The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина-конец 113 г. от З.Э. — Королевская Гавань POV лорда Лионеля Стронга, Десницы Короля «Визерису Таргариену, Первому этого имени, королю андалов, ройнаров и первых людей, лорду Семи Королевств. Да будет известно, что я не признаю притязаний Визериса Таргариена, Первого этого имени, на власть надо мной и моими близкими». Грандмейстер Меллос прервал чтение и посмотрел на короля; на его лице застыла смесь усталости и нервозности. За спиной Его Милости стоял лорд-командующий Торн, чье лицо стремительно темнело; напряжение в комнате достигло лихорадочного предела, и Лионель с трудом подавил гримасу. — Продолжайте, грандмейстер. Давайте послушаем, что еще Эйгон хочет сказать. Спокойный голос короля выдавала его поза — он едва сдерживал ярость. Лионель обменялся взглядами с грандмейстером. Было мудрым решением оставить делегацию ждать за дверями Малого совета, не позволяя им присутствовать при чтении этой измены. Делегация вернулась только этим вечером; они ожидали своего скорого возвращения в Королевство еще тогда, когда получили упреждающего ворона с Тарта. Его Милость велел доставить их в Красный Замок без промедления, желая как можно скорее услышать новости. Лионель видел, как король с разочарованием поглядывал на небеса — вероятно, надеясь и ожидая увидеть над Королевской Гаванью бордово-синего дракона. Лионель предупреждал Его Милость, что надежда на немедленное возвращение принца Эйгона была излишне оптимистичной. Но все верили, что принц хотя бы даст согласие вернуться, как только сможет. Теперь всё это превратилось в прах. Дерзкий и оскорбительный ответ младшего брата короля перечеркнул все мечты, а впереди, вероятно, ждало худшее. Лионель винил в этом опасном провале себя. Своё фиаско. Именно он советовал королю выдвинуть принцу Эйгону требования, и вот результат. Сокрушительная неудача, которая может серьезно подорвать правление Его Милости на годы вперед, если Вестерос узнает об этом. И что хуже всего — шанс восстановить королевский контроль над всеми драконами теперь находился под серьезной угрозой. Лионелю нужно было помочь разрешить это дело, если Его Милость все еще нуждался в его услугах… — Как пожелаете, Ваша Милость, — сказал грандмейстер Меллос с покорным поклоном, откашлялся и продолжил: — «Да будет известно, что я не признаю никаких претензий на власть или главенство надо мной и моей ветвью Дома Таргариенов. Визерис, Первый этого имени, лишил меня и мою линию наследства в 105 году от Завоевания Эйгона…» — Лионель на мгновение закрыл глаза, тихо вздохнув от того, как принц использовал факт лишения наследства, чтобы отрицать власть Его Милости над собой и своим потомством. — «…сделал это без законных оснований и, следовательно, лишил себя любого права на власть надо мной и моими людьми своей несправедливостью и предательством всех уз крови и родства, что существовали между братьями». Грандмейстер читал дальше, а Его Милость так сильно вцепился в подлокотники своего кресла, что дерево затрещало — редкое проявление силы угасающего короля. — «Да будет известно, что я не признаю никаких притязаний Визериса Таргариена, Первого этого имени, или любого отпрыска Дома Таргариенов, рожденного не от союза Эйгона Таргариена, сына принца Бейлона Таргариена, и принцессы Гейль Таргариен, дочери короля Джейхейриса Таргариена, Первого этого имени, на земли, названные мною Эламаэрис, включая материк и все острова, и полностью отвергаю любые подобные понятия о претензиях или привилегиях. Если же Визерис Таргариен, Первый этого имени, сочтет мои утверждения ошибочными, я приглашаю его прийти и заставить меня прислушаться к голосу разума — в том же духе, в каком он писал мне сам. Эйгон Таргариен из Эламаэриса, сын принца Бейлона Таргариена». Тишина, последовавшая за чтением ответа принца Эйгона, была оглушительной. Ее нарушал лишь скрип доспехов напрягшегося лорда-командующего. — Измена, — пробормотал грандмейстер. — Он