даже отправлял около тысячи человек назад в Эламаэрис. — Я не могу, когда поблизости дотракийцы, Новый Гис и, возможно, Волантис, которые пристально за нами следят. Я не могу оставить города без защиты, иначе какой во всем этом был смысл? — ответил Эйгон, и она поняла, что за этими словами кроется нечто большее: «Какой был смысл во всех этих убийствах, если всё будет потеряно…» — К тому же, — продолжил Эйгон, — ключ к успеху — скорость. С моими четырьмя тысячами всадников при поддержке двух тысяч людей Джоханны я смогу охватить большую территорию и быстрее захватить поместья работорговцев. «И ты, наконец, сможешь заставить Мир страдать за то, что он поставил тебя и нас в такое положение», — подумала Гейль. — Неужели там еще осталось что забирать, учитывая всё происходящее? — засомневалась она. Сказать, что южный Эссос погрузился в хаос, значило сильно преуменьшить. — Пока что — да. Джоханна, естественно, внимательно следит за Тирошем, Миром, Волантисом и Спорными Землями. Пока что Спорные Земли еще не ощутили в полной мере последствий нестабильности в Тироше. Мир при помощи своих наемников установил фактический контроль над регионом при полной поддержке местных работорговцев. — При полной поддержке? — скептически переспросила Гейль. — Ты имеешь в виду принуждение к подчинению. В голосе Эйгона промелькнули нотки веселья. — Весьма вероятно. И всё же есть основания полагать, что знатные лиссенийские и тирошийские семьи в тех владениях охотно поддерживают Мир, поскольку Лис им больше не рад, а Тирош вполне может последовать по тому же пути, если вмешательство Вестероса и Джоханны принесет плоды. «Что ж, пожалуй, это правда», — подумала она. — Селейза подтвердила, когда отплывает Королевский флот? — спросила Гейль. Она была потрясена, узнав, что Визерис готов вмешаться в дела Вольных Городов. Селейза была их единственной связью с Королевской Гаванью — связью, от которой Гейль была не в восторге, учитывая… профессию женщины. Даже получив свободу, Селейза и ряд других женщин предпочли «дом подушек» иным, более… честным способам заработка, и Гейль не могла не осуждать её за это. Тем не менее, Гейль хотя бы радовало то, что эта женщина делала всё возможное для обитательниц Королевской Гавани и других мест королевства — тех, кто оказался в этой профессии по принуждению или от отчаяния. Даже сейчас, по словам Эйгона, Селейза помогала многим из этих женщин найти другие способы заработка и даже составила список женщин и семей, которых она просила Эйгона забрать в Эламаэрис. Помимо этого, единственное, о чем Эйгон просил Селейзу — это помогать способным юношам и отправлять их в Цитадель на обучение с дальним прицелом привлечь их в Эламаэрис вместе с семьями, соблазняя тем, что их клятвы в Эламаэрисе не потребуют отказа от семьи. В любом случае, Селейза была важным звеном в их системе слежения за делами Вестероса. Благодаря золоту, которое Эйгон поставлял через Железный Банк, Селейза содержала обширную шпионскую сеть, гарантировавшую, что они будут в курсе событий — не то что пять лет назад. — Селейза предупреждает, что флот отплывет в ближайшие несколько дней, — сообщил Эйгон серьезным тоном. — Возможно, тебе снова доведется увидеть Деймона, — сказала Гейль, и в её голосе не было особой радости. Они не знали до конца, что на уме у Визериса, даже учитывая те крохи информации, что доходили из Красного Замка благодаря Селейзе, но они понимали: Визерис не может быть доволен действиями Эйгона. Селейза сообщила им, что лорд Селтигар и Ваэмонд Веларион были отправлены, по сути, для разговора с Эйгоном. Или, как считал сам Эйгон, чтобы передать ему требование вернуться и держать ответ перед Визерисом. — Ты могла бы звучать и радостнее по этому поводу, дорогая жена, — с иронией в голосе произнес Эйгон. Уголки губ Гейль слегка заострились, она закатила глаза, но тут же тревожно нахмурилась, глядя на стеклянную свечу. — И что ты будешь делать? Она знала, что Эйгон намерен выслушать волю Визериса. Отчасти потому, что он хотел «урегулировать» отношения их ветви дома Таргариенов с Вестеросом и Железным Троном. Они понимали, что их положение… сопряжено с трудностями. Это была беспрецедентная ситуация. Им невероятно повезло, что королем был Визерис, а не её отец. Или, что еще хуже, Деймон. У Эйгона был план, пропитанный манипуляциями и интригами — Гейль это совсем не нравилось, но ей пришлось смириться. Он намеревался использовать тот факт, что Визерис лишил его наследства, а также собственное нежелание позволить себе или своим потомкам венчаться на царство. Визерис не захотел бы — да и не смог бы — восстановить Эйгона в очереди престолонаследия. Ведь в этом случае, согласно законам королевства, прецеденту, созданному ее отцом, и решениям Великого совета, Рейнира не смогла бы оставаться наследницей. Визерис не стал бы подвергать опасности или ослаблять позиции Рейниры. Эйгон же собирался выставить условием своего возвращения переход Эламаэриса под власть Железного Трона в качестве еще одного королевства, на что Визерис никогда бы не пошел. Это был рискованный гамбит, но она знала: Эйгон заставит Визериса просчитать всё до конца. Ведь даже в том маловероятном случае, если бы Визерис восстановил его в правах, Эйгон немедленно подчинился бы законам страны и признал бы своих племянников от Алисенты Хайтауэр стоящими в очереди впереди него. Больше всего она ненавидела именно эту часть плана. Возможно, это было необходимо для защиты Эламаэриса и наследства ее детей, но… это казалось неправильным. Тем не менее, этого было недостаточно, чтобы она отступила, хотя в глубине души Гейль всё еще надеялась, что Визерис признает их независимость, приняв предложение, согласно которому только он и его линия будут поставлять королей для дома Таргариенов. Если же Визерис проявит упрямство во всём, они просто сдадутся и объявят о своей независимости. Это было бы рискованно и опасно, но, по правде говоря, Визерис и та часть семьи мало что могли бы предпринять. Эламаэрис был слишком далеко. Реально им ничто не мешало сделать это прямо сейчас, но Эйгон сказал, что он обязан её отцу хотя бы попытаться расстаться с Вестеросом и той ветвью семьи полюбовно — пусть и не до конца. — С посланниками? Никаких изменений, — произнес Эйгон. — А вот Деймон… — Он вздохнул и продолжил лишь спустя несколько мгновений. — Я… я не знаю. Ты прекрасно знаешь, что мои отношения с Деймоном никогда