The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Начало 113 года от З.Э. — Элирия Он хмурился на ходу, его единственный глаз искал что-то… утраченное. Вокруг не было ничего… лишь серость. Серый туман. Серый воздух. Серый… океан, осознал он, заметив, как стопы оставляют рябь на воде при каждом шаге. «Где я?..» — недоумевал Эйгон, оглядываясь по сторонам. Почему он здесь… как он сюда попал… что он искал? Он не мог вспомнить. Голова Эйгона резко дернулась вправо — шею пронзило чувство, будто она едва не переломилась, — когда он услышал шум с той стороны. Он подавил желание окликнуть, сработали глубоко заложенные инстинкты: «Жди. Наблюдай». Шум не утихал, и Эйгону казалось, будто тот зовет его… заманивает. Он стоял неподвижно, настороже. Чутье притупилось, не давая подсказки, как поступить: «Остаться… или идти?». Решение приняли за него — серый туман стал плотнее. Он темнел, тяжелел, казалось, он физически давит на него. Эйгон в нерешительности оглянулся назад, но увидел лишь ту же густую темно-серую мглу. «Значит, вперед…» — Эйгон неохотно двинулся на зов, и чем мутнее становились его инстинкты, тем громче нарастал шум, пока… Пока он не услышал шепот. Шепот, стоны и глухие крики. Эйгон потянулся за кинжалом, но, ничего не нащупав, посмотрел вниз. Сквозь темную дымку он мало что видел, но достаточно чувствовал: он безоружен… беспомощен. Паника начала подступать к горлу. «Ни кинжала… ни клинка…» Он был один. С ним не было ни Мисарагорна, ни командиров, ни гвардии. Один. Уязвим. Эйгон перестал идти, но чувствовал, будто движение продолжается. Его тянуло и тащило к шепоту, который становился всё громче, отчетливее… связнее. «Почему…» — это слово эхом повторялось в мареве голосов. «Почему», — и Эйгона волокло к источнику. Он стиснул зубы и поднял руки, готовясь драться с тем, что влекло его против воли. Но когда темно-серый туман начал рассеиваться и редеть, Эйгон замер в немом ужасе от открывшейся картины. Это была масса — нет, скопление масс. Бесчисленные черные руки скребли и царапали застывшее море и друг друга; руки, с которых стекало черное маслянистое вещество, пачкая воду. А их лица… Лица были такими же черными, как и руки — расплавленные маски без глаз, без зубов и ушей, они таяли и оплывали, но никогда не теряли очертаний головы. — Пппочееммууу… — стонали они в диссонирующем созвучии, эхо накладывалось на эхо. Бездумная агония в их голосах была острой и колючей, словно осколки стекла. Эйгон очнулся от оцепенения и попятился, но обнаружил, что сколько бы шагов он ни делал, он не отдаляется от ползущей к нему массы. — Пппочееммууу мыыыы… — стонали и плакали они лицами, сошедшими с оживших кошмаров. Самообладание Эйгона рухнуло. — Хватит… — это было сказано едва слышным шепотом, но, казалось, лишь разъярило монстров перед ним. — ХВАТТТИТТТ… — закричали они, повышая голоса снова и снова, пока в ушах не остался лишь белый шум, от которого, казалось, потекла кровь. Эйгон отвернулся от этой массы и прибавил шагу, сорвавшись на бег, но, оглянувшись через плечо, увидел, что они по-прежнему приближаются. Он не мог разорвать дистанцию между собой и роем чудовищ… нет… это были не чудовища. Эйгон снова посмотрел вперед, и дыхание перехватило: перед ним стояли сотни, тысячи людей. Люди… нет, женщины и дети, осознал он. Со светлыми волосами, с синими и лиловыми глазами. В их взглядах читалась ненависть, гнев, отчаяние. Но они выглядели живыми. Эйгон узнал их. Это были те, кого он пощадил. — Почему ты пощадил их… а не нас?.. — простонала масса сзади тысячами голосов. Сердце Эйгона ухнуло вниз, он едва не споткнулся. Посмотрев под ноги, он увидел, что его стопы погружаются в море. Он обернулся: черная маслянистая масса была уже в нескольких футах, и Эйгон закрыл глаз, пожираемый чувством вины. — СМОТРИИИ… — голоса больше не стонали, они неистовствовали в яростной ненависти. Эйгон открыл глаз и содрогнулся от тяжкой вины: крошечные пальцы маленьких ручонок были уже в футе от его ног. Руки принадлежали головкам настолько маленьким, что он мог бы целиком обхватить ладонью эти безглазые и беззубые пустые лица. Но стоило ему присмотреться, как пустые маски начали меняться под его взглядом, пока пальцы впивались в его ноги. Иссиня-черная маслянистость сменялась чем-то более светлым, серым, пока в эти лики не начали просачиваться краски: янтарный, медный, а затем появились глаза… Коричневые. Черные. Медовые. Самые разные глаза. — Это потому, что мы не похожи на них?.. — теперь яростные голоса звучали по-детски, с той возмущенной интонацией, что присуща только детям, и Эйгон задрожал от этих звуков. Женщины и дети позади начали выкрикивать в его адрес обвинения и прозвища: — Лицемер! — Мясник! — Монстр! — Обманщик! — Убийца! Эйгон не отрицал ничего. Но он чувствовал всеми фибрами души, что худшее еще впереди. Он смотрел на лица, которые снова начали меняться… принимая черты его собственных детей. — …Ты бы пощадил нас, если бы мы выглядели как твои сыновья и дочери?.. — произнесло лицо, похожее на Солониса, карабкаясь по его телу и… Эйгон проснулся в испуге, его дыхание было тяжелым, а единственный глаз лихорадочно осматривал все вокруг. Мгновения спустя — спустя множество ударов сердца — он заметил, что его рука, сжимающая кинжал, вытянута вперед, направляя острие в пустоту перед собой. Осознав, что это был всего лишь сон, Эйгон опустил руку и прислонился затылком к стене, не закрывая глаза и уставившись в потолок. Кошмары… они становятся всё хуже. Более отчетливыми… более реальными. С тех самых пор, как произошел тот… опыт… Лишь спустя несколько долгих мгновений Эйгон закрыл глаз, но туманные образы маслянистых черных масс, меднокожих лиц и ликов его собственных детей запечатлелись на переднем плане его разума. «Мне жаль…» — фраза вертелась на кончике языка, готовая сорваться в адрес тех, чьи жизни он помог оборвать. Которые он закончил. Но по мере того, как проходили минуты, проходило и желание произносить эти слова. Он знал, что извинения ничего не значат. Искренность ничего не значит. Его вина ничего не значит. Это ничего не меняло. Ничего из этого. Они были жертвами обстоятельств — обстоятельств, созданных им самим; жертвами жестоких актов, призванных покончить с жестокими обычаями. Даже то, что он пощадил женщин и детей из знати Толоса и Элирии — как бы подсознание ни тыкало его в это лицемерие и ни намекало на расизм — было не более чем пересечением его прагматизма и чувства вины, ровно настолько, чтобы найти иной путь. Тем более что главные действующие лица — и сторонники прежнего строя — были истреблены полностью… И не было ли это само по себе трагедией? Что он сделал лишь самый минимум просто потому, что это было удобно… Эйгон медленно открыл глаз и окинул взглядом комнату, в которой уединялся на ночь… последние несколько недель. Она была пустой. Спартанской. Ничего, кроме кровати, ночного горшка и фляг с водой. Эйгон оттолкнулся от стены, у которой спал, сидя на полу, и вздохнул, потягиваясь всем телом. Он убрал кинжал обратно в ножны и замер на мгновение, глядя на то место, где уснул. Смотрел так, будто в нем крылся секрет его недуга, который можно было разгадать, просто пристально вглядываясь. Ответов он не нашел. Эйгон покачал головой и после еще одного глубокого вдоха — скорее судорожного, чем чистого — направился к дверям, где виднелись два ореола. Спустя мгновение он придал лицу бесстрастное выражение, глубоко запрятав вину и боль от осознания того, каким монстром он является. Вина и боль, которые с каждым днем казались всё более призрачными. Эйгон улыбнулся слабой, хорошо отрепетированной улыбкой и кивнул стражникам, которые пошли следом, когда он направился в обеденный зал особняка. Он кивал снова и снова, проходя мимо своих людей по пути. Завтрак и козье молоко он получил из рук Лариссы — кухарки, которая готовила только для него на протяжении всей кампании и продолжит это делать. — Пахнет превосходно, Ларисса, — слегка похвалил Эйгон, внимательно наблюдая за ней. Он видел, как от его слов похвалы затрепетал окружающий её ореол. Он дошел до той точки, когда начал немного понимать природу нимбов, окружающих людей. У большинства его людей они были серыми, хотя внутренние края светились ярче наружных. У каждого были свои нюансы, и у каждого, в зависимости от ситуации, ореол вел себя по-разному. У некоторых они становились светлее, чуть более живыми — например, когда люди важничали от его похвалы. У других, как у сира Эйтана, нимб в его присутствии слегка тускнел. В центре их тел он чувствовал нечто большее, но не мог видеть глубже — как будто на нем были очки, отфильтровывающие спектр… чего-то. У него была догадка, что это могло быть… Он полагал, что когда научится понимать увиденное лучше, то сможет, наконец, разглядеть этот энергетический спектр… энергию, которая могла быть чем-то вроде души или какой-то подобной заумью. В любом случае, того, что он видел, было достаточно… на данный момент. Он мог делать выводы о натуре людей по самим ореолам… которые были очень похожи на ту серость в той… реальности, лениво размышлял он. И Ларисса, подумал он, глядя на нее, — её натура была подобна глотку свежего воздуха. Её ореол был почти безупречным по сравнению с мужчинами вокруг. Её серый цвет был светлым, очень светлым, а внутренние края нимба — почти белыми. Он видел еще нескольких таких, как она. В основном это были дети. Он понимал это как своего рода чистоту… не невинность, нет… а скорее то, что она… здорова. Духовно здорова. Он не был удивлен. Ларисса была доброй женщиной. Золотое сердце. Преданная до мозга костей. Необремененная. — Надеюсь, готовка не доставила тебе хлопот? — спросил Эйгон. Лицо Лариссы расплылось в добродушной улыбке. — Всё прошло чики-пики, мой принц, — сказала Ларисса с понимающим видом, и Эйгон слабо ей улыбнулся. — Нет ничего такого, что нельзя было бы исправить прогулкой в цветочном саду, мой принц. Эйгон понимающе кивнул ей, и Ларисса присела в реверансе перед уходом, зная, что Эйгон удовлетворен произнесенными паролями. И только тогда Эйгон принялся за еду. Утро пролетело быстро: Эйгон руководил завершением операции в Элирии. После взятия Элирии флот ушел, чтобы забрать людей, оставленных в Толосе, и перевезти их в Астапор. В Толосе оставили тысячу Безупречных для охраны города, населения, Регентского совета и администраторов. Когда это было сделано, флот вернулся в большем составе. Со всеми захваченными и оставшимися судами у них было около 142 кораблей, из которых около сотни составляли карраки; почти двадцать судов были потеряны в морских сражениях. Сир Ломерис и другие старшие офицеры армии отбыли с первой партией, забрав с собой золото, сокровища, раненых и четверть армии, бравшей Элирию. Несколько кораблей отправятся в Юнкай и Миэрин за представителями этих городов — включая местных жителей, которых обучали со временем взять на себя обязанности Регентских советов, — чтобы доставить их в Астапор для согласования «Тридцатилетнего плана», который поможет обеспечить выживание Залива Свободы. Второй партией была отправлена половина оставшихся людей и около двух тысяч сирот, потерявших родителей; остальных приютили те, кто остался в городе. Большинство сирот были совсем маленькими, не старше пяти именин — дети, чья внешность сочетала валирийские черты и черты самых разных народов, хотя большинство всё же склонялось ко второй категории. Эйгон планировал, что его народ примет их в свои семьи. В это же время они взяли под контроль поместья на острове, включая те немногие фермы, что помогали кормить город. Несмотря на малые размеры Элирии, на острове всё же имелись сельскохозяйственные угодья. Их было недостаточно, чтобы прокормить город с населением более четверти миллиона человек, каким он бахвалился во времена Древней Валирии, но вполне хватало, чтобы Элирия не голодала, пока расходуются её продовольственные запасы. В настоящее время, когда в городе осталось менее пятидесяти тысяч человек, а в сельской местности — меньше трёх тысяч, фермы и скот Элирии смогут полностью обеспечивать остров провизией, как только они заработают в полную силу под более эффективным управлением администраторов. К счастью, городские амбары были полны, и город мог питаться из этих запасов много лун, пока не возникнет необходимость полагаться исключительно на фермы. Эйгон надеялся, что за этот период Залив Свободы сможет углубить свои торговые связи между городами и обеспечить пропитание населения Залива — особенно когда Велос превратится в ту «житницу», которую он себе воображал. Как бы