говорит измену. Лионель не нашел причин спорить с этой оценкой. Глядя на мрачного короля и лорда-командующего, он понимал, что они думают так же. У всех на уме была только измена. «Прийти и заставить меня прислушаться к голосу разума в том же духе, в каком он писал мне…» Это была самая тревожная часть письма. Принц бросал Его Милости вызов, предлагая принудить его к покорности силой оружия, а не силой королевского права, которое принц Эйгон полностью отверг. Не менее пугающим было то, как выражение лица Его Милости — темное и яростное — сменилось холодным и сосредоточенным напряжением, которого Лионель раньше никогда не видел. Лионель всё понимал. Любой здравомыслящий человек понял бы: это был прямой вызов власти и авторитету Железного Трона… и лично Визерису. Лионель ощутил жгучий стыд. Он должен был предложить лучший путь. «Мне следовало склонять короля к истинному примирению, а не подталкивать его требовать мира на своих условиях». Лионель тряхнул головой, проясняя мысли. Варианты, оставшиеся у короля, были пугающе скудными. Почти не осталось путей, способных предотвратить ущерб авторитету Его Милости… — Позовите лорда Селтигара и сиров Веларионов, — произнес король с подчеркнуто гневным и суровым выражением лица. — Слушаюсь, Ваша Милость, — ответил лорд-командующий, поклонился и отправился выполнять поручение. — Ваша Милость, нам придется выжать из них всё до капли, — предупредил Лионель. — И нам придется гарантировать их молчание. Лионель не сомневался, что эти трое в какой-то степени догадывались о содержании письма… об измене. Было крайне важно заставить их держать язык за зубами. Добровольно или по принуждению. — Согласен, Ваша Милость, — добавил грандмейстер. — Королевству ни к чему знать о предательстве вашего брата и его неуважении к вашей особе. Король посмотрел на Лионеля и грандмейстера, молча кивнув. Гнев и суровость не сходили с его лица, хотя Лионель видел, что в душе Его Милости борются и другие чувства. Когда трое мужчин предстали перед королем — все они выглядели крайне встревоженными под его яростным взором — последовал резкий приказ: — Расскажите мне всё, что вы видели у моего брата, — отчеканил Его Милость, впиваясь в них пристальным взглядом. В течение следующих двух часов они пересказывали всё, что наблюдали. Между рассказами они с предельной подробностью отвечали на вопросы короля. Однако количество вопросов от Его Милости заметно сократилось, когда они начали описывать, в какой ярости был принц Эйгон во время их единственной встречи. Вопросов стало еще меньше, когда речь зашла о достижениях принца и обо всем, что делегация увидела в Астапоре. Они рассказали о том, как принц Эйгон захватил Астапор изнутри, возглавив восстание Безупречных; как Юнкай пал без единой смерти рабов благодаря хитрости и обману; как рабы Миэрина поднялись на многодневный бунт, и как Толос и Элирия пали так же неизбежно. Они добавили, что не могут точно подтвердить масштаб успехов Эйгона, но сир Веймонд признал: слухи, скорее всего, правдивы. Они видели тысячи воинов, вернувшихся с войны против Элирии, и корабли, полные сокровищ, которые отправлялись к укрепленной пирамиде, сопоставимой по размерам с Красным Замком. Веймонд добавил, что не удивится, если армия принца сопоставима с тем, что могут выставить Штормовые Земли. Трое мужчин поведали, что городами управляют бывшие рабы, которых принц Эйгон обучал в Коринте за годы до «освобождения» — знак того, что принц планировал войну очень долго. И хотя утверждалось, что сам принц официально не участвует в управлении городами, его влияние в заново рожденном Заливе Свободы было безграничным. Лионель сомневался, что у Эйгона нет официальной власти. Особенно учитывая то, что последовало за вопросом короля о народе Залива Свободы и о том, повлияет ли война его младшего брата на Вестерос. Когда речь зашла о том, как жители Астапора воспринимают принца Эйгона и начатое им «освобождение», Лионель заметил, что младший из делегатов