не были гладкими. Гейль фыркнула. — Мягко сказано, — иронично заметила она, чувствуя, как внутри растет крупица тревоги. Неужели Деймон действительно зайдет так далеко, что… Нет. Деймон не сделает ничего настолько непоправимого. Но она была уверена: он попытается надавить на Эйгона. — И я не могу доверять Деймону — он способен обострить ситуацию до предела, когда худший исход станет неизбежен. Несмотря на… — Эйгон, — твердо перебила его Гейль, сжимая кулаки. — Эйгон… я не хочу, чтобы ты лез на рожон. Ты знаешь Деймона достаточно хорошо. Знаешь его насмешки, знаешь, как он умеет провоцировать. Если вы встретитесь в Спорных Землях, обещай мне, что не позволишь своей гордости или чему-то еще помешать тебе вернуться ко мне. К нашим детям. Наступила недолгая тишина. — Ты стала говорить властно, жена. Роль правительницы тебе к лицу, — в его голосе прозвучала глубокая нежность. Она слегка улыбнулась, но тут же снова посерьезнела, окликнув его по имени: — Эйгон… — Обещаю. — В его голосе всё еще слышалась нежность, смешанная с некоторой покорностью судьбе. — Боги, я и не ожидал, что всё так сильно отклонится от моих прогнозов. — Вини Джоханну, — с усталой улыбкой ответила Гейль. Эйгон тихо рассмеялся. — Да… её я и виню. Ну и себя немного тоже, — он вздохнул. — Возможно, мне следовало вести себя с ней иначе. Она могла бы и не заходить так далеко, защищая себя и Лис независимо от меня и моей армии, если бы я не высказался так прямолинейно. Гейль тихонько хмыкнула. Джоханна и её люди проявили инициативу, из-за чего ситуация в войнах, политический ландшафт и действия Вольных Городов пошли вразрез с предсказаниями её мужа. Эйгон потратил годы на исследования, шпионаж и оценки, но всё это вылетело в трубу благодаря решительности Джоханны. Эйгон не ожидал, что Джоханна признает «взрывы», гордо объявив всем и каждому, что это её рук дело. Более того, она активно включилась в разжигание раздора внутри политической пропасти, возникшей после этих событий. И она преуспела. Настолько, что Тирош погрузился в полный хаос: бесчисленные фракции объединялись, предавали друг друга и возникали вновь за считанные луны. Также они не ожидали, что Мир решит вмешаться в дела Тироша, несмотря на угрозу, которую представлял для них Эйгон. Эйгон полагал, что соблазн захватить Тирош и поглотить его — слишком заманчив, чтобы от него отказаться. В конце концов, им не нужен был партнер, когда они могли получить могущественного вассала. Не ожидали они и того, что Визерис действительно согласится действовать и впутает Железный Трон в тирошские дела. Эйгон считал (возможно, самонадеянно), что Визерис — без сомнения, под влиянием Малого совета — решился на это отчасти из-за него. И по личным причинам, и из-за последствий его действий. Крах Залива Работорговцев в сочетании с восстаниями рабов в Вольных Городах вокруг Ступеней, скорее всего, привел бы к росту пиратства. Селейза сообщала, что некоторые торговые суда уже жаловались на ситуацию. Единственное, в чем он не был уверен — аннексирует ли Визерис Тирош, сделав его частью владений Железного Трона. Если бы это зависело только от Визериса или Визериса и Совета, Эйгон думал, что они могли бы зайти так далеко. Но когда Деймон и лорд Корлис нашептывают Визерису на ухо… Подобный акт сделал бы Эссос еще более нестабильным, чем он есть сейчас, признал Эйгон в разговоре с ней. Кампания Эйгона уже погрузила значительную часть континента в хаос, и, насколько они понимали, действия Железного Трона вкупе с предстоящими шагами Эйгона в Спорных Землях и Мире могли пустить весь материк под откос. Одной своей частью Гейль была рада, но другая мучилась чувством вины. Ведь могло погибнуть столько людей… Эйгон вздохнул. — Что сделано, то сделано. Такова реальность, и причитания нам не помогут. К тому же, Джоханна по-прежнему настроена на союз, а это самая важная часть нашего предварительного соглашения. Эйгон хотел, чтобы Лис стал ключевым союзником Эламаэриса. Не только как источник новых людей, но и как место, позволяющее им оставаться вовлеченными в дела Эссоса. Имея в союзниках Залив Свободы и Лис, они были более-менее защищены. А если добавить к ним Летние острова — их позиции стали бы просто блестящими. — Сомневаюсь, что это изменится, пока Волантис остается цел, — оценила ситуацию Гейль. Лис определенно с опаской поглядывал на Волантис. — Да, полагаю, ты права, — сказал Эйгон, и Гейль слегка нахмурилась. Она знала, что Эйгон не хочет ввязываться в еще один крупный конфликт, но вероятность его столкновения с Волантисом была высока. В конце концов, её муж представлял для них угрозу: сначала на востоке, теперь на западе. Они наверняка гадали, когда он ударит по ним. И сама мысль о том, что он ввяжется в очередную масштабную бойню, была ей глубоко ненавистна. Тем более что она знала: Эйгон обязательно впутается в дела Волантиса. Таков уж он был человек. Эйгон всегда обладал обостренным чувством ответственности. Именно поэтому он был так очарован свободой и приключениями. Он пытался убежать от этого чувства долга, и даже когда он заявлял ей, что затеял освобождение ради Эламаэриса и их детей, она знала: в самой глубине души Эйгон ненавидел оставаться в стороне, когда у него были силы и средства, чтобы изменить жизни невинных. Если бы Волантис предпринял что-то против Эйгона, это сорвало бы последнюю печать с его нежелания разбираться с этим городом, который теперь уступал лишь Новому Гису в вопросах рабовладения. — Разве это странно, что я молю богов о том, чтобы Волантис не совершил против тебя какой-нибудь глупости? — с тяжелым вздохом произнесла Гейль. — Нет. Это делает тебя человеком, — мягко ответил Эйгон, и она услышала легкий вздох. — Я и сам не горю желанием ввязываться в еще одну войну… еще одну… Эйгону не нужно было заканчивать фразу, чтобы она всё поняла. — Галеоны еще не прибыли? — спросила Гейль, меняя тему. — Нет, еще нет. Но это не займет много времени, — ответил он. Нет… скорее всего, до их прибытия осталась максимум неделя, может быть, две. — Мы собрали все вещи и в том количестве, которое ты запрашивала. Правда, нам, возможно, придется немного сэкономить на взрослых овцах. В следующей волне планировалось доставить восемьсот овец. — Почему? — нахмурилась она. — Среди наших людей стало больше потерь и раненых. Я хочу отправить их домой, — сообщил ей Эйгон. — Сколько мы потеряли в Элирии? — спросила Гейль, и