то ни было, большую часть дня Эйгон провел, наблюдая за погрузкой на корабли остатков богатств, изъятых в Элирии. Основную часть груза составляли статуи, тексты и фолианты — за вычетом тех, что он уже припрятал на Мисарагорне, — а также остатки армии. Последние из его людей должны были отплыть в Астапор (путь занимал два дня и две ночи под парусом), за исключением еще одной тысячи Безупречных, которых оставили для охраны города и его жителей. Впрочем, внутри города защищаться было особо не от кого, учитывая то опустошение, которое он претерпел… Всё это время оставшиеся жители города не сводили с Эйгона глаз — как и каждый день до этого. Свободные женщины и часть их потомства бросали на него скрытые (и явные) взгляды, полные ненависти и страха: ведь это по его приказу их мужья, отцы и сыновья были перебиты вместе со знатью. Эти взгляды казались ему более утешительными, чем взоры, полные благоговения и благодарности, которыми его одаряли бывшие рабы и его собственные солдаты. Резкие, полные ненависти глаза казались более… честными. В любом случае, его воодушевляло хотя бы то, что в последние часы перед отплытием в обеих группах людей читались настороженность и облегчение. Особенно он был рад видеть это со стороны бывших рабов. У более мудрых женщин и детей. Приход Эйгона стал и благословением, и проклятием. Для многих бывших рабов смерть их спутников (рабам, которым повезло иметь пару, не разрешалось вступать в брак, даже если они были супругами во всём, кроме формальностей), их братьев, отцов или сыновей лежала прямым грузом на его совести. Тяжкая цена за свободу… Плата, которую не предложили, а взяли силой. Эйгон наблюдал со спины Мисарагорна за тем, как последние корабли уходят от белых песчаных пляжей Элирии. Он оглянулся на город со сложным выражением лица. Словно чувствуя его внутреннее смятение, Мисарагорн начал тихо рычать. Ощущения дракона — нетерпение и любопытство, смешанные с непониманием, почему они до сих пор не взлетели, — перетекали в сознание Эйгона. Он повернулся и встретил дикие зеленые глаза Мисарагорна с легкой, виноватой улыбкой. — Задумался, брат… просто немного задумался, — признался Эйгон. Он наклонился и похлопал дракона по чешуе, после чего выпрямился в седле и послал через их связь чувство готовности. Мисарагорн, фыркнув, расправил крылья и начал делать мощные шаги. Крылья ловили воздух, шаги становились всё быстрее по направлению к кромке моря, и вскоре они уже летели над океаном. Звук хлопающих крыльев и всплески от когтей, скользящих по поверхности воды, опьяняли Эйгона чувством полета, невесомости и свободы. Спустя некоторое время они пролетели над островком, лежащим между Толосом и Элирией — скалистым, изрезанным утесами местом, населенным лишь морскими львами и тюленями. Почувствовав от Мисарагорна волну голодного желания, на которое Эйгон ответил согласием, дракон начал снижаться к лежбищу тысяч морских львов. Похоже, Мисарагорну пришлись по вкусу те несколько туш, что он поймал недели назад. Когти дракона выпустились, когда он спикировал вниз. Несчастные звери заметили опасность слишком поздно. Мисарагорн обрушился на них, словно ангел мщения, впиваясь когтями в двух львов сразу и подбрасывая их в воздух, вглубь острова, прежде чем развернуться для нового захода. Воздух наполнился испуганным лаем. Эйгон лишь слегка поморщился при виде паникующих животных, бросившихся к спасительному океану. Большинство из них спасутся, и популяция не пострадает серьезно, но всё же было жутко наблюдать за жестокостью Мисарагорна. Снова и снова дракон пикировал и хватал добычу, остановившись лишь тогда, когда на берегу лежало около двадцати двух покалеченных морских львов. Затем Мисарагорн приземлился рядом с ранеными зверями, которые пытались доползти до воды, и обдал их драконьим пламенем. Сжигая их заживо, он принялся пировать, краем глаза следя за остальными тушами, которые были полумертвы от ран и падения с высоты. Эйгон достал из седельных сумок свой дневник, два тома, небольшой контейнер из обсидиана и кинжал в свинцовых ножнах. Спустившись по крылу Мисарагорна, он поморщился: дракон с хрустом поедал обгоревшую плоть, с которой капал жир, и его чувство удовлетворения лишь добавляло отвращения к этой сцене. Эйгон подошел к одному из едва шевелящихся морских львов с жалостью на лице. Он видел его ореол — тусклый и слабый, какой обычно бывает у животных, — он медленно угасал. Эйгон вынул из ножен свой меч из валирийской стали — оружие, которое он долго хранил на драконе, но никогда не использовал до этого момента. Он внимательно осмотрел бастард, поворачивая его так, чтобы поймать тусклое свечение клинка. Меч так и лучился неземной энергией, которая лишь на оттенок отличалась от человеческих нимбов. «Двоюродный брат или, что вернее, — мрачно подумал Эйгон, — порождение человеческой духовной энергии…» Эйгон осторожно приблизился к умирающему зверю. Тот слабо, болезненно зарычал, но не пошевелился. Эйгон обошел животное кругом. Раны были глубокими: когти вошли в самые внутренности, на спине зияли страшные полосы. Под зверем натекла лужица крови. Эйгон крепко сжал рукоять меча и занес острие над шеей морского льва. Тот попытался отодвинуться, но не смог. Тяжело вздохнув, Эйгон резким движением вогнал клинок в шею животного, оборвав его мучения почти мгновенно. Он изучающим взглядом следил за тем, как духовная энергия морского льва угасает, подобно тлеющим углям костра в холодную ночь, хотя, вытаскивая клинок из шеи зверя, ему показалось, будто какая-то часть этой силы впиталась в валирийскую сталь… Эйгон проделал это более десяти раз — остальные уже испустили дух от ран, — и когда он подошел к последнему из морских львов, то обнаружил зверя со сломанной спиной, неспособного пошевелить ничем, кроме шеи. Его увечья были скорее следствием удара о землю, чем следами когтей, и морской лев, несмотря на смертельную травму, яростно огрызался — настолько, что Эйгон решил позволить беспомощному животному пожить еще немного. Определив предел досягаемости челюстей морского льва, Эйгон решил сесть рядом и положил руку в латной перчатке на его шею. От этого жеста зверь слегка дернулся, оскалив зубы, его большой черный глаз смотрел на него со страхом, и Эйгон поймал себя на том, что тихо напевает, чтобы утихомирить ужас раненого существа. — Ш-ш-ш… — прошептал Эйгон, но морской лев не успокоился ни на йоту; будучи на волоске от смерти, он мог лишь продолжать рычать, надеясь, что человек уйдет. Эйгон вздохнул, убирая руку, и зверь немного притих. Эйгон что-то негромко хмыкнул себе под нос и отвел взгляд от морского льва, посмотрев на Мисарагорна, который с аппетитом вгрызался в очередную порцию пищи. — Ненасытный… — пробормотал Эйгон, с досадой покачав головой. Он услышал, как Мисарагорн зарычал, почувствовав его раздражение, и хмыкнул в ответ на недовольство дракона. Эйгон замолчал, наблюдая за трапезой, хотя больше он был сосредоточен на самом Мисарагорне, а не на отвратительном зрелище его обжорства. Мисарагорн по сравнению с морскими львами был подобен звезде — так ярко его ореол окутывал всё тело. Если у большинства людей нимбы просто окружали плоть, то Мисарагорн был похож на пылающий горн, сияющий мощью и магической… энергией. «Это не совсем естественно», — размышлял Эйгон. То, как Мисарагорн лучился такой силой. Возможно, дело было в том, что Мисарагорн являлся воплощением чего-то… концепции или итогом чудовищных манипуляций с духовной энергией ради рождения драконов. Или, быть может, они сформировались как следствие веры… или стали творением, созданным ценой великой жертвы ради самого факта их существования… Он понимал, что его теории могут быть в корне ошибочными. Они основывались на крупицах информации, на идеях, которые он до конца не понимал… и, возможно, никогда не поймет. В конце концов… Мисарагорн был единственным примером такого ослепительного сияния. «Ну… не совсем единственным», — подумал Эйгон, глядя на свой меч из валирийской стали, который, казалось, был пропитан духовной энергией. Это было всё равно что сравнивать яблоки с апельсинами, но… они принадлежали к одному семейству продуктов. Взгляд Эйгона переместился на кинжал в свинцовых ножнах, и лицо его потемнело. Всё было так же, как с этой вещью. Как с одним из фолиантов и семенем, к которому он был прикован… Эйгон положил кинжал в свинцовых ножнах на землю между ног, затем проделал то же самое с дневником и двумя томами, пока в руках не остался лишь обсидиановый контейнер. Он повернул крышку и дно в разные стороны, пока не увидел семя, лежащее внутри; само зрелище заставило Эйгона помрачнеть. Семя, семя чардрева, было окутано неземным красным свечением. Глубоко выдохнув, Эйгон уставился на него, сосредоточив всё свое новообретенное чутье к духовной энергии, и мрачно улыбнулся, почувствовав исходящий от семени импульс. Он не мог толком объяснить это чувство. Оно было почти похоже на драконью связь, но такую, которую он наблюдал со стороны, а не ощущал врожденно, как связь с Мисарагорном. Эта вещь тоже была сродни дракону. Неестественная, если сравнивать с людьми. Тот же род энергии, что пропитывал бастард из валирийской стали. Так как же всё это складывалось в единую картину? Он догадывался об основах создания валирийской стали и понимал, как существуют чардрева — через жертвоприношение жизненной силы, духовной энергии и даже душ. Но как всё это соотносилось с системой, по которой работал этот мир? Эйгон закрыл обсидиановый контейнер и крепко сжал его в руке. Как это связано с тем измерением, в котором он побывал? С миром духовной энергии? Или это нечто большее? Какое-то безумное подобие астрального плана? Что это были за копья? Некоторые из них напоминали призрачное свечение семени. Какое влияние этот план бытия оказывал на физический мир? И что за темные твари охотились на него там? Эйгон отсутствующим взглядом смотрел, как Мисарагорн доедает очередную обгоревшую тушу. Что это были за драгоценные камни? Были ли они тем, о чем он думал? Душами Нефритовых Императоров? Истоками, возможно, наследных песен? Прародители человечества в этой реальности, в этом мире? Удовлетворение от осознания того, что его интерес к Нефритовым Императорам был не напрасным, не приносило облегчения. Что это были за иные варианты существования, которые он пережил? Те пути, которые он когда-то хотел избрать, маршруты, что были доступны ему в те или иные моменты времени… Как всё это увязать воедино? Эйгон отвел взгляд от Мисарагорна, посмотрел на кинжал в свинцовых ножнах и протянул к нему руку. Он поднял его. Он приказал одному из кузнецов изготовить эти ножны из свинцовых снарядов, что были у пращников Толоса. Он вытащил кинжал, и его лицо тут же исказилось от отвращения. Внутри закипели гнев и брезгливость, когда он взглянул на клинок, пропитанный скверной и разложением. Это был тот самый кинжал, которым он убил ту тварь в ту роковую ночь. Эйгон заглянул в ножны и увидел, что их внутренняя часть медленно подвергается порче. Он снова убрал кинжал — зловоние и тлен тут же отступили. «Лишь временное решение», — размышлял он. Свинец, похоже, неплохо защищал от худших проявлений оскверненной магии… духовной энергии. А эта штука и была оскверненной сущностью, которой не место в физическом мире… и, скорее всего, в том ином плане тоже. Этот кинжал из валирийской стали, похоже, впитал в себя часть этой твари… поразительно, как это напоминало легенду о Ниссе-Ниссе и Азоре Ахае, чья жертва позволила создать Светозарный… Эйгон с мрачным видом смотрел на зачехленный кинжал. Могло ли быть так, что валирийская сталь каким-то образом поглощает души или, по крайней мере, духовную энергию существа (или существ) в процессе своего создания? Он покачал головой и отвернулся. «Неужели я должен пойти на эксперимент, чтобы узнать правду? Чтобы понять, чего стоит создание валирийской стали?» — терзался он тяжелыми мыслями. Эйгон знал, что не сможет пойти на человеческое жертвоприношение ради клинка. Это был бы окончательный разрыв с человечностью… Нет… Ему придется довольствоваться иным путем, подумал Эйгон, глядя на оскверненный кинжал из валирийской стали. Он верил, что сможет найти способ достичь цели, если только поймет, чем был тот мир… и чем является этот. Итак… Вопрос в том — как всё это работает? Магия, духовная энергия, всё вместе? И почему эти сущности существуют? Эйгон не мог не заметить, что, возможно… возможно, так называемые боги этого мира были созданиями, принадлежащими тому иному измерению, но имеющими влияние на этот мир, на физическую реальность. В