заметно занервничал. То же беспокойство отразилось на лорде Селтигаре и сире Веймонде, когда те начали описывать образ принца в глазах народа. Описания давались вскользь, с оттенком пренебрежения, словно рассказчики хотели поскорее отмахнуться от этих слов. Но Лионель не собирался ничего «отмахиваться» — напротив, он заставил их объясниться. И когда они это сделали, Лионель был удивлен и в то же время нет, учитывая весь контекст, хотя некоторые детали привели в замешательство и его, и грандмейстера, и Его Милость. Они описывали, что принца воспринимают чуть ли не как святого, человека, отмеченного богами, героя легенд — и в этом Лионель не видел ничего удивительного. Быть освобожденным от когтей такого зверя, как рабство, из милости аморальных, жестоких и беспощадных хозяев… это рождало в сердцах людей величайший долг благодарности. Но что действительно сбило его с толку, так это слова о том, что некоторые воины в армии принца Эйгона и вовсе считают его пророком. Сир Веймонд пояснил: открытие Эйгоном земель Эламаэриса считалось делом, благословленным самими Семерыми — по крайней мере, так делегаты поняли из разговоров с людьми принца. Веймонд продолжал рассказывать, что, хотя большинство воинов еще не видели этих земель, они были наслышаны об их неисчерпаемом плодородии и благодатном климате, прекрасном настолько, насколько вообще может быть прекрасно место на земле. Сир Веймонд добавил, что хоть он сам скептически относится к подобным утверждениям, он уверен: эти люди верят в них и всем сердцем убеждены в «священной» природе принца Эйгона. И все трое делегатов полагали, что это убеждение стало общим для всех освобожденных городов Залива Свободы. Лионель чувствовал себя неуютно. Были причины провозгласить принца Эйгона «благословенным», учитывая его подвиги и великое географическое открытие, но называть его пророком? «Это кощунство», — подумал он, взглянув на грандмейстера, на лице которого застыло выражение глубокой тревоги. «Семиконечная звезда» признавала лишь семерых пророков. Последним из них был Аллард, провозгласивший, что Семерые открыли ему будущее андалов: оно лежит не в холмах Андалоса, а за Узким морем, где Вера и народ андалов распространятся по всем странам и со временем заполнят семь сторон света. Быть объявленным пророком Семерых… Это было богохульством. Единственным смягчающим обстоятельством казалось то, что эти притязания продвигали люди Эйгона и невежественные бывшие рабы. Впрочем, Лионель был уверен: если принц Эйгон прямо не опровергнет эти слухи, его сочтут еретиком злейшего толка. Лионель слегка поморщился. Он не сомневался, что Святая Вера начнет давить на Его Милость в этом вопросе, едва до нее дойдут вести. И если статус «благословенного» или благочестие Эйгона в деле искоренения греха рабства в диких землях Эссоса отрицать было трудно, то титул пророка — это мост, перейти который невозможно. Трое мужчин продолжали отчет, но один момент вызвал у Лионеля особое любопытство — и тревогу. Лорд Селтигар признал, что старые шрамы принца Эйгона выглядели как-то странно. Те самые раны, из-за которых принц остался одноглазым (к немалому удивлению Десницы и Его Милости), — однако делегаты заметили, что люди Эйгона говорили о них так, будто они были получены не годы назад, а… совсем недавно. Это было всё, что им удалось разузнать. Также трое делегатов рассказали о размерах дракона принца Эйгона. Зверь существенно вырос и сравнялся по величине с Мелеис и Караксесом, что не могло не беспокоить. Оба тех дракона были как минимум на два десятка лет старше Мизаригорна. Когда рассказ был окончен, Лионель первым взял слово с молчаливого дозволения Его Милости, чье выражение ледяного гнева сменилось маской суровости, которую, как показалось Лионелю, король надел лишь напоказ. Они заранее обсуждали, как принимать делегацию, и Лионелю удалось убедить Его Милость, что на допросе должны присутствовать только он сам и, возможно, грандмейстер. Им повезло, что у Его Милости