сердце её сжалось. — Пятьсот. Раненых вдвое больше. Большинство поправится за следующие несколько лун, но некоторые останутся калеками на всю жизнь. — Голос Эйгона был торжественным и печальным. Она чувствовала, что он винит себя за эти потери. Он пропускал каждую смерть через себя. Гейль кивнула самой себе, прикрыв глаза. Многие из мужчин, оставшихся с Эйгоном, успели обзавестись семьями. Сколько жен и сколько детей остались теперь без мужей и отцов? — …Их тела? — Мы забрали всех. Их прах вернется к семьям, прежде чем они обретут покой в Зале, — твердо сказал Эйгон, и она кивнула. Это было меньшее, что они могли сделать для своего народа. Тогда она поняла, что Эйгон не возьмет с собой в Спорные Земли больше никого из их людей, если сможет этого избежать. Костяк его сил составят Безупречные или солдаты из Залива Свободы. Своему народу он может заявить, что они остаются охранять богатства, но на деле Эйгон просто хотел, чтобы как можно больше его людей вернулись в Эламаэрис. — Сколько ягнят вы привезете? — спросила Гейль, возвращаясь к теме. — Триста вместо ста. — Они могут погибнуть в пути, — предупредила она. Считалось, что зимой воды спокойнее, но кто знает наверняка. Если они попадут в шторм… — Возможно, но мы уже делали это раньше. Люди должны знать, как с этим справиться. Гейль неодобрительно хмыкнула, но больше ничего не сказала. Вместо этого она обсудила с ним остальные товары, которые прибудут со следующей волной. Специи, соль, травы, семена, лекарственные растения, смолы, саженцы, джемы, сухофрукты, стальные и медные слитки, ткани и канаты, железные инструменты, гвозди — они говорили обо всем. Почти половина груза на кораблях будет состоять из товаров, необходимых для колонии. Еще четверть — скот: больше кур, овец и всевозможных мелких, но быстро размножающихся животных, вроде зайцев и кроликов. И только четверть вместимости флота будет отведена под сокровища, добытые в Заливе Свободы, — в основном золото, драгоценные камни, серебро и валирийская сталь. Они уже расширили хранилище под особняком, и у них еще было время расширить его снова. Она жалела, что у них пока нет рабочих рук, чтобы начать строительство замка на вершине увенчанной горы — той самой, куда Эйгон брал их старших сыновей. Но пока это оставалось лишь мечтой. Далее они обсудили, сколько еще людей будет отправлено в Эламаэрис. Около четырех тысяч человек. Тысяча сирот — Эйгон сказал, что в основном это наатийцы, но были и дети с валирийской кровью, — однако большинство составят взрослые, которые могут быть полезны. Почти тысячу отобрали на рудниках по всему Заливу Свободы, еще тысяча — батраки, которым пообещали землю после десяти лет службы, а последняя тысяча — это мастера на все руки: писцы, учителя, ремесленники и кузнецы. Все те люди, что принесут пользу их общине. — Сколько воинов из армии вернется? — спросила Гейль, когда беседа пошла на спад. — Пока не уверен. Я хочу отправить по меньшей мере тысячу человек, самых верных. Также я хочу прислать немного Безупречных для охраны нашей семьи. Особенно учитывая, что за ближайший год-полтора мы прибавим еще двадцать или тридцать тысяч человек… смотря как долго мне придется здесь оставаться, — сказал ей Эйгон. Многие из их будущих планов требовали масштабного расширения колонии. Они хотели обосноваться к западу от Эламаэриса и основать там небольшие деревни и городки. После этого они будут более разборчивы в приеме новых людей… предпочитая сирот и самых обездоленных, которые хорошо вольются в их народ. — Люди воспримут это хорошо, — признала Гейль. — Вестей ведь мало, а новости о наших победах, ставшие достоянием общественности, помогут еще сильнее сплотить общину. Стеклянные свечи были строжайшей тайной. О них знал только Совет и самые доверенные лица. Пока что. — Хм, — отозвался Эйгон. — Надеюсь на это. — И они погрузились в уютное молчание. Которое прервала она: — Солонис несколько дней назад пытался оседлать Штормфайра и увязаться за старшими братьями. Только своевременное вмешательство одного из драконьих стражей помешало ему сбежать. — Что? — голос Эйгона прозвучал ошеломленно. Она рассмеялась, но тут же осеклась и посерьезнела. — Да, представляешь. Штормфайр выдохнул струю пламени в сторону стража, тот едва успел увернуться. — Безрассудство, — в голосе Эйгона слышалось явное недовольство. — Насколько строго ты его наказала? — Довольно строго. Я ограничила ему доступ к дракону и заперла в особняке на несколько лун. Касторис и Валарр тоже взялись за его воспитание, хотя сами называют это «тренировками». Эйгон фыркнул, а затем вздохнул. — Надеюсь, они не перегибают палку? Я не хочу, чтобы Солонис затаил обиду на братьев. — Нет, — заверила его Гейль. — По правде говоря, я этому рада. Солонис входит в тот возраст, когда начинает завидовать свободе старших братьев. Масла в огонь подливает и то, что он постоянно окружен сестрами и девочками Селтигаров. Алтон ведь еще совсем младенец. — К счастью, Алтон Селтигар был ненамного младше Солониса. Скоро у обоих мальчиков появится товарищ для игр и взросления. Когда они станут чуть старше, лет семи-восьми, их представят оруженосцам, как это сделали со старшими сыновьями. Это поможет им стать скромнее и даст возможность познакомиться с другими мальчишками своего возраста, пусть те и будут из простолюдинов. Они продолжали разговаривать: в основном Гейль рассказывала Эйгону о жизни его детей, и, как всегда, она чувствовала, что он жадно ловит каждое её слово. В такие мгновения ей казалось, что он снова рядом. Почти. ***** Начало 113 года от З.