то же время ему пришла в голову мысль, что и физический мир может воздействовать на тот план. Нечто вроде симбиоза… Где духовная энергия физического мира могла подвергаться манипуляциям, чтобы вызвать эффект в реальности при помощи того измерения, где всё было более… абстрактным… более… чем-то иным, с вздохом подумал Эйгон. Те альтернативные жизни, что он видел… Море возможностей, невыбранных дорог, упущенных шансов… Не это ли лежало в самой основе той реальности? Море возможностей? Море первозданной, абсолютной духовной энергии — источник силы, который могли использовать все чародеи, колдуньи, Дети Леса и прочие существа и сущности, чтобы влиять на физический мир? Когда совершались жертвоприношения, использующие топливо душ и духовной энергии, было ли это топливо тем, что само вызывало эффект, или же оно служило лишь инструментом, чтобы «вытянуть» нужный исход из этого моря возможностей в физическую реальность? Словно сверло, пробивающее стену между мирами…? Была ли его пиромантия его собственной силой, или же это был результат, принадлежащий его «наследной песне», связанной с Нефритовыми Императорами? Связи, которая навечно соединила его с той реальностью в той или иной форме? То же самое касалось Первых Людей и Детей Леса? И ройнаров? У него было так много вопросов… и так мало способов получить ответы, молча размышлял Эйгон, переводя взгляд на два фолианта. И вряд ли он мог получить ответы от других. Уж точно не от живых… Скорее его убьют, чем поделятся таким знанием. Он также был почти уверен, что знания, которые он ищет, не вполне известны даже самым способным пользователям «магии». Иначе… иначе миром наверняка правили бы бессмертные колдуны, подобные Нефритовым Императорам… И всё же, если бы только он мог изучить другие дисциплины «магии»… хотя бы для того, чтобы узнать больше о способах манипуляции ею и тем самым постичь природу магии за пределами устоявшейся теории о том, что она исходит из души… «Где разум, возможно, является таким же краеугольным камнем, как и душа…» — размышлял Эйгон. Лессела, несмотря на то что он убедил её в том, что напавшее на него существо было прислужником Великого Иного (что было несложно, учитывая, насколько скверной была тварь — для неё было немыслимо допустить, что её Бог мог атаковать его таким злом), который почувствовал угрозу из-за его поисков, — всё же не спешила делиться тем, что знала о магии. По крайней мере, теперь. Он замечал, как она смотрит на него. Словно он стал… другим. Эйгон хмыкнул и отвел взгляд от книг, повернувшись к Мисарагорну. Он действительно стал другим. Он чувствовал это каждой клеткой. Он понимал, что, вероятно, потерял несколько лет жизни, когда его тело исцелялось, но это было нечто большее, чем просто затянувшиеся физические раны. Та тварь… она повредила его. Его Сущность. Пламя Мисарагорна тоже что-то сделало с ним… исцелив раны, уходившие глубже плоти. Их связь с Мисарагорном стала иной. Если раньше она была подобна каналу, который любой из них мог перекрыть, то теперь… теперь это соединение стало постоянным, глубоким и более ясным. Теперь он мог видеть глазами Мисарагорна, вместо того чтобы просто принимать образы через связь — это напоминало способность оборотней (скинчейнджеров), но уходящую гораздо глубже… Ирония судьбы: вместо того чтобы быть двумя половинками, они теперь казались двумя сплетенными воедино частями душ… Эйгон поднял руку в латной перчатке и одной лишь мыслью создал крошечный огонек в центре ладони. Ему больше не нужно было использовать уже существующий огонь, чтобы манипулировать им без затрат. Раньше его способом избежать «цены» было управление тем, что уже горит, через понимание самой концепции огня. Теперь же создание пламени не стоило ему ничего. Этот огонь был порождением его собственного существа, связанным с ним на фундаментальном уровне. И всё же, вглядываясь в пламя, в самые сокровенные его части, он видел, что оно не изолировано, не связано лишь с ним одним. Вероятно, заключил Эйгон, оно также имело связь с тем астральным планом… с тем иным миром. Как и огонь Лесселы, коснувшийся души, — пусть и в меньшей степени. Почему он мог делать это без усилий и платы — он не знал. Возможно, сочетание факторов, или нечто единичное: перемены, вызванные Мисарагорном, или то, что его разум и душа открылись духовному плану… Эйгон потерял концентрацию, когда морской лев рядом снова зарычал. Огонек погас. Эйгон сжал кулак, погруженный в раздумья. Так ли те существа из иного мира влияют на физическую реальность? Так ли Рглор воздействует на мир? Будучи связанным с верой и намерениями тех, кто одарен «магией», и направляя их действовать от своего имени через даруемую мощь? Может быть, причина, по которой верования вроде веры в Красного Бога — или Черно-Белого Дома — были так «сильны», заключалась в том, что эти культы «помнили», как общаться с сущностями вроде Рглора… или Многоликого Бога? И через это общение… открывалось ли их пресловутое «Око»? Так ли они обретали свои силы? Эйгон задавался вопросом: не находится ли он под чьим-то влиянием прямо сейчас, или когда использует свою пиромантию… Или, быть может, всё наоборот — сила сначала приходит к тем, кто способен манипулировать духовной энергией, и только потом они вступают в контакт с «богами»… Что было первичным? Эти так называемые боги искали связи с людьми, или люди искали связи с ними? Эйгон долго размышлял об этом. «Насколько я близок…?» — думал он, глядя на свой кулак. — «Хоть к одному ответу или теории?» Интуиция подсказывала, что он бесконечно далек. — Но… но я ближе, чем когда-либо прежде… — прошептал Эйгон самому себе. Не то чтобы это сильно помогало, теперь, когда он осознал, насколько всё это выше его понимания. Насколько он слеп. Ему нужно было… нужно было знать больше. Учиться больше. Он понимал, что повторение того путешествия убьет его. Он сомневался, что Нефритовые Императоры снова окажут ему милость и спасут саму его душу, подумал Эйгон с горькой улыбкой. Жаль, что он вряд ли узнает больше о них самих. Или о том, почему они решили помочь ему — если это действительно были они, в чем он почти не сомневался… Ему придется отправиться на Восток, подумал он про себя, туда, где известно больше легенд об императорах. Однако он не мог поступить так с Гейэль или их детьми… Ему придется довольствоваться обучением через доступные источники и надеяться, что он сможет почерпнуть более глубокое понимание через созерцание… через теорию… Он наклонился вперед и взял в руки фолиант, выглядевший более старым. Он пролистал страницы книги, которая содержала всевозможные «рецепты», за неимением лучшего слова, для использования магии крови. Это была бесценная находка, размышлял Эйгон, изучая ужасающие способы, позволяющие усиливать или исцелять индивида… и проклинать врагов неизлечимыми недугами. Практика некоторых из этих методов помогла бы ему на его пути, особенно если бы он смог воочию увидеть эффект магии. Это был первый шаг к поиску альтернативных способов использования магии крови… или любых других видов более темной жертвенной магии. Возможно, он даже найдет способ воссоздать валирийскую сталь без какого-либо человеческого жертвоприношения — задача, которая вполне может оказаться невыполнимой… Тем не менее, когда Эйгон отложил старый фолиант и взял другой, в кожаном переплете, он инстинктивно почувствовал, что эта книга даст ему гораздо более важные ответы, чем фолиант по магии крови. Среди всех текстов и томов, отобранных учеными и намекавших на магию (включая книгу по магии крови), именно этот сразу привлек внимание Эйгона. Он вибрировал той же духовной энергией, что и семя, пусть и значительно ослабленной в сравнении с ним. Эйгон открыл безымянный том и уставился на символы, которые тускло светились энергией… силой. Это были руны… или нечто подобное. Книга была заполнена одними лишь символами… рунами, и ничем больше. Он еще не понимал их… и всё же почти физически ощущал нечто, исходящее от знаков. Это был тайный язык, понимание которого находилось всего в шаге от Эйгона. Он не был уверен, нужно ли ему знать больше о самой природе «магии», чтобы постичь этот язык, или же всё было более… традиционно, и ему просто нужно выучить язык, чтобы понять смысл. Скорее всего, и то, и другое. — Какие секреты ты хранишь…? — задумчиво произнес Эйгон вслух с серьезным видом. Эти руны были непохожи на руны Первых Людей. Эти были более мягкими, если так можно выразиться. Если руны Первых Людей напоминали ему скандинавские руны, которые он видел в книгах в прошлой жизни — резкие линии, складывающиеся в символы, — то эти были более… округлыми. Овалы, круги и полусферы; некоторые из них даже напоминали символы, знакомые ему по прошлой жизни, такие как Уроборос, символ бесконечности. Эйгон подумал, что в этих рунах заложено фундаментальное знание, которое могло бы ответить на многие его вопросы, пусть и косвенным путем. Он мог понять, как люди, создавшие эти руны — он не был уверен, что это были валирийцы, так как знаки казались слишком чуждыми по сравнению с валирийским языком, — воспринимали мир, и через это восприятие он мог прийти к лучшему пониманию самого мира. — Мне придется снова навестить ройнаров на Острове Женщин, — пробормотал Эйгон, закрывая фолиант и глядя на Мисарагорна. Ройнары, даже если они почти ничего не знали о своих предках и своей «магии», скорее всего, происходили из «магических родословных». По крайней мере, некоторые из них… а возможно, и все, учитывая, насколько узким был их генофонд. Если бы он смог придумать, как «разблокировать» это «магическое зрение» в своих детях без того, чтобы они посещали тот адский план реальности, он смог бы сделать это и для ройнаров… и для других. Он уже мог едва заметно различать особенности людей. Сир Рэйвор, уроженец Драконьего Камня, несомненно, был драконьим семенем, как и сир Галаэнис. То, что лежало за гранью его восприятия в самом центре их существа, было более выраженным у них, чем, к примеру, у сира Утрика или других рыцарей андальского происхождения. Подобным же образом, в тех немногих Безупречных, что обладали золотыми глазами, тоже что-то было. Он истолковал это так, что это может быть связано с их «наследной песней», которая в этих людях проявлялась ярче… И, подумал Эйгон, он мог бы выяснить, есть ли что-то особенное в ройнарах с Острова Женщин. Если среди сирот-наатийцев тоже найдутся те, в ком что-то скрыто, его миссия на Остров Женщин станет лишь важнее. Должен ли Эйгон это делать или нет — он не был до конца уверен. Он буквально давал бы силу другим людям… но… вопрос заключался в том… не опаснее ли этого не делать? Когда угрозы, существующие в том ином измерении, были столь… реальны? Столь… близки? Эйгон положил фолиант на землю и сцепил руки; его мышцы напряглись, когда воспоминания о времени, проведенном в том… аду, вновь всплыли в сознании. Великий Иной… Белые Ходоки… Рглор и Старые Боги… Сколько из них действительно желали блага человечеству? Старые Боги могут казаться безобидными, но он серьезно в этом сомневался, особенно если Старые Боги были не более чем душами в чардревах. Дети Леса были больше похожи на людей, чем нет. Он хорошо помнил ту встречу, тот день на Острове Ликов. Выражение лица того существа… Они чувствовали гнев. Они чувствовали отчаяние. Сами легенды говорили о том, как они действовали под давлением. Разрушение Руки Дорна… создание Белых Ходоков… Столь разрушительно… столь по-человечески… Позволить этим существам влиять на человеческую цивилизацию — Эйгон ни на миг не забывал, как они постарались привязать к себе его Эламерис — физически или через влияние «магией», было верхом безрассудства и безумия. «Будь благодарен, что твоя Песня — не из наших». Слова того Дитя Леса эхом отозвались в его уме… «Твоя Песня…» — эта фраза крутилась в голове снова, и снова, и снова. Еще одна часть, которая занозой засела в мыслях, — это замечание «Не из наших…». Его песня… его наследная песня… была не из их числа… не из тех, на которые они могли влиять… которые могли забрать. Это подразумевало, что другие песни они могли забирать… на них могли влиять. Скорее всего, подумал Эйгон с мрачным видом, это касалось песен Первых Людей. «Песнь Льда и Пламени…» Джон Сноу… песня дуальности. Бринден Риверс — еще одна песня дуальности, и, если он правильно помнил прочитанные комментарии о Дейенерис, в её жилах тоже текла кровь Блэквудов — еще одна песня дуальности. Все они подпадали под сферу влияния Детей Леса, если понимать их притязания на владение Песнями буквально, а у него не было причин этого