хватило мудрости принять это ограничение — Лионель был уверен, что содержание письма и отчеты этих троих в мгновение ока разлетелись бы по всему королевству. В текущем же виде это было крайне серьезное дело, грозящее великими потрясениями. Популярность принца Эйгона в Королевстве всё еще была огромной, особенно среди простого люда, обожавшего образ принца-героя на службе богов. Частично эта любовь была перенаправлена на короля после успешного усмирения Тироша — заклятого врага Железного Трона — и обязательства города покончить с рабством в течение пяти лет. Заслугу в этом приписывали Его Милости и принцу Деймону, но эффект оказался слабее, чем ожидалось. — Лорд Селтигар, сир Веймонд, сир Деймион, — начал Лионель спокойным, но твердым голосом. — Содержание этого письма и то, что вы узнали, никогда не должно быть разглашено. — Лорд Десница, вы не сможете это скрыть. Возникнут вопросы об успехе делегации, — возразил сир Веймонд с нескрываемым скепсисом. Лионель сузил глаза, глядя на строптивого рыцаря. — Скрыть успех мы не сможем, но мы можем обвинить вас в измене, если вы раскроете содержание этого письма или то, что узнали о делах Дома Таргариенов, — отрезал Лионель. Упоминание измены заставило сира Деймиона заметно побледнеть, лорд Селтигар же не выглядел удивленным. Лишь сир Веймонд казался возмущенным, словно его права — какими бы он их ни считал — попирались. — Лорд Стронг прав, — вмешался Его Милость. Король перевел взгляд на троих мужчин, и суровость его лица начала смягчаться. — Разумеется, за вашу преданность Короне вы будете щедро вознаграждены. И любые… обиды, — он встретился взглядом с лордом Селтигаром, — которые могли существовать прежде, в моих глазах мертвы и похоронены. — Его Милость милосерден, — произнес лорд Селтигар с поклоном. — В моих глазах и в глазах моих близких Дом Селтигаров хранит лишь глубочайшую преданность Его Милости и Дому Таргариенов. Клянусь честью моего Дома, что не открою ничего, кроме того, что Его Милость пожелает предать огласке. Уголки губ Лионеля одобрительно дрогнули. Его Милость выжидающе посмотрел на грандмейстера. Тот выглядел ошарашенным таким пристальным вниманием, но, будучи человеком неглупым, быстро принес ту же клятву. Лионель немедленно последовал его примеру. Веларионы присягнули последними. Старший сделал это с явной неохотой и недовольством, но всё же подчинился — выбора у него не было, если он хотел уйти отсюда с головой на плечах. — Ваша верность королю не останется без награды. Казна выдержит щедрое вознаграждение за вашу службу, — Его Милость посмотрел на Десницу. Лионель слегка склонил голову. — Я позабочусь о том, чтобы награда была выплачена подобающим образом, Ваша Милость. Было нетрудно заметить удовлетворение на лицах Веларионов и, в меньшей степени, лорда Селтигара. — Что касается встречи: вы можете сообщать, что вели переговоры с принцем Эйгоном, но связаны тайной, — так оно и есть. А любого, кто пожелает выведать больше, отправляйте ко мне, — добавил Его Милость со сталью в голосе. Когда трое мужчин были отпущены, в комнате остались лишь Его Милость, Лионель, грандмейстер и, конечно, лорд-командующий. — Ваша Милость, — тон грандмейстера Меллоса был столь же суров, как и его вид, но Лионель поспешил вмешаться. — Грандмейстер, — твердо прервал его Стронг. — Если вы намерены умолять Его Милость доложить Вере о притязаниях на пророческий дар его брата, позвольте напомнить, что вы только что поклялись хранить молчание обо всем, что здесь было сказано. — Якобы притязаниях? — Меллос нахмурился, подтверждая догадку Лионеля. Десница не мог позволить Меллосу причинить еще больший вред. — Вы считаете слова делегатов выдумкой? — Я не считаю их выдумкой, но я также знаю, что они не говорили, будто принц Эйгон сам называл себя пророком. Это лишь слова его солдат и темных масс — людей, которые еще год назад были рабами, рожденными в неволе. Они разбираются в столь тонких материях не больше, чем наш простой люд пригоден