Э. — Астапор ПОВ Жозницци Её лошадь скакала галопом по пыльной земле, и, оказавшись на достаточном расстоянии, Жозницци натянула поводья, заставляя кобылу остановиться. — Тише, девочка, — прошептала она, похлопывая свою вороную мареху по гриве. Лошадь шумно выдохнула через ноздри, заставив Жозницци слегка улыбнуться, но улыбка быстро исчезла, стоило ей взглянуть на городские стены. Она находилась у самой южной точки укреплений, неподалеку от портов — именно здесь стены пострадали сильнее всего. «Теперь-то они выглядят отремонтированными, не так ли?» — подумала она, разглядывая более светлые пятна новых секций. Строители утверждали, что всё восстановлено, но Жозницци смотрела на их работу с нескрываемым пренебрежением. — С виду всё в порядке, правда, милая? — пробормотала она с ноткой досады, пропуская гриву сквозь пальцы. Да, внешне ремонт был завершен, но хватит ли этого, чтобы отразить настоящую осаду? Она не была уверена. Старые стены были… ну, старыми. Им были тысячи лет. Она сомневалась, что гискарцы хоть раз притрагивались к ним с тех пор, как пала их Империя под ударами валирийцев. После этого у них просто не было нужды поддерживать стены в порядке. Даже после Рока города-работорговцы умудрялись договариваться с дотракийцами — единственной реальной угрозой в Эссосе. Теперь же, когда Астапор стал Свободным Городом, всё изменилось. Дотракийцы захотят их проверить, Новый Гис попытается «восстановить порядок», а работорговцы будут постоянно донимать набегами. Кто-то мог бы подумать, что дотракийцы не представляют серьезной угрозы для такого города, как Астапор, но Жозницци прекрасно понимала: Свободные Города навлекли на себя ненависть многих в Эссосе. Она легко могла представить, как какой-нибудь сметливый магистр дарит кочевникам осадные орудия. И хотя с дотракийцами трудно договориться, сама идея взять неприступный город — чего никто из кхалов не делал со времен падения Старой Валирии — могла прийтись по вкусу наиболее амбициозным из них. Это стало бы, мягко говоря, абсолютным кошмаром. Она сердито воззрилась на городские укрепления. Если бы только советники вняли голосу разума и заменили старые стены новыми. Или хотя бы построили еще одно кольцо в пятистах ярдах от этого. «В этом нет нужды, советница… вы слишком параноидальны, советница… стены защитят нас, если потребуется, советница…» — «Ублюдки», — выругалась она про себя. Жозницци вздохнула и покачала головой. «По крайней мере, их подлатали», — безрадостно подумала она. На данный момент этого хватит. Оставалось надеяться, что ей удастся убедить этих идиотов принять долгосрочный план по расширению стен. И она знала, какой рычаг использовать. Всего через год, от силы два, принц Эйгон и его люди уйдут, оставив города Залива Свободы на произвол судьбы. На востоке — Кварт. На западе — Волантис и Вольные Города. На юге — Новый Гис. На севере — дотракийцы. Они окружены со всех сторон. На её лице промелькнула мрачная усмешка. Она не любила использовать страх, чтобы склонять других к своему мнению, но иногда… иногда люди просто слишком глупы, чтобы слушать голос разума, и тогда все средства хороши. Она провела довольно много времени, объезжая стены. Она проверяла новые секции на предмет халтуры, а старые — на наличие повреждений. Она даже объехала город кругом, обнаружив по пути несколько ветхих участков, которые пропустила раньше — места, которые, на её взгляд, были явно ослаблены. Жозницци методично заносила всё в записи, прежде чем вернуться в город. Она проехала по главной улице, где запахи оливок, меда и пряного мяса штурмовали её нос, пока она миновала продуктовые лавки и постоялые дворы. Когда же она выехала на главную площадь, эти ароматы сменились благоуханием благовоний и запахом железа и угля. Некоторые узнавали её — особенно городская стража из Безупречных — и приветствовали улыбкой или кивком, на что она отвечала со стоическим спокойствием. Впрочем, большинство горожан были слишком заняты своей жизнью. Город восстанавливался успешно, люди привыкали к новообретенной свободе. Регентский Совет возвращал жителей к труду в отраслях, соответствующих их навыкам (хотя поначалу многих пришлось направить на расчистку завалов и ремонт зданий). Экономика начинала дышать, хотя впереди было еще много работы. Сельская местность с её фермами, плантациями и шахтами, к счастью, работала бесперебойно, снабжая город продовольствием и ресурсами. Городские ремесленники — производители тканей, ювелирных изделий, кожи, парфюмерии и красителей — объединились в гильдии при активной поддержке Совета, договорившись о единых ценах в зависимости от веса и качества товара. Однако на данный момент Астапору было трудно сбывать товары на внешние рынки, тем более что Юнкай и Миэрин производили практически то же самое. Сейчас Регентский Совет сам «выкупал» продукцию гильдий, чтобы стимулировать экономику (в других городах Залива делали то же самое). Кроме того, они нанимали людей для сноса старых лачуг и строительства новых домов, что давало жителям дополнительный доход. Это истощало казну, какой бы огромной она ни была, и все понимали, что вечно так продолжаться не может. Им нужны были рынки сбыта. И Жозницци сомневалась, что они найдут их у соседей. Даже если бы у них были корабли для торговли с И-Ти, продать там что-либо было бы непосильной задачей. И-Ти славился тем, что принимал только сырье: драгоценные камни, пряности и экзотическую пушнину. В конце концов, именно И-Ти был родиной лучших тканей и предметов роскоши. Единственным верным вариантом оставались Закатные Королевства — к такому выводу пришел Регентский Совет. Они и, разумеется, Эламаэрис, — размышляла она, направляясь к пирамиде Оздаков, — были лучшими из доступных на данный момент вариантов, когда речь заходила о гостеприимных рынках. Стража пропустила её за ворота пирамиды. Жозницци миновала цветочные сады и вошла в вестибюль, откуда череда лестниц вела на этаж, отведенный её ведомству — Департаменту общественных работ. Войдя в солярий Издахрдана, она застала Гориса, обсуждающего что-то с Хиздаром и Издахрданом. Разговор оборвался, когда три пары глаз обратились к дверям. При виде неё лицо Гориса перекосило от раздражения — его неспособность скрывать неприязнь всегда забавляла Жозницци. — Советница Жозницци, — произнес Горис с натянутой улыбкой, поспешно прикрывая разложенные на столе документы. — Вы наконец-то удовлетворены состоянием стен? — Он не дал ей вставить и слова. — Или прикажете потратить еще больше времени, людей и золота, чтобы довести их до ваших заоблачных стандартов? — В его голосе сквозило неприкрытое презрение. Она ответила тонкой, едва заметной улыбкой. Горис был желчным и угрюмым человеком, который ненавидел сам факт её возведения в ранг Советницы. Он считал её недостойной, а еще больше его бесило то, что технически он был её подчиненным. Жозницци была уверена: он полагает, будто титул достался ей через постель тех советников, которых назначил Принц. «Он не одинок в этом мнении», — отметила она про себя, поймав взгляды двух других мужчин. Те слегка стушевались под её пустым, ничего не выражающим взором. Она бы солгала, сказав, что это её не задевает. Но она не могла позволить себе слабость, как бы ей ни было плевать в обычных