не делать. Он был уверен, что Дети Леса, эти Старые Боги, чувствуют: Эйгон не от мира сего. Он полагал, что это единственная причина, по которой они не выступили против него — Эйгон был защищен от них тем, кто (или что) привел его сюда. Тем более, если они предвидели появление Эламериса — Эйгона Первого, — то должны были знать, что Эйгон видит их в дурном свете. А позволить врагу вроде него жить, да еще и достичь зрелости… Но, возможно, дело было не только в какой-то странной — и дешевой — «божественной» защите от этих маленьких древесных бестий. Может быть, в самой его Песне было нечто, препятствующее их влиянию… Эйгон мрачно усмехнулся про себя, глядя вдаль и в который раз коря себя за то, что ввязался в эту историю. В отчаянии он добровольно согласился на их условия — условия, которые выглядели всё более опасными и из которых он до сих пор не видел выхода без потерь для себя или своей семьи… Да, Эйгон внутренне подобрался, его взгляд ожесточился. Старые Боги не были друзьями ни ему, ни дому Таргариенов. Скорее всего, подумал он, Старые Боги вообще не были друзьями людям. У них были свои цели… свои способы удержания власти и влияния. Трехглазый Ворон, вероятно, был их инструментом — Эйгон вспомнил, как «Бран Сломленный» стал королем, превратившись в подобие нового Гарта Зеленого Рукава. И это рассуждение можно было применить к любому из этих богов. Эйгон поиграл желваками, обдумывая это. — Это дело другого времени… — прошептал он. Сейчас он мало что мог сделать, чтобы укрепить человеческую цивилизацию против влияния этих сил. Сначала нужно понять, что всё это значит, прежде чем что-то решать. Он лишь надеялся, что такая возможность у него будет… А пока следовало сосредоточиться на материальной стороне жизни. Эйгон взял свой дневник. — О делах войны и мира… — со вздохом произнес он, мрачно глядя на записи. Он пролистал дневник, написанный на греческом. Там было всё: от первоначальных планов до отклонений и наблюдений во время кампании; последствия этих отклонений; планы, которые пришлось оставить или переработать. Фигуры на доске — влиятельные люди вроде лишенной титулов знати, вольноотпущенников или гладиаторов, которые остались; бреши, оставленные ушедшими лидерами, которые заполнят новые амбициозные «безликие» люди (возможно, уже проходящие обучение у Регентских советов и администраторов); заинтересованные внешние стороны — Браавос, Лис, Летние острова, Кварт, Новый Гис, — которые будут стремиться влиять на Залив Свободы; факторы неопределенности, которые нужно учитывать — разгневанные родственники убитых, авантюристы, предатели и, конечно же, убийцы. Он еще не сталкивался с наемными убийцами — по крайней мере, из какого-либо Ордена, — но ожидал, что по возвращении (или даже во время кампании в Спорных землях) ему придется иметь с ними дело всё оставшееся в Эссосе время. А может быть, и в Вестеросе тоже… Он лишь надеялся, что не станет целью Безликих… это был не тот вызов, который он хотел бы преодолевать… как не хотел бы и того, что его заставят сделать, если Безликие всё же придут за ним. Он не думал, что его отношения с Браавосом переживут ответный удар… Все эти наблюдения и интересы сложились в своего рода отчет, который он постоянно обновлял, чтобы просчитывать, откуда могут последовать атаки или негативные воздействия. И это будет иметь огромное значение на следующих этапах закрепления в Заливе Свободы и, разумеется, для успеха в Спорных землях. Конец войны за освобождение в Заливе Свободы был лишь началом. Он пролистал дневник до конца заполненных страниц. Было ясно видно, что годы его планирования и интриг окажутся, более или менее, гораздо менее полезными. Угрозы и удары не будут «чистыми» и предсказуемыми. Особенно учитывая отклонение в плане Лиса. Как поведет себя Волантис теперь, когда Тирош и Лис, скорее всего, поворачиваются против рабства? Как они отреагируют, когда он высадится в Спорных землях и разнесет там всё в пух и прах, прежде чем двинуться на Мир? А как насчет связей Красной Веры с отпрысками Сейры? С какой стороны они нападут, если решатся? Убийцы? Попытка переманить кого-то из его людей? Как отреагируют его братья на кампанию в Спорных землях? Придется ли ему столкнуться с Деймоном? Сможет ли он манипулировать Деймоном так, чтобы тот работал в интересах Эйгона? Когда нападут дотракийцы? И насколько масштабным будет их набег? Сможет ли он запугать их, заставив оставить Залив Свободы в покое, если выследит и уничтожит один из кхаласаров, или ему придется пойти дальше, чтобы они поняли: дракон защищает эти земли? По крайней мере на то время, пока Залив Свободы не станет способен защитить себя сам. Какими еще путями враги нападут на него и его народ? Что с кораблями, которые ускользнули от его флота? А Новый Гис? Будут ли они сидеть тихо? Или ударят как-то иначе? А Кварт? А Летние острова? Удастся ли убедить их помочь, особенно с его планами использовать их корабли для переправки рабов из Спорных земель на Велос или в Астапор? Или Содхабхас окажется помехой, отравит уши соотечественников и настроит их против Эйгона? Сплочены ли его ряды — и достаточно ли защищены, — чтобы отбить атаки ассасинов? Хороши ли его собственные методы избегания покушений? На все эти вопросы нужно было дать детальные и исчерпывающие ответы. Самым раздражающим было то, что у него почти не было разведданных из большинства этих мест, и приходилось полагаться в основном на интуицию и человеческое поведение, опираясь на прошлый опыт — а это могло завести лишь до определенного предела… В любом случае, для большинства сценариев у него были наброски планов, пусть и переработанные, измененные и открытые для правок. Например, «Волантисский вопрос». Он пересмотрел подход и собирался отправить Лесселу в качестве своего «эмиссара» к Старой Крови. Она уже согласилась — без сомнения, чтобы поговорить о нем со своими собратьями-жрецами. Это давало его людям определенную защиту в дополнение к угрозе, которую представлял сам Эйгон, если они посмеют убить его послов. Ирония этой ситуации не ускользнула от него. Возможно, он и не узнает их планов, но они поймут, что у него нет к ним претензий, а перспектива договора о ненападении могла бы успокоить их и убедить не вмешиваться в дела Залива Свободы… и Лиса. Это не обязательно остановит тайные попытки убить его, но может помочь избежать втягивания в новую войну, которая задержит его в Эссосе дольше, чем он хотел… Так или иначе, он поймет, как решать проблему Волантиса. Остальные части плана были более… гибкими. Большинство его действий теперь носили реактивный характер. Это был единственный разумный способ действовать. Возможно, он мог бы сокрушить Новый Гис или даже Кварт, но сейчас это принесло бы больше хлопот, чем пользы. Большинство проблем, естественно, замыкались на самом Эйгоне или на Заливе Свободы. Пока что Эйгон мало что мог сделать, чтобы обезопасить себя и свою армию от врагов — большинство из них почти наверняка были ему неизвестны, по крайней мере, на личном уровне. Но Залив Свободы…? Второй этап был самым решающим в определении того, выживет ли Залив Свободы самостоятельно после того, как Эйгон покинет его пределы — особенно если их соседи окажутся более… искусными в сокрытии своей ненависти. Этот этап в значительной степени включал в себя создание нерушимого союза между городами, что, разумеется, должно было делаться по частям. И одной из этих частей, помимо самого акта освобождения и стабилизации городов под надлежащим руководством, должно было стать учреждение «Тридцатилетнего плана». Плана, который потребует огромного объема работы, как физической, так и административной. В ближайшие десятилетия необходимо будет возвести крепости и великие стены из бетона и камня, чтобы закрыть Залив Свободы от дотракийцев. Он уже немного начал этот процесс, обрушив горный перевал, где валирийские дороги вели из Мантариса в горы к северу от Толоса — там, где путь раздваивался на дорогу к самому Толосу и на Демонический тракт к остальной части Залива Свободы. Теперь перевал был завален, и легкого пути через горы больше не существовало. Обо всем остальном Регентские советы — и их протеже — должны будут договориться между собой. Его люди, армия и вспомогательный персонал помогут организовать хотя бы начало этих работ… и, конечно, заняться обучением местных армий. «Это поможет», — устало размышлял Эйгон. Если его люди посвятят тот год или около того, что им осталось провести в Астапоре, помощи в организации строительных работ и подготовке войск Залива Свободы. В этом участии они увидят наглядный результат того, насколько значимым был их вклад в уничтожение рабовладельческой системы региона… Эйгон полагал, что это поможет им исцелиться ментально. Возможно, он даже поощрит своих людей внедрить Коринфские игры. Эйгон слегка фыркнул сам над собой. «Это могло бы стать даже началом международного турнира, подобного Олимпийскому…» Его флот и кораблестроители также помогут запустить судостроительную промышленность, одновременно патрулируя Залив и обеспечивая перевозку людей между городами и бесперебойный поток информации в Астапор, к его людям. Велос тоже испытает на себе значительное влияние его народа. Он несколько раз пролетал над Велосом, отметив, что остров более чем пригоден для колонизации. Там жило всего несколько человек, не более пары тысяч, что было просто безумием, учитывая, насколько великолепен был остров. Он планировал превратить его в настоящую житницу Залива Свободы, а также в центр судостроения благодаря его лесам; большинство рабов, которых они освободят в Спорных землях, будут переселены именно туда. Хочется надеяться. Регентский совет удастся убедить помочь в этом деле, особенно когда он даст им — и новым влиятельным людям, а они всегда появляются — понять, что на этом острове продается земля, свободная от дотракийцев и большинства заморских угроз. Не пройдет много времени, размышлял он, и Велос превратится в узел, подобный Дрифтмарку или Королевской Гавани. Регенты тоже это поймут. Но сперва нужно было убедиться, что остальные города защищены. Помогало то, что имелся избыток людей, нуждающихся в работе. С миллионами золотых монет, всё еще хранящихся в казнах трех главных городов, они могли позволить себе выплату жалованья на ближайшие три десятилетия. К тому же, размышлял Эйгон, Эламерису потребуется множество товаров из Залива Свободы, особенно изделия ремесла: лен, железные инструменты и прочее. Товары, на восстановление производства которых в Эламерисе уйдет время. Он не позволит Эламерису переплачивать, но в его распоряжении были средства, чтобы поддержать экономику городов Залива Свободы. Плюс к этому, думал он, банк Рогаре и Браавос должны сыграть свою роль в интеграции Залива Свободы в экономику Известного Мира. Возможно, в эту игру удастся завлечь даже Дорн. Даже если их отношения ограничивались лишь монетой и товарами, дорнийцы, без сомнения, видели, что правила меняются, и наверняка думали, что это шанс заявить о себе. Тем не менее, второй этап был критически важен для укрепления жизнеспособности Залива. Третий и четвертый этапы были лишь средствами усиления прогресса, достигнутого на втором: расширение влияния по всему Эссосу и медленное искоренение рабства, начиная с Мантариса. Впрочем, всё это выходило за рамки его собственной жизни и должно было стать делом его внуков и последующих поколений. Его внуки, если долгосрочные планы сработают, помогут укоренить этот идеализм — идею о том, что *Свобода есть неотъемлемое право*, — в народах Залива Свободы, заставив их взять на себя ответственность за окончательное уничтожение рабства как такового. — Долгосрочные планы, на которые я не могу повлиять прямо сейчас… Эйгон снова напомнил себе об этом, а также о том, что ему нужно завести еще один дневник со своими идеями и надеждами на будущее, чтобы отправить его сыновьям на случай худшего… Те дневники, что он оставил Гейэль, содержали не все его новые мысли. Например, идею о предъявлении прав на Древнюю Валирию с долгосрочным прицелом на её колонизацию — как только, если повезет, понимание и применение «магии» станет достаточно глубоким, чтобы исцелить Земли Долгого Лета… Эйгон снова взглянул на свой дневник, на страницы, детально описывающие планы в Спорных землях, включая небольшую карту с ключевыми точками, в том числе портовым городом, который они захватят для плацдарма. Он возьмет с собой всех «мясников» и сира Тритаса, а также еще нескольких глубоко преданных и благоговеющих перед ним людей, но костяк армии составят Безупречные и силы