к роли лордов. Их вера в пророчества Эйгона — лишь плод невинного невежества, — резонно и спокойно произнес Лионель. Он продолжил: — Я уверен, что существует множество других диких небылиц о принце Эйгоне, рожденных из того же невежества и желания превознести его подвиги до легендарных высот. Или же вы готовы безоговорочно верить всему, что рассказали сиры Веларионы и лорд Селтигар, не подвергая это критическому осмыслению? Это заставило грандмейстера задуматься. — Я понимаю ваше соображение, — признал он, хотя Лионель видел, что тому не слишком приятно это делать. — Я и не сомневался, что вы поймете, грандмейстер. Иначе я бы усомнился в вашем здравомыслии, — произнес Лионель с легким подобием улыбки и поспешил сменить тему, чтобы опасные мысли Меллоса были похоронены окончательно и бесповоротно. — Ваша Милость, — обратился Лионель с поклоном. — Каковы будут ваши распоряжения? — Грандмейстер Меллос. Отложите письмо и оставьте нас. Я позову вас позже, — скомандовал Его Милость. Грандмейстер повиновался королю и поспешно удалился вслед за гвардейцем, которому король приказал встать снаружи. В палате Малого совета остались лишь Лионель и Его Милость. — Я должен просить прощения, Ваша Милость, — сказал Лионель, склонив голову, как только они остались наедине. — Я совершил грубую ошибку в расчетах и поставил вас в положение, которое несет в себе ужасную угрозу. В его голосе звучал неподдельный стыд. В конце концов, именно он изначально предложил королю проявить «решительность» в обращении с младшим братом. Когда пришли вести о якобы убитых первых послах, Его Милость лишь утвердился в этом курсе — курсе, который теперь расширил опасную трещину между королевским домом и его мятежной ветвью. — Я прошу принять мою отставку с поста Десницы, Ваша Милость. Я не справился со своим долгом. — Я не могу принять твою отставку, — ответил Его Милость с твердостью, удивившей Лионеля. Изумление, должно быть, отразилось на его лице, потому что король улыбнулся ему. — Твои советы всегда были мудрыми и рассудительными, лорд Десница. Ты давал их в меру своих лучших способностей, и они были куда лучше тех, на которые способно большинство людей в этом королевстве. Ты был лишен корысти и оставался преданным без единого изъяна. Затем Его Милость встал и принялся мерить комнату шагами, лицо его исказилось от гнева. — Твой совет был верным. Нет, мой лорд Десница, я должен был этого ожидать, — слова прозвучали со странной стальной резкостью; он произнес их слишком быстро, но они не утратили своей суровости. Лионель с тревогой наблюдал за расхаживающим королем, опасаясь за его здоровье. Он знал, что Его Милость страдает от сильных болей из-за недуга, который мейстеры лечили всё менее успешно. Столь сильное волнение не шло королю на пользу. Его Милость продолжал, его голос стал тише, но в нем тлели угли ярости: — Он посмел. Он действительно посмел плюнуть мне в лицо этим… этим… — Король замолчал и продолжил ходить, не оставляя Лионелю иного выбора, кроме как ждать. Много мгновений спустя Его Милость замер и повернулся к Лионелю. — Боги прокляли меня, — внезапно произнес он с едва скрываемым гневом и, как показалось Лионелю, некоторой долей отчаяния. — Два брата, единственные братья, что у меня есть, — и ни один из них не знает сыновнего долга. Король снова начал мерить комнату шагами; на его лице читалась буря из ярости и разочарования. — Один брат любит воображать себя драконом в человеческой плоти, он рычит и бесится из-за всего, что ему не по нраву! Он знает только жестокость и называет её справедливостью! Он всякий раз выбирает насилие и смуту вместо мира и единства! И даже не ради меня! — Его Милость взмахнул рукой и поморщился, замедляя шаг. Он не дал Лионелю встать, сжав его плечо своей рукой — той самой, где мизинец был ампутирован по костяшку. Лионель остался в кресле, слушая короля. — И есть мой младший брат, — Его Милость стиснул зубы от чувства гнева и предательства. — Человек, который никогда