обстоятельствах. Иначе она рисковала расслабиться и оказаться там, где меньше всего хотела бы быть — за бортом. — Я бы не назвала свои стандарты заоблачными, Горис, — произнесла Жозницци с легкой кривой усмешкой. — Скорее, я назову их основательными. В конце концов, именно эта черта принесла мне уважение тех, кто способен видеть истинную ценность вещей. Лицо Гориса напряглось, но она больше не удостоила своего вероломного подчиненного вниманием. Как бы ей ни хотелось вышвырнуть его из департамента, нужно было набраться терпения и ждать, пока он совершит по-настоящему роковую ошибку. Это было лишь вопросом времени. Этот человек был глуп. Хитер, но всё же глуп. Он экономил на материалах везде, где только мог, и рано или поздно сам затянет петлю на своей шее при строительстве новых жилых кварталов. Либо упадет сам, либо его столкнут те, кого он попытается подставить, чтобы спастись. — Но не волнуйтесь. Пока что стены отремонтированы достаточно, — добавила она, широко улыбнувшись. Горис этого не оценил, но промолчал. — Издахрдан, — позвала она молодого человека лет двадцати, шагнув вперед и выложив перед ним свои заметки. — Внеси эти наблюдения в отчет, — приказала она, глядя ему прямо в глаза. Он работал с ней над стенами, но, к сожалению, его слишком легко сбивали с толку сладкие речи таких дураков, как Горис. — Разумеется, Советница, — быстро ответил Издахрдан. Этот отчет должен был стать фундаментом её аргументации в пользу расширения городских стен. В него также были включены пункты об «экономической выгоде»: строительство займет тысячи рабочих рук, что подстегнет местную экономику, так как люди будут тратить заработанные монеты здесь же, в Астапоре. Большинство советников поймут, что это лишь вторичная выгода, но для кого-то это могло стать решающим аргументом в её пользу. Кивнув ему и остальным, она стремительно покинула помещение. По пути она кратко переговорила с советником, курирующим сельских администраторов — поинтересовалась результатами разведки на старых приисках драгоценных камней, — после чего направилась к портам, где должен был находиться Окахр. Проезжая к гаваням, она миновала пирамиду Уллхоров — колоссальное здание, которое люди принца Эйгона заняли под свои нужды. Именно там хранились все их трофеи. Было крайне любопытно узнать, сколько именно золота, серебра и сокровищ скрыто в недрах этой пирамиды. Она видела, как прибывали корабли из Юнкая и Миэрина, как грузчики выгружали ящик за ящиком и уносили их внутрь, где те исчезали за массивными воротами. Десятки миллионов монет? Может быть, сотня…? Она не могла вообразить себе такую сумму и сомневалась, что её там столько, но, вероятно, цифра была близка к этому, подумала она с легкой завистью. Всё это богатство уйдет в Эламаэрис как военная добыча. «И не только богатство», — размышляла она, проезжая мимо. Там были и местные жители Залива. Среди них — сироты. Странно, но многие из них были наатийского происхождения: золотоглазые, с кожей цвета молока с медом. Она и другие советники полагали, что детей могут вернуть на Наат, но в этом были сомнения — особенно учитывая, что их смешали с людьми, собранными со всего Залива, которых вскоре должны были перевезти в Эламаэрис. Большинство этих людей были фермерами, рудокопами, учителями или писцами. «Хотя золото в приоритете, люди в этом списке стоят ненамного ниже», — отметила про себя Жозницци. Она хорошо усвоила уроки, которые принц Эйгон преподал администраторам и советникам: он превыше всего ценил «продуктивность» и «квалифицированный труд». И, честно говоря, она прекрасно понимала его логику. Регентский Совет хотел обсудить это с принцем — использовать этот «отток талантов» как повод для начала диалога о торговле, сосредоточившись на товарах, которые Астапор способен производить уже сейчас. Ведь город оказался в ловушке из-за слишком узкого круга ремесленных навыков населения. Хотя астапорцы владели умениями, необходимыми для функционирования города, у них не было промышленности, которая выделяла бы их на фоне соседей по Заливу. Без чего-то уникального — вроде браавосийского стекла, их банков или огромного торгового флота — они никогда не станут по-настоящему независимой силой. Убедить Эламаэрис покупать их товары было лишь одной из тем. Другой вопрос заключался в том, знает ли принц Эйгон способы выделить Астапор — и остальные города — на фоне региона и всего Известного Мира. Она мимоходом подумала, не в этом ли заключалась причина захвата Велоса: создать базу для производства экзотических фруктов и деликатесов, которые невозможно выращивать в огромных масштабах вдоль рек Червь и Скахазадхан… Когда она приблизилась к Купеческой гавани — единственному порту, открытому сейчас для торговцев, пока основной был занят флотом Эламаэриса, — вдалеке показались узнаваемые мачты кораблей-лебедей. «Если бы только летнийцев можно было завлечь чем-то, кроме медной и железной руды». Она не была уверена, что это возможно. На Летних островах делали свою одежду и красители, и потребовались бы ткани поистине невероятных цветов, чтобы заставить их раскошелиться. То же самое касалось и остальных товаров Астапора. По правде говоря, всё, что летнийцам было нужно от них — это медь и железо, ресурсы, в которых острова испытывали острый голод. Именно ради них они здесь и находились. При этой мысли её лицо слегка исказилось. Честно говоря, прибывших летнийцев оказалось меньше, чем ожидалось. Даже сейчас, когда было доказано, что Астапор и остальные города очистились от гнусного клейма рабства. Учитывая дружбу, которую принц Эйгон завязал с принцами и принцессами Островов — особенно с такими, как принц Балал и принц Джалла, — можно было подумать, что они пришлют в Астапор гораздо больше людей, как только их корабли вернутся в родные гавани. Но нет: поначалу они приняли меньше дюжины судов, многие из которых ушли обратно, переполненные освобожденными летнийцами. И только в прошлую луну поток посетителей с Летних островов достиг того уровня, на который они рассчитывали. Она подозревала, что островитяне проявляли осторожность, даже подозрительность. И только когда корабли-лебеди вернулись домой с бывшими рабами, принеся весть о том, что это правда — что Астапор больше не город работорговцев, а свободный город, — они оттаяли и начали полноценно сотрудничать с Астапором, а вскоре и с остальным Заливом. Жозницци нахмурилась, услышав какой-то