Астапора, Юнкая и Миэрина. Он не доверял «мясникам» настолько, чтобы выпускать их из виду, поэтому они могли идти только с ним. Его паранойя и недоверие ранят многих из них, даже настроят некоторых против него, но, к счастью, большинство воспримет это лишь как великую честь. Остаток времени Эйгон провел за изучением планов с маниакальной дотошностью: маршруты штурмов, от поместья к поместью, от деревни к городку, пока, наконец, не остановился, услышав приближение Мисарагорна. Только когда дракон оказался в паре сотен шагов, Эйгон закрыл дневник. Он спрятал его под доспехи и поднялся. Морской лев отреагировал на его движение — зверя он видеть не мог, — лишь смотрел на него своими огромными черными глазами. Эйгон обнажил меч и встретился со львом взглядом; на мгновение ему показалось, что животное его судит. Эйгон поморщился, прежде чем оборвать жизнь зверя с наименьшей возможной болью, наблюдая, как жизненная сила морского льва растворяется в небытии. Эйгон повернулся к Мисарагорну с изумлением, почувствовав, как в его драконе расцветает новое желание. — Серьезно? Ты всё еще голоден? — спросил он вслух: его недоверие было так велико, что вопрос сорвался с губ сам собой. Мисарагорн перевел свои огромные зеленые глаза на Эйгона и выпустил из ноздрей струю дыма, после чего отвернулся с нарочито пренебрежительным видом. Эйгон издал горловой звук, полный раздраженного веселья, и, наклонившись, быстро подобрал кинжал, фолиант и обсидиановый контейнер — ему совсем не хотелось, чтобы его вещи превратились в пепел. Мисарагорн принялся поджаривать несчастную тушу морского льва, и Эйгон с болезненной гримасой наблюдал, как дракон разрывает зверя. Это явно выходило за рамки обычного рациона Мисарагорна… причем намного. Обычно одной коровы ему хватало почти на неделю активной жизни. Сегодня же Мисарагорн съел столько, что этого должно было хватить на целые недели, хотя, к сожалению, это работало не совсем так. Оторвав кусок плоти, Мисарагорн повернулся к Эйгону, бросил мясо перед ним и издал ноздрями звуки, которые — вместе с импульсом через их связь — ясно давали понять: Эйгон должен поесть. — Я бы, пожалуй, оценил это больше, если бы это был первый морской лев, которого ты ешь, — сухо заметил Эйгон. Он подошел ближе к морде дракона, заметив нечто странное в его пасти. — Открой, — скомандовал Эйгон, постучав по губам Мисарагорна, и тот обнажил ряды зубов, подобных мечам. Эйгон прищурился, увидев осколки почерневших костей, застрявших между зубами. Они засели довольно крепко. Эйгон отстранился и встретился с драконом взглядом, преисполненный подозрения. — Ах вот как, приносишь дары в обмен на услугу? — Эйгон вскинул бровь, и наградой ему стала струя горячего воздуха прямо в лицо. Эйгон фыркнул, покачав головой. Мисарагорн мог бы выжечь кости из своих зубов, но это причинило бы ему дискомфорт. Он всегда предпочитал, чтобы Эйгон вытаскивал их руками. Избалованная ящерица… Эйгон вытащил зазубренные обугленные кости (в основном это были ребра), пока Мисарагорн доедал остатки льва. Сам Эйгон решил поужинать хлебом, сыром и вареным окороком, которые он припрятал на спине дракона, предпочтя их ворвани. К закату Мисарагорн, к вящему удовольствию Эйгона, буквально рухнул на скалистую землю. Эйгон прислонился к брюху дракона под его крылом, а между его ладонями плясал маленький огонек. Он повернул голову туда, где покоилась голова Мисарагорна. Иногда он задавался вопросом, насколько сильно он очеловечивает дракона — он никогда не смог бы назвать его псом, хотя «хороший мальчик» вполне имело право на жизнь… Но чаще всего он воспринимал Мисарагорна как существо с почти человеческим интеллектом и эмоциями, пусть и куда более первобытными. Он снова посмотрел на пламя в своей руке, заставляя его принимать самые причудливые формы. Наконец, когда последние лучи солнца коснулись горизонта, Эйгон позволил огню угаснуть. Он откинул голову на мерно вздымающееся и опускающееся брюхо Мисарагорна и закрыл глаз, засыпая под ритм дыхания своего спутника. В ту ночь… он спал спокойнее, чем в большинство других ночей. ***** Начало 113 года от З.Э. — Астапор POV Веймонд Веларион — Зачем вы строите такую статую? — после долгого молчания наконец спросил лорд Криспиан Селтигар у Зерника, одного из так называемых членов Регентского совета. Веймонд с трудом сдерживал раздражение, наблюдая, как рабочие на лесах поднимают бронзовую отливку, весившую, без сомнения, не меньше пяти человек. «В чем смысл этого бахвальства?» — молча кипел про себя Веймонд. Он знал, что Зерник — этот выскочка из рабов — делает всё это нарочно: таскает их по чертову городу и заставляет томиться в ожидании, пока не соизволит ответить на их проклятые вопросы! «Проклятый рабский ублюдок», — думал Веймонд с неистовой злобой. Восемь дней они провели в этом проклятом городе, и восемь чертовых дней понадобилось Регентскому совету, чтобы просто встретиться с ними, не говоря уже о том, чтобы удовлетворить их требования об аудиенции! Люди Эйгона, засевшие в этой проклятой пирамиде, наотрез отказались даже разговаривать с ними, отсылая к Регентскому совету по вопросам «дипломатии» в отсутствие Эйгона! Какая наглость со стороны этих выскочек! Именно тогда они обратились к Регентскому совету, полагая, что те дадут ответы: когда принц Эйгон должен вернуться, чтобы они могли наконец вручить этот чертов вызов и покончить с этим! И потребовалось восемь дней, чтобы встретиться с одним из этих высокомерных бывших рабов! Восемь дней! Веймонд молча стиснул зубы. Они даже не могли уехать. «Гостями» называл их этот проклятый раб, но на самом деле… на самом деле их держали в заточении! Какая дерзость! Они не могли слишком сильно демонстрировать свое негодование, лишь выражали «возмущение», учитывая, насколько явными были молчаливые угрозы: за каждым их шагом следовало несметное количество Безупречных! Именно поэтому они молча «согласились» пойти с Зерником, когда тот «попросил» их сопроводить его на стройку… на эту самую стройку. «Ближе к делу, к чему этот фарс?» — думал Веймонд со стиснутыми зубами, борясь за то, чтобы не выйти из себя. Насколько он понимал, Зерник хотел, чтобы они сорвались и выставили себя в дурном свете к приезду принца Эйгона. Ублюдки… — Нас посетило вдохновение, — сказал Зерник с легкой улыбкой, глядя на лорда Селтигара. — Принц Эйгон однажды сказал, что мы должны увековечить новообретенную свободу Астапора статуей, которая напоминала бы каждому будущему поколению об обещании, данном поколением нынешним. Жители города согласились на такое памятнование, — произнес Зерник, глядя на статую. Веймонд еще мгновение смотрел на мужчину со скрытым презрением, прежде чем перевести взгляд на сооружение, и внутри него зародилось неохотное уважение, чуть унявшее неприязнь. Несмотря на всю низость этого раба, приходилось признать… когда она будет закончена… Если она будет закончена… Он наблюдал, как бронзовая отливка поднялась уже на половину высоты, и люди начали занимать позиции, чтобы подтянуть её к лодыжке. Лодыжка эта была выше четырех человек, поставленных друг на друга. К тому времени, как эта штука будет готова, только Браавосский Титан окажется выше неё. Веймонд окинул взглядом окружающих людей, жителей этого города — большинство из них внимательно наблюдали и обсуждали статую. Когда они шли к стройке, Зерник упомянул, что в это время суток, вечером, толпа самая редеющая, а больше всего народу собирается на рассвете. — Обещание? — не удержался от вопроса Веймонд, неохотно наблюдая за работами с некоторым почтением, вызванным скорее предполагаемой высотой строения. Он гадал, займет ли строительство столько же времени, сколько возведение Титана Браавоса. Он сомневался, что это продлится так долго, хотя кто знает, учитывая ограниченность этих бывших рабов во всех вопросах. В любом случае, этим выскочкам было бы за счастье запечатлеть хотя бы десятую часть величия Титана — чудовищно впечатляющего колосса, построенного в самом неудобном месте. Оно того стоило, конечно. Мало что могло вызвать такой трепет, как Титан. В опыте Веймонда на это были способны только драконы. — Обещание, что Астапор, как и любой другой город в Заливе Свободы, будет нести пламя свободы до тех пор, пока не настанет день бесконечного рассвета, — ответил Зерник с улыбкой. Веймонду хотелось фыркнуть, но он подавил реакцию, снова глядя на статую. «Удачно, что эти земли богаты медью и оловом», — презрительно размышлял он, прикидывая, сколько бронзы потребуется, чтобы закончить эту громадину. — Именно поэтому статую называют «Леди Астар, Хранительница Пламени Свободы», — сказал Зерник и добавил: — В других городах тоже будут свои Леди. — Я удивлен, что вы не воздвигли её по образу принца Эйгона, — заметил Деймион. Веймонд бросил на сына испытующий взгляд, после чего снова посмотрел на Зерника. Зерник улыбнулся его сыну: — Принц Эйгон особо пожелал, чтобы мы не создавали статую в его образе. Вместо этого он попросил нас изваять женщину в короне и с факелом в руке. — Любопытно, — только и сказал лорд Селтигар. Веймонд обменялся с ним взглядами, и он понял, что тот имел в виду. — Весьма, — согласился Зерник. Веймонд посмотрел на мужчину: тот, казалось, изучал их обоих, его глаза быстро перебегали с одного лорда на другого. Улыбка Зерника приобрела ироничный оттенок. — Некоторые говорят, что эти статуи — дань уважения принцессе Гейэль, что он венчает освобождение Залива в её честь, — Веймонд слегка прищурился, гадая, не намекает ли Зерник намеренно на то, на что не следует. Но если Зерник и заметил его реакцию, то виду не подал. — Другие говорят, что Безупречные описали принцу образ Богини, которой они молятся, и что принц был так тронут, что решил почтить их, сделав Богиню олицетворением свободы — Богиню, которая оберегала и оберегает Безупречных в самые темные времена. Многим нравится именно это толкование, — произнес Зерник посерьезневшим тоном. — А что думаете вы? — спросил лорд Селтигар после долгой паузы. — Что, по-вашему, она значит? Для принца Эйгона? Зерник удивил его, тихо рассмеявшись. — Я не знаю, — Веймонд был удивлен во второй раз, почувствовав, что Зерник говорит искренне. — Знаю только, что принц Эйгон редко делает что-либо, не вкладывая в свои поступки сразу несколько смыслов. Веймонд прищурился. «Фанатик…» — подумал он с усмешкой. — Похоже, вы весьма благосклонны к принцу, — заметил лорд Селтигар проницательным взглядом. «Как и остальные эти фанатики», — хотел было съязвить Веймонд, но прикусил язык. Веймонд оглядел толпу. Было нетрудно понять, что эти люди боготворят Эйгона. Ему не нужны были доклады моряков, чтобы осознать это. Он видел это в их обвиняющих глазах, как только разнеслась весть, что они прибыли за Эйгоном по поручению Его Милости. В конце концов, они были обязаны Эйгону своими почти никчемными жизнями. И всё же, размышлял Веймонд. Было тревожно видеть, как много Эйгон значит для этого люда. Один из матросов даже принес весть, что многие и вовсе считают Эйгона пророком! Это было бы смехотворно, если бы не было так чертовски пугающе, если бы это не было сущим безумием! По правде говоря, Веймонд хотел поскорее вручить вызов Эйгону и покончить с этим. Покончить с этим городом, покончить с этим проклятым краем. Отчасти из-за всего этого помешательства и настороженности, которую он испытывал по отношению к тому, каким человеком стал Эйгон, но также и потому, что было ясно: он и близко не подберется к этим галеонам, чтобы выведать их секреты… думал он с горькой злобой. — Знаете, я ведь жил в Коринфе, — отозвался Зерник, вырывая Веймонда из его горьких мыслей. От неожиданности Веймонд почти забыл, что тот так и не ответил прямо, — настолько серьезным стало выражение лица Зерника. — Я жил там годы, прежде чем началось освобождение. Они выкупили мою свободу, казалось бы, по простой прихоти и заставили меня учиться у их ученых. От управления и верховенства закона до политики и интриг. — Зерник встретился взглядом с лордом Селтигаром. — Я никогда не знал, почему. Почему выбрали именно меня. Почему меня обучали всему тому, чему обучали. Я знал лишь то, что у принца Эйгона на меня планы, — сказал Зерник с едва уловимой улыбкой, играющей в уголках губ, обводя рукой статую… и город. — Всё это создавалось годами, лорды Вестероса. Годами планирования. — Зерник повернулся, чтобы встретиться взглядом с лордом Селтигаром, затем с Деймионом и, наконец, с самим Веймондом. И Веймонд начал понимать, к чему он клонит. — Я знаю, зачем вы здесь. Вы, конечно, не делали из этого секрета. Но знайте: вы