не забывает нанесенных ему обид и, подобно строптивому ребенку, готов ввергнуть весь мир в хаос и беспорядок, лишь бы утолить жажду мести. Ребенок, неспособный простить, забыть и довольствоваться тем, что имеет, тем, что он нашел в Эламаэрисе! Его Милость разочарованно покачал головой, и это разочарование переросло в тревогу. — И несмотря на расстояние, несмотря на то, что он находится почти на другом краю света, он причиняет мне больше беспокойства и гнева, чем Деймон, будучи так близко! Его Милость посмотрел на Лионеля с горькой усмешкой. — Боги и впрямь прокляли меня. Два брата, и оба они по-своему прокляты их благословением. Его Милость подошел к своему креслу и с тяжелым вздохом опустился в него, выглядя изнуренным. Король устало, но властно махнул здоровой рукой. — У одного — мастерство в оружии и вся страсть нашего рода, у другого — лучший ум, какой только может предложить наша кровь. И всё, чем Боги сочли нужным наградить меня — это терпение, любовь к долгу и семье, которую не разделяет ни один из моих братьев, да корона, что с каждым днем всё больше иссушает мою плоть. — Ваша Милость… Его Милость прервал его, отмахнувшись. — Прости меня, мой лорд Десница. Тема моих братьев разжигает драконью кровь в моих жилах, — устало промолвил он. — Вам не за что просить прощения, Ваша Милость. Король ответил слабой, признательной улыбкой, но вскоре она погасла, и он, казалось, ушел в свои мысли. Наступила тишина. Лионель знал, что отношения братьев были… непростыми. По правде говоря, их трудно было сравнить с чьими-либо еще. Ни в одном другом Доме не было братьев, обладающих столь огромным личным могуществом. Деймон с Караксесом. Эйгон с Мизаригорном. Оба они были исключены из линии наследования, но какое это имело значение, когда дело касалось драконов? При этом ни один из братьев никогда не использовал это превосходство в силе. Его Милость мог называть своих братьев непокорными, но они были далеко не худшими братьями. Принц Деймон мог быть вспыльчивым человеком, склонным к насилию и импульсивным поступкам, но было ясно, что он предан Визерису — одному из двух людей, к которым Деймон вообще испытывал хоть какое-то чувство верности. А принц Эйгон… — Твой совет был верным, — сказал Его Милость, нарушая тишину и прерывая ход мыслей Лионеля. — Ошибочным оказалось лишь моё исполнение. Король закрыл глаза с выражением глубокой досады. — Я должен был предвидеть это, но я был слишком опрометчив, слишком разгневан, когда писал то письмо брату. Его Милость встретился с ним взглядом. — Ты знаешь, в какую ярость я пришел, услышав об убийстве моих послов. Боюсь, я позволил гневу слишком сильно просочиться в мои приказы и требования. Мне следовало знать, что Эйгон воспримет это письмо так же «тепло», как воспринял бы Деймон. — Простите меня, Ваша Милость… но я не могу согласиться, — веско ответил Лионель. — Ответ вашего брата неприемлем, даже если гнев окрасил ваше письмо. Он отрицает вашу власть над своей ветвью семьи. Он даже выводит Эламаэрис из-под любых притязаний Вашей Милости. — Декларация, несомненно сделанная в ответ на лишение Эйгона и его линии наследства, — заметил Его Милость с тяжелым взглядом. Лионель же считал, что дело не только в этом. Ответ был не просто мелкой пакостью, а расчетливым отказом от любой власти Его Милости — не только над принцем Эйгоном и его родом, но и над самим Эламаэрисом. Лионеля крайне тревожил этот окончательный тон письма. Для королевской линии было величайшим безрассудством терять контроль над кем-либо из своих драконов. Три дракона захватили Вестерос, а принц Эйгон доказал, что завоевание огромных территорий возможно и с одним драконом и небольшой армией, если они подкреплены стратегическим гением. К тому же, в роду принца Эйгона все были наездниками драконов, и, возможно, добрая половина их драконов — самки. Они уже превосходят числом королевскую ветвь. А что будет через двадцать лет? Да, потеря контроля над линией принца Эйгона была