шум в глубине Купеческой гавани. Суматоха привлекала всё больше людей, прерывая её раздумья. Ей стало любопытно, что могло вызвать такое волнение. Спешившись, она направилась к группе мужчин, которые жадно слушали одного из портовых рабочих, оживленно жестикулировавшего. — …будут здесь меньше чем через пару часов, помяните моё слово! — Что и кто здесь будет через пару часов? — спросила Жозницци, привлекая их внимание. — Большие корабли! Один из парней с «Лебедя» сказал, что видел их на подходе. Кажись, он назвал их га-ле-онами. Корабли Принца! Глаза Жозницци расширились. Рабочий продолжал, и в его глазах плясал восторг: — Говорит, они как плавучие киты — медленные, едва ползут! — он хохотнул. — Совсем не чета «Лебедям»! Должно быть, то еще зрелище, а?! Жозницци поспешила прочь, быстрым шагом направляясь к Окахру. Галеоны скоро будут здесь! По крайней мере, если верить этому человеку. Окахр сможет подтвердить ей это, и если это правда… Что ж, в Астапоре скоро станет очень интересно, подумала она про себя. ***** Начало 113 года от З.Э., где-то в Заливе Горести… ПОВ Ваэмонда Велариона — Я уж думал, что никогда больше не увижу синего неба, — с усмешкой произнес его сын, подходя к Ваэмонду на верхнюю палубу и прекращая свое безделье. Последние несколько дней небеса были затянуты темной красноватой дымкой — пылью, принесенной с запада, со стороны Старой Валирии. Когда они вошли в Залив Горести, им показалось, что они подошли слишком близко к самому полуострову, но это было не так. Ни один Веларион не совершил бы такой ошибки; нет, просто проклятие, погубившее Древнюю Валирию, всё еще было в силе, напоминая миру о себе. — Теперь уже недолго осталось, — отозвался Ваэмонд, положив руки на эфес меча. — Мы будем в Астапоре меньше чем через два дня. — Они были недалеко от Велоса: им предстояло обогнуть остров вблизи побережья Залива Работорговцев и держать курс прямо на Астапор. — Да, — ответил его сын непривычно серьезно, что заставило Ваэмонда взглянуть на него. Деймион был… ну, не то чтобы разочарованием, но и не тем сыном, которым можно было безоговорочно гордиться. Он неплохо проявил себя на Ступенях, но за всё время участвовал лишь в одной стычке, просидев остальной срок на борту. Справедливости ради, Деймион тогда был юн, но Даэрон был еще моложе, когда обагрил свой меч кровью в пятнадцать именин. Всё, что мог Деймион, Даэрон делал лучше. И то, что старшего сына так затмил младший, а затем и лорд их Дома счел младшего брата более достойным руки прекрасной Лейны… что ж. Это путешествие было необходимо его старшему сыну. Он сам этого хотел. Хотя бы для того, чтобы доказать, что Деймион чего-то стоит. Ваэмонд не возражал. Он лишь хотел быть уверенным, что сын не опозорит его… или, что еще хуже, не приведет их к гибели. Ваэмонд отвел взгляд от сына. — Не теряй бдительности, Деймион. Брат Его Милости вряд ли остался тем мальчишкой, которого мы знали десять лет назад. Это было мягко сказано. Многие дома Узкого моря хорошо знали Эйгона. Мальчик практически вырос, заводя дружбу со многими из них, пусть даже некоторые из этих связей увяли за годы, предшествовавшие его отплытию. Тем не менее, дом Веларионов оставался в его доброй памяти благодаря родству. Его племянник и племянница, Лейнор и Лейна, были особенно привязаны к Эйгону и Гейль до их отъезда из Вестероса. Даэрон тоже, пусть и в меньшей степени. И именно это родство послужило причиной того, что их — и лорда Селтигара — отправили с этой миссией: доставить письмо, которое, как все они знали, содержало в себе требование. Приказ Эйгону вернуться и ответить перед Его Милостью королем Визерисом за свои действия, эхом отозвавшиеся по всему Эссосу. Ваэмонду хотелось фыркнуть. Боги… если то, что он слышал в Лисе — городе, который теперь тоже пожинал плоды деяний Эйгона в Заливе Работорговцев, — было правдой, то щит родства мог оказаться не таким прочным, как они надеялись. Особенно если король Визерис в письме не скупился на резкость. Эйгон больше не был тем третьим сыном Бейлона, которого они знали. Теперь это был воитель в овечьей шкуре. — Он не причинит нам вреда, — уверенно заявил Деймион. — Не нам. И не лорду Селтигару. Сделать это — значит фактически пойти против Железного Трона, за которым будет стоять мощь дома Веларионов. Даже Эйгон не сможет этому противостоять. Ваэмонд снова посмотрел на сына. — Возможно, и так, однако есть много способов, которыми принц, — Ваэмонд сурово выделил титул, напоминая сыну о статусе Эйгона. Меньше всего им нужно было, чтобы Деймион проявил свою глупость, ведя себя запанибратски и без должного почтения с человеком, который, скорее всего, к этому моменту уже покорил весь Залив Работорговцев. — Эйгон может выместить свое недовольство на нас. Мы на зыбкой почве, и тебе стоит помнить об этом, парень, — сурово отрезал Ваэмонд, прежде чем отвернуться. И зачем он только взял с собой старшего вместо младшего… Путешествие продолжалось еще несколько дней без происшествий. Любопытно, что им встретилось несколько кораблей-лебедей, идущих в противоположном направлении. — Мой лорд! — крикнул один из матросов. Как только Ваэмонд позволил ему войти, он сразу понял: они на месте. — Мы прибыли, мой лорд! Ваэмонд вышел на палубу и взял подзорную трубу. Взглянув сквозь линзы, он увидел вдалеке очертания Астапора. Но это было не единственное, что он увидел. Нет… Он увидел огромные, массивные корабли, крупнее любых, что ему доводилось встречать прежде. Даже больше китобойных судов Иббена. «Значит, слухи не врали…» — размышлял Ваэмонд, стараясь подметить каждую деталь. — «Такие корабли… именно такие нужны, чтобы добраться до Запада…» Ваэмонд опустил подзорную трубу, его интерес разгорелся с новой силой. У него было мало надежд на то, что Эйгон подчинится требованиям короля Визериса. Но это не значило, что он покинет Астапор с пустыми руками. И возможно… возможно… он сможет выведать путь на Запад. Подвиг, который не удался даже Морскому Змею. Начало 113 года от З.