не знаете принца Эйгона. — Зерник стал серьезен, его взгляд перемещался с одного на другого. — Забудьте, что он младший брат вашего короля, и думайте о нем лишь как о человеке с его достижениями, иначе вы рискуете… стать нежеланными гостями. Лицо Веймонда напряглось. Предупреждение было ясным: «Не думайте, что ваш король сможет защитить вас от него». Значит, это согласие на их просьбу о встрече было не более чем игрой на публику и попыткой припугнуть. Какая наглость со стороны этого бывшего раба… — Полагаю, принц Эйгон вернется в течение двух недель, — продолжил Зерник, заложив руки за спину. — Жители Летних островов видели его корабли, идущие от Велоса. Скоро у вас будет возможность встретиться с ним. — Благодарим вас, — дипломатично произнес лорд Селтигар. Обменявшись взглядами с лордом Клешневого острова, они решили откланяться, однако перед уходом лорд Селтигар решил сказать, вернее, спросить еще кое-что. — Вы держите обиду на принца? — этот вопрос крайне удивил Веймонда, и он задался вопросом, к чему это было сказано. Зерник выглядел слегка озадаченным, прежде чем улыбнуться приветливой улыбкой, хотя интерес в его глазах выдавал нечто совершенно иное. — Нет, — ответил Зерник лорду Селтигару и продолжил: — Хотя некоторые могут счесть действия принца Эйгона — или, скорее, его решения, принятые за меня, — не более чем прихотью хозяина, пользующегося своим правом… Веймонд понял тогда цель вопроса, заданного лордом Селтигаром. — …но его общение со мной и остальными доказало нам, что мы должны быть терпеливы. — Зерник снова указал на всё, что их окружало. — Терпение, которое было щедро вознаграждено. Я благодарен за тот путь, по которому иду. Теперь я вижу, что мне суждено было вернуться в этот Залив. Суждено было помочь ему смыть кровь с его камней и песков. — Зерник посмотрел в глаза лорду Селтигару. — Это отвечает на ваш вопрос, лорд Селтигар? — Вполне, советник, — кивнул лорд Селтигар, после чего резко развернулся и зашагал прочь. Веймонд последовал за ним. Как только они оказались вдали от посторонних ушей, Веймонд заговорил. — В твоем вопросе было нечто большее, — констатировал он. — Больше, чем простое любопытство, не злится ли он на то, что был рабом прихотей принца Эйгона. Лорд Селтигар слегка кивнул. — Да. Я хотел увидеть, таков ли он, каким кажется. Глаза Веймонда слегка расширились, прежде чем он кивнул с оттенком презрения на лице. — Он фанатик. Лорд Селтигар поморщился. — Не совсем… но да, он предан принцу Эйгону. — Лорд Селтигар поджал губы. — Как и все эти люди. Это дурной знак, если принц примет… обиду на вызов Его Милости, особенно если письмо не настолько… дипломатично, насколько следовало бы. Деймион фыркнул. — Для моего отца и меня — да, это, скорее всего, сулит беду, если принц Эйгон окажется таким воителем, каким кажется. — Деймион посмотрел на лорда Селтигара. — Однако вы, милорд, скорее всего, застрахованы от последствий, учитывая, что ваш сын в его свите, вероятно, даже в его армии, и, конечно, ваши внучки должны выйти замуж за его сыновей. У нас с отцом такого щита нет. — Сомневаюсь, что нам грозит большая опасность. — Веймонд покачал головой. Эйгон мог измениться по сравнению с тем мальчиком, которого он знал и видел, но он не верил, что тот изменился настолько, чтобы вредить им за вину, которой на них нет. — Судя по всему, что мы видели и слышали, принц Эйгон — больше, чем просто воитель, — сказал Веймонд, сурово и с разочарованием глядя на сына. Деймион выпятил челюсть, но отвел взгляд. Веймонд продолжил: — Он — лидер. А лидер, за которым стоит идти, — это не тот, кого гнев сбивает с пути. Эйгон мог быть тем, кто не прощает обид, но он также был человеком, способным годами ждать, чтобы отплатить за обиду в тысячекратном размере, подумал Веймонд с внутренним содроганием. Такой человек не станет вымещать злость на послах. — Он вылеплен по лекалу Завоевателя, — мрачно произнес лорд Селтигар. И Веймонд, несмотря на свою гримасу — вызванную в основном тем, что подобные слова были бы дурно приняты при дворе в Королевской Гавани, — признал про себя, что такое сравнение звучит скорее… правдиво, нежели нет. Захватить регион размером с Невольничий залив за шесть лун… А ведь было еще дело земель, найденных на Западе — беспрецедентный подвиг. Подвиг, который намного превзошел знаменитые плавания его брата Корлиса. — Даже Завоеватель не был столь жесток, — тихо заметил Деймион, и Веймонд невольно кивнул. Они не могли не заметить, что в этом городе не осталось ни одного из печально известных Господ. Всё, что он видел, всё, что он мог видеть — это рожденные рабами. Лучше одетые, да, но в конечном итоге в них сквозило нечто такое, какая-то скрытность, которая была присуща только рабам. Даже у простолюдинов она не была выражена в такой степени. Так что на вопрос «Где они…?» было легче всего найти ответ. Исчезли. Полностью. Это пугало так же сильно, как и почитание Эйгона — масштаб бойни, учиненной над Господами этого города… вероятно, и во всех остальных городах. — Нет, не был, — согласился Веймонд с сыном, переводя взгляд вперед. Помолчав немного, он добавил: — Завоевателю не нужно было быть жестоким. «Только Мейгору это требовалось, и даже он, убийца родичей, не оставил после себя и близко такого наследия, какое Эйгон оставит в этих землях», — подумал Веймонд. Ему захотелось саркастически усмехнуться. Там, где Мейгора поносили, Эйгона народы этих земель будут боготворить. И всё, что для этого потребовалось… Всего-то и потребовалось, что убить достаточное число правителей, чтобы гарантировать такой исход… Спустя неделю с лишним… — На горизонте снова заметили корабли, — произнес Деймион со сдержанным волнением. Веймонд повернулся к сыну, его взгляд стал предельно сосредоточенным. — Корабли? Сколько? — потребовал ответа Веймонд. Из Элирии уже возвращались суда, но ни на одном из них не было никого из их знакомых. Наконец они получили подтверждение, что Эйтан Селтигар находится в составе армии и что следующим рейсом, скорее всего, прибудет и он, а сам принц, вероятно, прилетит на драконе. — Десятки. Астапорцы считают, что это прибытие второй части флота принца Эйгона. Веймонд поджал губы, обдумывая новость. «Наконец-то…» Они надеялись узнать от Эйтана Селтигара больше о принце Эйгоне… — Пойдем встретим их, — сказал Веймонд, решительно поднимаясь с кресла. — Лорд Селтигар встретит нас там, — поспешно добавил сын, шагая в ногу с ним. Да… несомненно, старый Криспиан жаждал снова увидеть сына. И, без сомнения, Криспиан хотел узнать правду о том, что на самом деле происходит в этом городе… и во всем Невольничьем заливе. Спустя некоторое время, воссоединившись с лордом Селтигаром, они прибыли в Купеческую гавань — единственный открытый порт, так как остальные были забиты огромными галеонами. Там они увидели большие карраки, которые по своим размерам могли поспорить со знаменитыми иббенийскими судами. С помощью стражи им удалось протиснуться сквозь ликующую толпу. Веймонд увидел стоящего на пристани сына лорда Селтигара, Эйтана; тот беседовал с несколькими людьми в кольчугах, среди которых был сир Ломерис — человек, с которым они разговаривали после прибытия первых кораблей. — Эйтан! — позвал лорд Селтигар, направляясь к ним. Услышав свое имя, Эйтан — и остальные мужчины — посмотрели в их сторону. Эйтан не выглядел удивленным при виде отца; напротив, он казался почти обеспокоенным, но это выражение исчезло, когда они подошли ближе, и он улыбнулся лорду Селтигару. — Отец, — произнес Эйтан Селтигар с улыбкой. Лорд Селтигар схватил сына за плечи. — Боги… Ты вырос, сын, — сказал лорд Селтигар с явной гордостью, осматривая Эйтана. — И вправду вырос. Эйтан тихо рассмеялся и глубоко кивнул, на его лице заиграла теплая улыбка. — Да… отец. Я прошел крещение кровью, истинно так, — сказал Эйтан, и его улыбка немного угасла. Веймонд понял этот взгляд. Война — дело непростое. Он сам видел её, участвовал в ней, был близок к смерти и видел, как друзья и кузены гибли рядом с ним на Ступенях. Веймонд внимательно присмотрелся к Эйтану. Да… он определенно был испытан и закален. — Сир Веймонд. Сир Деймион, — приветствовал их кивком Эйтан, и Веймонд с сыном ответили тем же. — Ты нас представишь наконец, Селтигар? — грубоватым насмешливым тоном произнес один из мужчин за спиной Эйтана. Веймонд посмотрел на говорившего — тот изъяснялся на высоком валирийском. У этого обветренного воина была внешность Древней Валирии, отметил Веймонд, и это было не единственное, что он заметил. Улыбка на его лице была спокойной и приветливой, но глаза говорили Веймонду, что их внимательно изучают, словно врагов. У остальных мужчин рядом с ним был такой же вид. — Отец, сир Веймонд, сир Деймион, это сир Галаэнис, сир Ломерис, сир Утрик и сир Маэрро, — пояснил Эйтан, что немного удивило Веймонда. — Вы рыцари? — удивленно переспросил Деймион. — А что нас выдало? Наши доспехи? — с весельем в голосе спросил сир Галаэнис. — Может быть, наш сногсшибательный вид, — вставил другой, названный сиром Ломерисом. — Сколько раз мне повторять, что твоя мать тебе лгала? — язвительно подколол его сир Маэрро. — Достойные сиры, — вмешался сир Утрик, положив по руке на плечи Галаэнису и Ломерису. — Давайте дадим Эйтану побыть с отцом и гостями. — Утрик кивнул Эйтану, который в ответ кивнул этому человеку с вестеросской внешностью. — Ладно, ладно, — проворчал сир Галаэнис с легкой ухмылкой, хотя его глаза всё это время ни на миг не отрывались от Веймонда. «Он опасен», — подумал Веймонд, не отводя взгляда. — Мы прибережем для тебя чарку-другую доброго эля к твоему возвращению, Эйтан, — сказал Галаэнис, наконец отвернувшись от Веймонда и обняв сира Ломериса за плечо. — Нам всё-таки придется переговорить с твоей милой матушкой, прежде чем ты осознаешь, что уродлив, как свиное дерьмо, верно? Этот комментарий заставил Деймиона громко хмыкнуть, но Веймонд бросил на сына суровый взгляд, заставив того мгновенно стереть улыбку с лица. — Прошу прощения, — сказал Эйтан, снова привлекая внимание Веймонда. Тот заметил, что Эйтан вовсе не выглядел извиняющимся. Он даже не выглядел спокойным. — Победа немного вскружила им головы. — Мы понимаем, — с улыбкой ответил лорд Селтигар, положив руку на плечо сына. — Идем… расскажи нам о битвах, в которых ты сражался. Расскажи, как ты прославил наш Дом. — Похоже, это был верный тон для разговора с Эйтаном, так как на энтузиазм отца он ответил искренней улыбкой. На следующий день… Веймонд не знал, как долго он уже пялился на эту проклятую пирамиду, когда лорд Селтигар присоединился к нему на крыше особняка. — Что, так тревожно, Веймонд? — спросил лорд Селтигар, усаживаясь рядом и удовлетворенно вздыхая. Веймонд лишь мельком взглянул на старика, после чего снова отвернулся к пирамиде. Криспиан хмыкнул своим характерным гортанным звуком. — Ты всё еще не можешь поверить в эти победы или в то, насколько сокрушительными они были? — Вовсе нет, — ответил Веймонд, глядя лорду в глаза. Победы, достигнутые «хитростью и скоростью», как туманно выразился Эйтан. Победы с минимальными потерями вплоть до Элирии, которая знала о них и готовилась к их приходу. — Однако мне не по себе от того, как неохотно Эйтан делился нужными нам сведениями. — Я верю сыну, когда он говорит, что нам нечего бояться Эйгона, — сказал Криспиан, после чего мрачно усмехнулся. — Но я знаю своего сына и его повадки. Похоже, к предупреждению Зерника стоит прислушаться. Веймонд молча кивнул. — Да… согласен. Те люди… те рыцари… они шутили друг с другом, но не было сомнений, что они изучали нас. Лицо Криспиана стало серьезным. — Они напоминают мне Боремунда Баратеона. Веймонд фыркнул. Да. Он помнил этого великана. Веселый, не дурак выпить, это точно, но в нем жила природная хитрость. К счастью, Боррос не унаследовал этой хитрости от отца. Наступила тишина, которую прервал Веймонд. — Интересно, что это за шрамы, о которых твой сын так осторожно избегает говорить в деталях? Эйтан упомянул, что Эйгон получил «ранение» на пути к Толосу — рану, которая должна была его убить, но он всё же выжил. Это было единственное, о чем Эйтан говорил хоть сколько-нибудь подробно. Да и то, это «подробно» было весьма поверхностным, с раздражением подумал Веймонд. Они надеялись узнать больше об Эйгоне, а получили крохи, немногим лучше того, что можно было собрать у жителей этого проклятого города. — Думаю, нам придется увидеть это самим, — заметил Криспиан, и Веймонд молча кивнул. Он сомневался в серьезности этой раны, учитывая, что Эйгон сражался в Элирии бок о бок со своими людьми вскоре