безумием. Именно поэтому Лионель настаивал на том, чтобы король не колебался в проявлении своего монаршего права. Именно поэтому Лионель промолчал, когда Его Милость обдумывал идею теснее привязать Эламаэрис к Вестеросу через вторых и третьих сыновей вестеросских лордов, которых планировали сделать лордами на этих новых землях — хотя он и знал, что это рискованно. Риск, который теперь обернулся против них, больно ударив и по нему, и по Его Милости. Лионель недооценил желание принца Эйгона сохранить Эламаэрис исключительно за своей ветвью рода. Идея, когда-то бывшая лишь мимолетной мыслью, зажила своей жизнью, когда пошли слухи; теперь при дворе почти не проходило дня, чтобы какой-нибудь второй или третий сын не искал милости в надежде оказаться в числе первых претендентов на новые земли. Это также было веской причиной популярности принца Эйгона среди знати и немалой причиной популярности самого Его Милости. Лионель полагал, что именно это давление стало основной причиной появления в письме с вызовом тех формулировок, которые могли быть истолкованы так, будто король заявляет о верховенстве над Эламаэрисом, а не просто о верховенстве над самим принцем Эйгоном. Лионель был уверен, что Его Милость не замышлял ничего подобного. Он знал, что принцесса горячо поддерживала идею усиления королевского контроля над Эламаэрисом, но сам король желал лишь триумфа и воссоединения Дома Таргариенов. — Тем не менее, — сурово начал Лионель. — Какова бы ни была причина, вы по-прежнему остаетесь королем принца Эйгона и главой Дома Таргариенов, пока не решите иначе, Ваша Милость. Было крайне важно, чтобы Его Милость не позволил этому делу гноиться. Если королю придется перейти от приказов к принуждению — да будет так. Нельзя позволить принцу Эйгону и его линии оставаться обособленными от королевской ветви. — Я знаю, Лионель! — резко бросил Его Милость, его лицо исказилось в некрасивой гримасе, которая, впрочем, быстро сменилась мрачным оскалом. — Ты думаешь, я забыл? Неужели ты думаешь, что я не был готов призвать Деймона и мою кузину, чтобы силой остановить войны Эйгона и привезти его обратно в цепях, если потребуется? Лионель замер, охваченный сильной тревогой. Подобный поступок… Он понимал, что это был бы подобающий ответ брату, которого можно было счесть восставшим против Короны. Но он также знал, что это лишь ухудшит ситуацию. Значительно ухудшит. Лионель почувствовал, как в нем растет стыд за то, что он не предвидел такого развития событий… за то, что не осознал, как ситуация может обостриться из-за того курса, который он сам отстаивал. Если кто-то из Таргариенов погибнет в акте братоубийства, это породит вражду, которая может продлиться поколениями. Смерть принцессы Рейнис лишила бы Железный Трон поддержки Дома Веларионов, которые — имея Вхагар и Морского Дыма — были грозным противником, почти равным Дому Таргариенов в драконьей мощи. Смерть принца Эйгона навсегда сделала бы врагами его сыновей, которые находятся за океаном в неведомых землях, едва они узнают о трагедии. Гибель принца Деймона была не менее опасной перспективой, ибо это ослабило бы позиции Его Милости и принцессы Рейниры, а также вызвало бы аналогичную вражду между старшей и младшей ветвями Дома Таргариенов. — …был? — только и прокомментировал Лионель, глядя на короля с обеспокоенным видом, который Его Милость тут же заметил. — Был, — подтвердил Его Милость. — Я не настолько глуп, чтобы не видеть: любая дальнейшая эскалация приведет лишь к немыслимым последствиям. — Его Милость признал это с болезненным видом и закрыл глаза. — И я не хочу… Снова повисла тишина. — И всё же это, — Его Милость с ожесточением указал на письмо, — нельзя оставлять без ответа. Он посмотрел на Десницу. — Так скажи мне, Лионель. Дай мне свой мудрый совет. Что должно быть сделано? — Я не уверен, Ваша Милость, — честно признался Лионель. — Мы вступили на опасную территорию. Территорию неизведанную, — сказал он, встречаясь с королем взглядом. «Полагаю, вам