Э. — Скалы северо-восточного Тироша ПОВ Деймона Его ноги нетерпеливо дергались, пока он сидел верхом на Караксесе. Яростные фиалковые глаза впились в горизонт за утесами северного Тироша. Соленый запах моря бил в ноздри, а волны с грохотом разбивались о скалы. Ожидание было невыносимым. «Мне следовало настоять на том, чтобы возглавить силы Королевских земель», — яростно подумал Деймон, поворачивая голову на запад, в сторону далекого Тироша. К этому моменту, по его расчетам, их войска уже должны были помочь укрепить власть «Торгового конклава Тироша» — Деймон хмыкнул, вспомнив вычурное название этой коалиции. Его облеты на Караксесе, разумеется, тоже помогли. Хотя тирошийцы настаивали на том, чтобы драконы не участвовали в захвате города напрямую — дураки не хотели повредить имущество и здания гильдий, — он был уверен, что вид дракона, кружащего над городом, очень помог их делу. Как и Корлис, эти глупцы больше заботились о сохранности своих монет, чем о славе и победе. И торговцы, и Корлис были двумя сторонами одной медали. Неудивительно, что Корлис точно знал, кого именно стоит поддержать, чтобы привести к власти в Тироше. Деймон в предвкушении стиснул зубы, и Караксес издал негромкое гортанное рычание, изогнув шею, чтобы посмотреть на всадника. Деймон шумно выдохнул и наклонился вперед, похлопав ящера по чешуе. — Знаю, знаю… это ожидание и меня бесит, — проворчал Деймон, и Караксес оскалился, обнажая ряды смертоносных зубов. Деймон усмехнулся: дракон разделял его настрой. Деймон отвернулся от Караксеса и снова уставился на волны. Пришла весть, что Мир может прибыть к Тирошу в любое время — их флот с наемниками на борту отплыл несколько дней назад. Деймон прищурился. Наемники, которых они наняли, чтобы защититься от Эйгона. Эйгон… Деймон поиграл желваками, думая о своем своенравном младшем брате. Было бы ложью сказать, что Деймон вообще думал об Эйгоне с тех пор, как тот, словно трус, бросил их семью ради Летних островов. Он был в такой ярости от того, что Визерис позволил Эйгону покинуть Драконий Камень, забрав с собой всех простолюдинов — поступок, последствия которого остров ощущал и годы спустя. Весь остров был забит полукровками андалов и Первых Людей, и ни один из них не питал особой верности их Дому. По правде говоря, это было сущее издевательство, и Визерис… Визерис позволил всему этому случиться. Деймон слегка нахмурился, подался вперед и крепче сжал рукоять седла. Если честно, это не было сюрпризом. Существовал лишь один голос, способный пересилить и визг этой стервы Хайтауэр, и его собственный… голос Эммы. Он тряхнул головой. Неважно… сейчас он всё равно наводил порядок, уже избавившись от части простолюдинов, которые ему не нравились. К тому времени, как его сын взойдет на престол, народ будет молиться на саму землю, по которой ступает его семья. Выражение лица Деймона смягчилось, он погрузился в созерцание бескрайнего синего горизонта. Эйгон… его младший брат… тот, кого он так сильно невзлюбил за то, что он стал причиной смерти их матери. Казалось так несправедливо, что Деймон потерял мать, а взамен они получили лишь больное, тупое и немое существо, которое едва реагировало на окружающих. Лицо Деймона слегка исказилось. Было странно и, пожалуй, иронично, что Деймон невзлюбил Эйгона еще сильнее, когда его младший брат чудесным образом исцелился от того странного недуга, что владел им. Некоторые говорили, что поправиться ему помогла причудливая магия, окружающая драконов. Как бы то ни было, к тому времени Деймон уже привык «ненавидеть» Эйгона. А Эйгон привык выказывать Деймону свое безразличие — и это, в чем Деймон никогда бы не признался, лишь делало его еще более мелочным в стремлении поддерживать свою «ненависть». На губах Деймона заиграла легкая ухмылка. Подумать только, что это больное, тупое и немое существо смогло достичь всего того, чего оно достигло: преследовать Визериса в кошмарах и заставлять всё королевство — от черни до лордов — шептаться о себе… Принц Эйгон Освободитель. Принц Эйгон Верный. Найти новые земли на Западе, чего не удалось даже Древней Валирии — одного этого свершения хватило бы, чтобы вписать его имя в легенды. И если этого было мало, разграбить и уничтожить древние города во имя возмездия за оскорбление крови дракона, и преуспеть в этом… Ухмылка сошла с лица Деймона. Он бы солгал самому себе, если бы не признал, что испытывает… зависть, и немалую, особенно к достижениям Эйгона в Заливе Работорговцев. Хотя эта зависть была скорее поверхностной. Куда большим свершением было, конечно, открытие этого Эламаэриса. Залив Работорговцев был не более чем результатом великого обмана, который Эйгон оказался достаточно умен, чтобы провернуть. В этом не было ни великого подвига завоевания, ни великого стратегического гения. Нет… не более чем использование слабости городов, которым везло лишь потому, что они дружили с соседями. Вот если бы Эйгон взял какой-нибудь из Вольных Городов и удержал его — тогда бы он впечатлил Деймона куда сильнее. Деймон фыркнул, и его руки сильнее сжали рукоять. Нет… Эйгон не был возродившимся Завоевателем, и Деймон уже лишил языков нескольких человек за одно только сравнение младшего брата с их великим предком. Достижения Эйгона впечатляли, но не сильнее, чем его собственные победы на Ступенях. Если на то пошло, его победы на Ступенях были куда внушительнее, учитывая нехватку людей и поддержки против Триархии. Мускул на лице Деймона дернулся, и он не был уверен, от раздражения это или от веселья. Возможно, и то, и другое, когда он думал о Визерисе и его реакции на… «прегрешения» Эйгона, как любил выражаться король. Было забавно сознавать, что сейчас Визерис недолюбливает Эйгона больше, чем сам Деймон. Впрочем, ничего удивительного. Визерис был существом, любящим комфорт. Он обожал турниры. Обожал выпивку и эту дурацкую модель Старой Валирии. Визерис… Визерис любил тишину и покой. Он ненавидел споры, ненавидел любые конфликты. А Эйгон… Эйгон притащил всё, что тот ненавидел, прямо к порогу Визериса. Хаос. Нестабильность. Взоры андалов, в которых читалось осуждение. Осуждение, сопровождаемое шепотками, бормотанием и шуточками за спиной Визериса. И Визерис, как бы он ни любил закрывать на всё глаза, не мог притворяться слепым в лучах такого… внимания. «Его младшие братья куда внушительнее…» Деймон хмыкнул, его ухмылка стала шире. Это было не раздражение. Это было именно веселье, решил он. Ирония судьбы… потребовались проступки Эйгона, чтобы Визерис пришел и оперся на силу Деймона. Раньше Визерис не хотел на него полагаться, считая его не более чем диким быком, готовым сорваться и растоптать любого, кто не так посмотрит. Он предпочитал эту стерву Хайтауэр; он даже предпочитал мнения ничтожных людишек, возомнивших себя важными птицами еще до того, как получили место в Малом совете… И