после этого. — Полагаю, вы перешли на более безопасные темы? Твои внучки? Веймонд спросил это, и Криспиан кивнул, на его лице появилась тень улыбки. — Да. Мои внучки хорошо прижились в ветви семьи принца Эйгона, — сказал Криспиан, и Веймонд не мог не испытать легкого азарта, видя, как старик подавляет восторг. Его правнуки, если боги позволят, будут наездниками драконов. Веймонд знал, что Селтигары всегда с завистью смотрели на Дом Веларион, особенно из-за их близости к Таргариенам. Раньше браков между Селтигарами и Таргариенами не бывало, и та валирийская кровь, что в них текла, была унаследована лишь от Веларионов. Теперь же у Дома Селтигар будут драконьи всадники с их кровью в жилах — достижение, за которое, как полагал Веймонд, многие покойные лорды Клешневого острова посмотрели бы вниз (или вверх, смотря где они пребывают) с гордостью. Веймонд понимал их чувства. В конце концов, у него тоже будут внуки и правнуки с его кровью в жилах через Дейрона и Лейну. Возможно, размышлял он про себя с блеском амбиции в глазах, когда-нибудь его правнук даже станет королем. Услышав рядом хмыканье, Веймонд очнулся от своих грез и увидел, что Криспиан смотрит на него с глубоким выражением веселья. — Опять мечтаем? Веймонд и не думал этого скрывать. — Я лишь допускаю такую возможность, — легко ответил он, позволив слабой ухмылке появиться на лице. Ухмылка стала шире, когда он продолжил: — Не сомневаюсь, что и ты думаешь о своих внучках и о том, какие роли им уготованы. — А именно: рожать наследников своим мужьям и обеспечивать неразрывную связь с главной ветвью Дома Селтигар. Возможно, даже выдать дочь из новой ветви обратно в Дом Селтигар. Это был бы кратчайший путь к тому, чтобы на троне когда-нибудь оказалась королева из Селтигаров. Криспиан хмыкнул. — Да. Жаль только, что ни одна из моих внучек не помолвлена с наследником принца Эйгона. — Не то чтобы наследство их детей от этого сильно пострадало, — сухо заметил Веймонд, проницательно глядя на Криспиана. Одной из задач, возложенных на них Его Милостью, было разузнать побольше об этой Эламаэрис… и о размерах этих земель. Им не удалось узнать и половины того, что хотелось бы: даже местные жители знали слишком мало о пустующих землях — лишь то, что они изобильны и многие стремятся туда попасть. Однако они уяснили, что территории эти огромны и сопоставимы по размеру со всем Невольничьим заливом, если не больше. И если вся эта земля плодородна и там так же тепло, как на Летних островах, то это именно те земли, из-за которых развязываются войны. Хотя Его Милость и не уточнял характер их расследования, до Веймонда доходили слухи, что эти земли — одна из причин, по которой король вызывает Эйгона обратно в Королевскую Гавань. Возможно, он даже хотел использовать самовольное ведение войны как предлог, чтобы отобрать земли у Эйгона и одарить ими своих безземельных сыновей… Веймонд хотел было фыркнуть. Он сомневался, что это правда. Даже Его Милость не был настолько глуп. Если только, конечно, Его Милость не планировал заманить Эйгона в ловушку и заставить его уступить своим требованиям… — Сказал ли Эйтан что-нибудь стоящее об Эламаэрис? — спросил Веймонд. Когда он был с Криспианом и его сыном, они коснулись этой темы лишь вскользь, но Эйтан, казалось, совершенно не желал углубляться в детали, вместо этого расспрашивая о своем брате Бартимосе и делах в Королевстве. Когда на него надавили, Эйтан лишь ответил, что «ему не давали разрешения выдавать то, что может считаться тайной, и они могут спросить принца Эйгона лично, когда тот прибудет». Он стоял на своем с раздражающим упрямством. Похоже, Эйгон крепко держал своих подданных в узде. — Только то, что положение Дома Селтигар там упрочено и что однажды его пока еще не названный остров в Драконьем заливе станет более прославленным, чем Клешневой остров когда-либо был, — произнес Криспиан с серьезным лицом, и Веймонд пристально посмотрел на него. — Ты ему веришь? — спросил Веймонд, вскинув бровь. Криспиан обдумал вопрос. — Я верю, что *он* в это верит. Об этом острове он говорил больше всего. Он лежит к югу от массивного острова под названием Драконис, — криво усмехнулся Криспиан, хотя Веймонд не упустил лихорадочного блеска в глазах старика. Это его не удивляло. Мало того что второй сын снискал расположение такого человека, как Эйгон, так он еще и обеспечил себе земли и почетное место. Немудрено, что Эйтан не был словоохотлив, как не было удивительным и то, что Криспиан не настаивал, ограничившись лишь формальными расспросами. Веймонд невольно задумался: а не оставить ли и Деймиона при Эйгоне, чтобы тот мог достичь такого же положения, как Эйтан Селтигар… Они продолжали беседу до глубокой ночи. Дни их проходили в основном в наблюдениях и попытках выудить крупицы информации, которые поступали медленно, но верно. Однако… Момент их встречи с Эйгоном приблизился, когда над городом раздался яростный рев — встречи, которой ни Веймонд, ни Криспиан не ждали с особым нетерпением. ***** Начало 113 года от З.Э. — Астапор, пирамида Уллхоров. **POV сир Эйтан** Эйтан шел рядом с сиром Утриком, сохраняя бесстрастное выражение лица. Они направлялись в центральные покои, где находился принц Эйгон. Принц вернулся прошлым вечером и призвал Эйтана и сира Утрика к себе перед прибытием посланников короля Визериса — посланников, среди которых был и его отец. Эйтан не беспокоился за безопасность отца. Нет… несмотря на все его сомнения относительно принца Эйгона — тот ли он человек, которого Эйтан знал прежде, — он не мог представить, чтобы принц заставил его отца или Веларионов расплачиваться за угрозы, которые могли содержаться в письме короля Визериса. Хотя их разговоры с отцом в основном сводились к попыткам выведать, что на уме у принца — что Эйтан думает и знает о нем, — они обсудили достаточно дел в Вестеросе, чтобы понять: брат принца, король, крайне недоволен Эйгоном. — Я за лигу чую твою нервозность, Эйтан, — заметил сир Утрик, заставив Эйтана взглянуть на него. Выражение лица Утрика было понимающим. — Не сомневайся, дело будет улажено с должной осмотрительностью. — Ты не думаешь, что это что-то изменит? — спросил Эйтан, вскинув бровь. — Это зависит от того, захочет ли наш принц, чтобы это что-то изменило, — ответил сир Утрик с легкой улыбкой. Эйтан одарил его скептическим взглядом. Сир Утрик вздохнул в ответ на этот взгляд и, продолжая, впился в Эйтана пронзительным взором: — То, чего хочет король Визерис, и то, что он получит, зависит лишь от того, что наш принц пожелает дать своему венценосному брату. Будет ли это почтение или ответ равного. В конечном счете, для нас ни тот, ни другой вариант не имеет значения, ибо мы — люди принца и никогда не были людьми короля Вестероса. — Это не ответ на мой вопрос, — сухо сказал Эйтан, и Утрик рассмеялся. — Да, полагаю, что так, — согласился сир Утрик с очередной непринужденной улыбкой, и Эйтан понял: Утрик всё же поделится своими мыслями о том, как всё пройдет. — Мой принц, — произнес сир Эйтан, склонив голову вместе с Утриком, когда их впустили в центральные покои. Принц был не один. Логан Келлер тоже был там. — Сир Эйтан. Сир Утрик, — поприветствовал их принц Эйгон, жестом приглашая сесть за стол. Когда они устроились, принц заговорил резко и прямо: — Письмо, без сомнения — приказ явиться, которое везут твой отец и Веларионы, наверняка будет неприятным, — сказал Эйгон с тонкой улыбкой. — Я этого и ожидаю, мой принц, — ответил сир Утрик с коротким кивком. Эйтан вздохнул и кивнул вслед за ним: — Мой отец и Веларионы тоже этого ждут. — И, несомненно, нервничают из-за моей реакции? — добавил принц Эйгон всё с той же тонкой улыбкой. Эйтан кивнул. — Хм. Они пробыли здесь достаточно долго, чтобы составить обо мне определенное впечатление, — произнес принц с иронией в голосе, несмотря на серьезность лица. «Да», — подумал Эйтан. Определенное впечатление, которое почти наверняка не давало полной картины. Они не знали о чудесной природе исцеления Эйгона и не знали глубины преданности, которую питали к нему воины и бывшие рабы этого Залива. Ни его отец, ни Веймонд не знали, что принц Эйгон — опасный человек, владеющий магией, на фоне которой большинство так называемых магов выглядели бы жалкими лесными ведьмами. Впрочем, им и не нужно было этого знать. И Эйтан, несмотря на всю свою настороженность, был многим обязан принцу Эйгону. — Они проявляют осторожность, — добавил Эйтан с суровым видом. Эйгон тонко улыбнулся: — Они здесь лишь от имени моего брата, Эйтан. Вряд ли у меня возникнут претензии именно к их словам. Эти слова немного успокоили Эйтана. — Любопытно, что они прислали именно этих людей, мой принц, — заметил сир Утрик. Эйтан взглянул на него. Он и сам не упустил этого из виду, и ему не нравилась мысль о том, что его семью используют подобным образом. «Хотя… похоже, король Визерис решил наказать Дом Селтигар», — недовольно подумал Эйтан. Он знал, что его отец и Бартимос допускали возможность наказания их Дома за былые поступки. Наказания, которое стоило того и тогда, и сейчас, учитывая, что их кровь в следующем поколении станет всадниками драконов. Однако, судя по словам отца, репутация Дома Селтигар при дворе Таргариенов в Королевской Гавани сильно пострадала. — Похоже, мой брат кое-чему научился, — произнес принц Эйгон со странным выражением лица. — И среди причин, по которым он выбрал твоего отца, Эйтан, главная, что я вижу, — твой отец послан как щит против моего… недовольства, так сказать, из-за того вздора, что состряпал мой брат. — Вы думаете, всё будет настолько серьезно? — спросил Эйтан, слегка нахмурившись. — Возможно, — ответил принц с легким кивком. — Возможно, он даже назовет меня предателем, если я не прибегу склонить колено. — Возможно, он даже заявит права на Эламаэрис от своего имени? — с могильной серьезностью предположил сир Утрик. — И такая вероятность существует, — ответил принц Эйгон с тонкой улыбкой, после чего махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то несущественного. — Тем не менее, вчера вечером я уже переговорил с адмиралами и другими командирами, — сообщил им принц Эйгон, откидываясь на спинку кресла. Эйтан удивился. «Так вот почему я не видел Галаэниса и Маэрро вчера…» — Ничего не меняется. Люди к концу недели закончат подготовку к походу на Эламаэрис и Лисс. Я также отправлюсь согласно своим первоначальным планам. — Принц Эйгон посмотрел на Эйтана. — Тебе предстоит решить, хочешь ли ты остаться с сиром Галаэнисом и сиром Утриком присматривать за делами в Заливе Свободы. Эйтан кивнул в знак понимания. Прежде он решил, что хочет вернуться к жене и детям, но теперь, когда приехал отец, у него зародились сомнения… — А если в письме действительно приказ явиться? — настойчиво спросил Эйтан, хотя почти не сомневался, что письмо отца содержит именно это. Принц Эйгон тонко улыбнулся, и эта улыбка была почти гримасой. — Тогда Визерис ставит меня в трудное положение… и ставит Дом Таргариенов в трудное положение… еще более трудное, чем то, в которое он уже загнал его своим безрассудством в отношении старшей дочери. Да… отец просветил его насчет событий в Вестеросе. О том, как королевство молча раскалывается по определенным линиям. И как король Визерис игнорирует это. По крайней мере, со стороны казалось именно так. Отец рассказывал ему, что принес клятву признать принцессу Рейниру наследницей Визериса, и Бартимос намеревался соблюдать клятву отца. Так что для них выбор был уже сделан, несмотря на все опасения. Помогало, конечно, и то, что принц Бейлон должен был стать консортом принцессу Рейниры. Эйтан внимательно изучал принца Эйгона. «Трудное положение»… — Вы планируете выйти из этой ситуации, не причинив вреда своему брату и его положению? — спросил Эйтан с бо́льшим удивлением, чем хотел бы показать. Принц Эйгон издал горловой звук, похожий на задумчивое гудение. — Несмотря на все обиды, нанесенные мне братом, — глаза принца Эйгона слегка потемнели, и Эйтан внутренне поморщился от слова «обиды», — он всё же мой брат. Я не желаю делать его правление невыносимым, как не желаю и враждовать с его ветвью Дома Таргариенов. — Это будет непросто, — с мрачным видом заметил сир Утрик. — Они расспрашивают всех, кого могут, об Эламаэрис. Принц Эйгон кивнул. — Как и ожидалось. Нечасто находят новые земли, к тому же не тронутые людьми и цивилизацией. Я почти не сомневаюсь, что у некоторых возникли идеи отхватить себе кусок нашей новой родины. — Принц Эйгон улыбнулся, и на сей раз это была та самая улыбка, с которой человек готов оторвать тебе голову голыми руками. — Пусть попробуют. Я буду только рад. Эйтан понял, что под «ними» подразумевался и король Визерис. Он почувствовал облегчение, услышав эти слова: они напомнили ему, что, возможно, его опасения относительно принца были беспочвенны. *** Несколько часов спустя… Эйтан стоял справа от похожего на трон кресла, в котором восседал принц, в то время как сир Утрик и Логан Келлер стояли слева. Двери центральных покоев распахнулись, и двое гвардейцев принца ввели его отца и Веларионов. Эйтан заметил испуганные взгляды, которые отец и Веларионы бросили на принца — без сомнения, их поразили грубые шрамы и затянувшаяся глазница, где плоть буквально срослась над тем местом, где когда-то был изумрудный глаз. — Принц Эйгон, — приветствовал его отец поклоном головы, жестом, подобающим принцу. Веларионы сделали то же самое, хотя их поклоны были более сухими, чем у отца, что, как не сомневался Эйтан, не укрылось от внимания Эйгона. — Лорд Криспиан, — произнес принц Эйгон с легким кивком, на его бородатом лице промелькнула тень улыбки. — Прошло больше десяти лет с нашей последней встречи. — Да, принц Эйгон, — ответил отец. — И я проделал долгий путь, чтобы исполнить свой долг перед Его Милостью Визерисом Таргариеном, первым этого имени. — Казалось, отец хотел поскорее покончить с этим, судя по тому, как сразу он перешел к делу. — В самом деле, — признал принц Эйгон, прежде чем перевести взгляд на Веларионов. — Как и вы, сир Веймонд. Сир Деймион. — Мы живем, чтобы служить Железному Трону, мой принц, — с суровой улыбкой произнес сир Веймонд. Эйгон улыбнулся, но улыбка не затронула его глаз. — И каким же образом ваше присутствие здесь служит моему брату, сир Веймонд? Лорд Криспиан? Его отец достал свернутое письмо. Принц отослал стражу взмахом руки и жестом пригласил отца подойти. — Я принес вам письмо от Его Милости, — сказал отец с бесстрастным выражением лица. — Как любопытно, что мой брат посылает столь почтенных мужей, чтобы лично доставить письмо. — Тон принца Эйгона был спокоен, но его суровый взгляд заставил младшего Велариона занервничать. Принц взял письмо из рук отца, сломал печать и, развернув свиток, принялся внимательно читать. — «Как глава Дома Таргариен…» — голос принца Эйгона был тихим, но достаточно звучным, чтобы его услышали все; Эйтан не сомневался, что это было сделано намеренно. — «Я приказываю…» Выражение лица принца становилось всё мрачнее по мере того, как его глаза скользили по строчкам. — «Объяснитесь…» — «Незамедлительно…» — «Под страхом…» Принц перестал читать и в течение нескольких долгих мгновений просто смотрел на свиток, прежде чем передать его стоящему слева сиру Утрику, который принялся изучать его вместе с Логаном Келлером. — Его Милость намеревался, чтобы это письмо было только для глаз принца Эйгона, — резко вмешался сир Деймион. — Вот как? — спокойно спросил принц Эйгон. Он поднялся со своего места и спустился по ступеням, направляясь к сиру Деймиону. Тем временем сир Утрик передал письмо Эйтану. Пробежав глазами строки, Эйтан понял, что гнев принца вовсе не был притворством. Честно говоря, он был поражен тем, насколько грубым и угрожающим был тон его венценосного брата. Можно было бы подумать, что это своего рода маневр или игра, но слова сира Деймиона подтвердили: письмо предназначалось только для Эйгона. Никаких переговоров, никаких просьб. Лишь холодная и опасная угроза подчиниться воле короля Визериса. Даже при самом поверхностном чтении было ясно, что в Королевской Гавани принца Эйгона ждут суровые кары за его «противозаконные действия». Наказания, о характере которых нетрудно было догадаться… «Противозаконные действия?» — изумился Эйтан. Неужели король Визерис именно так видел их кампанию в Невольничьем заливе? Эйтан не думал, что в Вестеросе знают об их связях с Лисом, значит, король счел незаконной саму войну против работорговцев. — К счастью для вас, мой брат прислал именно вас, — спокойно произнес принц Эйгон, останавливаясь перед сиром Деймионом, который пытался выдержать взгляд его единственного глаза. — Все вы, — продолжил принц, переводя взгляд на сира Веймонда, а затем на Криспиана, — связаны со мной узами крови. — Будь вы Вестерлингами, Тарли или даже Талли, ваша жизнь после того, как вы принесли мне это… оскорбительное письмо, оказалась бы в большой опасности, — проговорил принц с пугающим спокойствием. — Мы не властны над тем, что Его Милость требует от вас, принц Эйгон, — сказал его отец. — Верно, не властны, — согласился принц. Эйтан увидел, как тот сжал кулаки, прежде чем завести руки за спину. — Логан, — окликнул принц, глядя через плечо. — Да, мой принц? — Запиши мой ответ, — распорядился Эйгон, снова глядя на троих посланников. — Слушаю, мой принц. — Мой ответ на его… требования… таков. — Принц слегка наклонился вперед. И хотя Эйтан не видел его лица, по лицам сира Деймиона и сира Веймонда он понял, что маска спокойствия была сброшена. — Я не признаю притязаний Визериса Таргариена, Первого этого имени, на власть надо мной и моими людьми, — произнес принц Эйгон. В его голосе звучала холодная, брутальная резкость. По тому, как он до белизны суставов сжимал кулаки, Эйтан видел, каких усилий принцу стоит сдерживать ярость. — Я не признаю никаких притязаний на верховенство или главенство над собой и моей ветвью Дома Таргариен, ибо он лишил наследства меня и мой род без веской причины и тем самым предал все узы крови и родства. — Я не признаю никаких притязаний Визериса Таргариена, Первого этого имени, или любого иного Таргариена, рожденного не от союза Эйгона Таргариена, сына Бейлона, и Гейль Таргариен, дочери Джейхейриса Таргариена, Первого этого имени, на Эламаэрис, включая материк и все его острова, и отвергаю подобные поползновения во всей их полноте. Каждое слово звучало как удар молота — с каждым мигом всё резче и тяжелее. То, как даже его отец опешил от этих брутальных речей, отражало весь шок от того сокрушительного отказа, который провозгласил принц Эйгон. Эйтан очнулся от оцепенения, когда принц Эйгон опустил руки и начал отворачиваться от его отца и Веларионов. На лице принца застыл гнев, который он тщательно сдерживал, и это выражение не изменилось, пока он продолжал говорить: — Если король Визерис Таргариен, Первый этого имени, сочтет мои утверждения ошибочными… — принц бросил взгляд через плечо на его отца и двоих Веларионов, застывших в изумлении. — Я буду только рад, если он придет и заставит меня прислушаться к голосу разума в том же духе, в каком он составил свое письмо. В голосе принца Эйгона сквозила леденящая стужа. Он сделал неопределенный жест рукой: — Вы получите ответное письмо перед отбытием в Вестерос завтра поутру. С этими словами принц направился к своему тронному креслу. — Вы же понимаете, что Его Милость сочтет это изменой? — сумел выдавить сир Веймонд. — Изменой? — переспросил принц Эйгон, жестом велев страже повременить с выдворением троих гостей. — Как это может быть изменой, если благодаря незаконному лишению наследства, учиненному Визерисом, я был отстранен не только от Железного Трона, но и от всех связей и прав на всё, что принадлежит Таргариенам в Вестеросе, включая остров Драконий Камень? Лицо принца исказилось в гневной гримасе. — Нет, сир Веймонд. Визерис Таргариен сам разорвал мои права и мои узы с вестеросским наследием. Имя, которое я ношу, — Таргариен, имя, унаследованное мною от отца по праву законнорожденного, — это всё, что осталось от моего наследия. А теперь, сир Веймонд, после этой последней обиды в виде письма, это имя — единственное, что связывает меня с Визерисом Таргариеном. Принц Эйгон отвел взгляд от сира Веймонда. — Стража, — бросил он, продолжая подниматься по ступеням. Гвардейцы повели мужчин к дверям, но Эйтану хватило времени, чтобы обменяться с отцом кивком — знаком того, что они увидятся перед его отъездом. Когда двери закрылись, Эйтан поспешил заговорить. — Мой принц… был ли это действительно верный путь? — спросил Эйтан, глядя на принца. Тот долго и сурово смотрел на закрытые двери и лишь спустя несколько мгновений перевел взгляд на него. — Что ты понял из этого письма? — спросил принц Эйгон, и его гневная маска сменилась странным выражением напряженного спокойствия. Эйтан слегка поморщился и со вздохом ответил: — Что он навязывает вам свои права короля и главы рода. И что он намерен покарать вас за прегрешения против него, при этом требуя, чтобы вы объявили, будто сражались против работорговцев от его имени. То, как король Визерис составил это послание, было, вне всякого сомнения, оскорбительно. Эйтану стало интересно, писал ли король это в пылу гнева. — Принц не мог этого стерпеть, — подал голос Логан Келлер, заговорив впервые за всё время. — Это слишком вопиюще. — Здесь нет места для толкований, — сказал принц Эйгон, глянув на Логана. — В этом письме нет ни слова, которое бы намекало, что у Визериса есть иное желание, кроме как утвердить свое мнимое право надо мной — право, которое он утратил много лет назад. Ни просьб. Ни компромиссов. Ничего. Только утверждение, что по праву я должен делать то, что он желает. Повиноваться так, как он желает. И что он вправе карать меня так, как сочтет нужным, за любое преступление, которое, по его мнению, я совершил против него и Железного Трона. Лицо принца Эйгона омрачилось. — Я надеялся, что мой брат стал мудрее, но, похоже, мудрость обходит его стороной. К несчастью для всех. Воцарилась тишина. — Что теперь? — спросил сир Утрик. Принц Эйгон посмотрел на него. — Продолжаем действовать по плану, — ответил он после недолгой паузы. — На наши операции в Заливе Свободы это не повлияет. И к следующему году мы всё так же отправимся домой. Хотя я ожидаю, что мне, возможно, придется столкнуться со вторым братом в Спорных Землях. Принц с мрачным видом задумался. — Возможно, даже с моей кузиной Рейнис. — Вы думаете, ваш брат зайдет так далеко? — с тревогой спросил сир Утрик. — Тон письма на это намекает, но неужели он может быть настолько… — Похоже, мой брат разгневан на меня сильнее, чем я ожидал. Кто бы мог подумать, что он вообще способен на такой гнев? — произнес принц Эйгон с невеселой улыбкой, которая тут же исчезла. — Я полагаю, велик шанс, что я встречу Деймона в Спорных Землях. — Тогда тем более стоит завершить кампанию здесь, мой принц, — настойчиво убеждал Эйтан. — Мы получили то, что хотели, и даже больше. Ваше присутствие здесь облегчило бы удержание контроля. — Если брат нашего принца достаточно разгневан, чтобы прислать такое письмо, велик шанс, что он отправит Деймона туда, где будет находиться Эйгон, — заметил Логан Келлер. — Верно, — подтвердил принц Эйгон с легким кивком. — Будет лучше, если столкновение произойдет вдали от Залива Свободы. К тому же, мой брат может быть кем угодно, он может даже ненавидеть меня, но я сомневаюсь, что он решится на братоубийство. Эйтан не был в этом уверен, и принц, похоже, это заметил. Эйгон улыбнулся. — Даже если бы он решился… я — нет. Хотя это не значит, что ему придется легко. Лицо принца помрачнело, и Эйтан узнал этот взгляд. Такой же взгляд он видел на протяжении всей кампании всякий раз, когда они сталкивались с препятствием. Принц Эйгон покачал головой и поднялся. — Думаю, на сегодня волнений достаточно. — Он посмотрел на сира Утрика. — Идем со мной. Есть вопросы, которые я хочу обсудить. Затем принц обратился к Эйтану: — Я ожидаю, что в ближайшие дни ты дашь мне ответ, как намерен поступить? Эйтан молча кивнул. Принц ответил коротким кивком и вышел в сопровождении сира Утрика, оставив Эйтана с Логаном Келлером. — Когда будешь говорить с отцом, — начал Логан, привлекая его внимание и указывая на руку Эйтана; тот понял, что всё еще держит письмо. — Покажи ему это послание и задай простой вопрос: стерпел бы он такое, будь он на месте принца? — Мой отец счел бы это несправедливым, возможно, — допустил Эйтан. — Но король Визерис — его король. — Да, — согласился Логан. — Но несправедливость остается несправедливостью. Твой отец это увидит. Эйтан понял, к чему клонит Келлер. — Дом Селтигар и так в сложном положении. Мой отец не сделает ничего, что могло бы расстроить его короля. — Нет. Скорее всего, не сделает. Но может, — пожал плечами Келлер. — Попробовать стоит. Если повезет, это даже поможет разрядить обстановку. Келлер ушел, оставив Эйтана наедине со своими мыслями. Прошло немало времени, прежде чем Эйтан сдвинулся с места. Выходя из пирамиды Уллхоров и направляясь к особняку, где остановился его отец, Эйтан осознал: он не может просто уехать домой… пока нет. К его глубокому разочарованию.