хотя Деймон действительно был свиреп, в своем роде, конечно, он никогда бы не сделал ничего подобного с Визерисом. Никогда. Он обещал это их отцу и никогда не нарушил бы такого обещания, подумал Деймон с жестким и мрачным видом. Это был один из немногих случаев, когда отец о чем-то его просил. Единственный другой раз, когда отец просил его — умолял, — это когда он заклинал Деймона зачать ребенка с этой «бронзовой сукой», и этот поступок был вознагражден тем, что его сын стал королем. Мрачность покинула лицо Деймона. Он хорошо помнил те дни, когда он бушевал против отца и деда, этого вмешивающегося во всё старого ублюдка. «Это твой долг перед нашим Домом, Деймон!» — это было лишь одно из многих обвинений, брошенных ему в лицо. И хотя многие думали, что его вынудили к изгнанию угрозами, ничего подобного не было, хотя он, конечно, позволил этим слухам укорениться. Он не мог допустить, чтобы его «бронзовая сука» возомнила о себе еще больше, чем эта стервозная жена уже возомнила, узнай она, что он переспал с ней без всякой угрозы изгнания. Тем более что он довольно рано понял: его отец и дед что-то знали… знали, что если он обрюхатит свою «суку», то получит сына, который станет королем. Сына, который оседлал Вермитора, дракона, который теперь принадлежит королям. Деймон слегка осклабился, крепче перехватывая поводья. И каким сыном был Бейлон. Деймон не расстраивался из-за того, что Бейлон был более… благородным. Что в нем была та величественная стать, которую идиотки-андалки так любят видеть в мужчинах, и за которую рыцари готовы идти на смерть. Это было идеально. Деймон знал, кто он такой. Правильный тип бастарда. Убийца, интриган. Но он также знал, что Бейлон… лучше подходит для этого проклятого трона. Сам бы он, в порыве раздражения, в итоге перебил бы слишком много андалов, и как бы ни было весело выжигать целые замки до основания, он гордился своим таргариенским наследием. Позволить разрушить или даже повредить наследие Эйгона Завоевателя — этого Деймон допустить не мог. Он не позволил бы этого ни себе, ни кому-либо другому… даже этим интриганам Хайтауэрам, которые только и ждали шанса прибрать к рукам то, что по праву принадлежало Деймону и его сыну, — подумал Деймон с мрачным весельем. В любом случае, Деймон смирился с тем, что корона предназначена не ему, а его сыну. И этого было достаточно. Странно, на самом деле, что его давние амбиции так легко увяли, когда у него появился Бейлон. Даже видя, как расцветает Рейнира, становясь с каждым днем всё прекраснее — истинная валирийская красота, — он не поддался искушению забрать её себе. Ну… это было не совсем так, конечно, но он всё же сдерживал себя, чтобы не посеять семя в эту глупую девчонку. Несложно было заметить, что она смотрит на него… опасным взглядом… Деймон хмыкнул и покачал головой. — Эх, Караксес… правду говорят: праздный ум — опасная штука, — пробормотал он дракону. Караксес лишь глухо зарычал, и Деймон похлопал его по чешуе, после чего наклонился вперед и положил подбородок на рукоять седла. Бейлону крупно повезет — у него будет валирийка в жены, в чем самому Деймону было долго отказано. Ах… как же он любил своего сына… — В любой момент… Корабль под синим парусом Веларионов должен был пойти в его сторону — это значило, что мирийцы близко. Это будет его сигнал. Деймон нетерпеливо прождал еще приличное время. Лишь спустя несколько часов он заметил что-то вдали. Взглянув в подзорную трубу, он увидел синие паруса Веларионов. Оскал, появившийся на лице Деймона, был леденящим. — Лети, Караксес! — скомандовал Деймон, затягивая ремни на седле. Караксес ответил с тем же кровожадным восторгом, что охватил его всадника. Кроваво-красные крылья Караксеса распахнулись, и с огромной силой он ударил ими, устремляясь вперед. Спустя несколько мгновений ящер оторвался от земли, едва не сорвавшись в океан. Крылья забились быстрее, еще быстрее, задние когти зацепили поверхность воды, и Караксес начал крутой подъем. К тому моменту, как они пролетели над кораблем Веларионов, они были уже высоко. Голодные глаза Деймона рыскали направо и налево. — Левее, Караксес, бери левее! — прорычал он, наконец заметив мирийские суда. Глаза его блеснули предвкушением. Приблизившись, он увидел их — сотни кораблей. Деймон улыбнулся, подаваясь вперед. — Ниже, Караксес… пусть они нас увидят! — Улыбка растянула его лицо до ушей. Он хотел слышать их сквозь шум ветра, сквозь рык дракона и рев пламени. Он выпрямился, крепче сжимая поводья. Караксес летел всё ниже и ниже, приближаясь к цели. Деймон выжидал, наслаждаясь моментом, смакуя растущую панику, наблюдая, как крошечные муравьи мечутся по палубам. И когда корабли оказались совсем близко, так близко, что времени у них не осталось, Деймон услышал крики ужаса. И он наслаждался этим. — Караксес… *дракарис*. Команда была не громче шепота, но Караксес и так чувствовал жажду крови своего хозяина. Огромный столб пламени вырвался из пасти ящера, когда они пронеслись над первым кораблем. Деймон натянул поводья, полностью отдавшись упоению смертью. Караксес выплескивал струю за струей, потоки огня захлестывали палубы и паруса, которые вспыхивали, словно сухая солома от малейшей искры. Начались крики — вопли агонии, оглашавшие морской воздух, крики, которые становились всё громче и нестройнее по мере того, как горело всё больше кораблей и людей. Деймон не заметил, когда начал смеяться — безумным, восторженным, чудесным смехом. Он даже не заметил, как встал в стременах, чтобы видеть больше, чтобы наблюдать, как пламя топит корабль за кораблем. — Еще, Караксес! Дай мне еще! Дай ИМ еще! — проревел Деймон против ветра, и Караксес с азартом откликнулся на этот призыв к смерти. К тому времени, как Караксес начал уставать, Деймон насчитал десятки и десятки пылающих остовов. Глядя вдаль, откуда пришел флот, он видел лишь горстку уцелевших судов, сумевших избежать костров, зажженных Деймоном. — Довольно, Караксес… возвращаемся. Глаза его, однако, не отрывались от тех счастливчиков, что спаслись. «Неважно», — подумал Деймон. Способность Мира воевать подорвана, и теперь… теперь Тирош фактически стал вассалом Железного Трона. Когда Караксес развернулся обратно к Тирошу, Деймон посмотрел на восток. «Похоже, я оказал тебе огромную услугу… младший брат», — подумал он, и улыбка медленно сползла с его лица. — «С любопытством посмотрю, сможешь ли ты закончить то, что начал…»