придется проявить величайшее качество вашего деда, чтобы уладить это дело», — мрачно подумал Лионель. — Ваш брат и раньше заходил далеко за дозволенные границы, но теперь, после такого ответа, вы имеете полное право объявить его изменником Короны, — произнес Лионель с суровым видом. Сам он не считал этот путь верным, но пока придержал свое истинное мнение при себе. Его Милость на мгновение изменился в лице от боли, но затем взял себя в руки и отвел взгляд. — А если я объявлю его изменником? Лионель слегка поморщился, прежде чем сделал беззвучный вдох и продолжил спокойным тоном: — Королевство пожелает узнать, почему он объявлен предателем. Его действия против работорговцев сделали его популярной фигурой, как известно Вашей Милости, среди простого люда, Веры и доброй половины остального мира. — Лионель сделал паузу, собираясь с мыслями. — Ваше молчание по поводу его действий в Эссосе уже породило вопросы, Ваша Милость, и некоторые могут счесть, что вы не одобряете его поступки. Лицо Его Милости слегка потемнело, но он промолчал. Лионель знал: хотя Его Милость и смягчил свою жесткую позицию о том, что действия Эйгона заслуживают осуждения за хаос в Эссосе, он всё еще не одобрял того, что брат ведет войну без его монаршего дозволения. Замысел состоял в том, чтобы Эйгон вернулся и публично поблагодарил Его Милость за разрешение смыть позор рабства в Заливе Горя — это закрепило бы мысль, что, хотя король и молчал, его поддержка всегда незримо присутствовала. — Поэтому я считаю мудрым использовать иной повод для объявления вашего брата изменником Короны, Ваша Милость, — сказал Лионель и продолжил: — Я бы предложил использовать обвинение в богохульстве, однако это лучше проигнорировать. — Согласен, — мрачно отозвался Его Милость, в глазах которого вспыхнул остаток гнева. — Я не знаю, насколько мой брат причастен к этой нелепице, но я не стану потворствовать этому и не позволю другим использовать это для опасных глупостей. Лионель почтительно склонил голову. — Вы могли бы использовать прибытие принца Эйгона в Спорные Земли как основание для отречения от брата. Ведь есть лишь одна истинная причина, по которой он там находится — и, вероятно, он уже на пути к Миру, Вольному Городу, с которым мы достигли соглашений. — Тирошский договор? — Его Милость посмотрел на Лионеля, его интерес явно возрос. Лионель твердо кивнул. После того как принц Деймон потопил большую часть мирийских кораблей, Мир направил в Тирош делегацию с просьбой о мире. И мир был достигнут: Мир официально отказался от любых претензий на Тирош и согласился не вмешиваться в его дела. Кроме того, Мир согласился признать Ступени территорией под влиянием Вестероса. Они могли бы заставить Мир признать Ступени частью Вестероса, но Его Милость не желал провоцировать дальнейшее напряжение в отношениях с Дорном или Браавосом, который и так наверняка наблюдал за происходящим с величайшим интересом. На данный момент их союзникам в Тироше было поручено помогать поддерживать регион свободным от корсаров. Веларионы и королевский флот должны были оказывать в этом содействие. В любом случае, один из пунктов договора запрещал любые действия Дома Таргариенов против Мира без веской причины — под которой понималось любое нарушение условий Тирошского договора. Мир с готовностью согласился на многие из этих условий. Лионель и Малый совет понимали, почему они так жаждали принять жесткие ограничения в торговле в Узком море и даже согласились выдавать Королевской Гавани работорговцев, тревожащих восточное побережье Вестероса, для казни или ссылки на Стену. Причина была проста: принц Эйгон. Конечно, мирийцы думали, что Договор обяжет Железный Трон выступить против принца Эйгона с оружием и драконами — вскоре стоило ожидать мирийскую делегацию с подобными требованиями — но они сами оставили королю лазейку: возможность просто отречься от принца Эйгона без ущерба для репутации Железного Трона и без риска братоубийства между Таргариенами. Мирийцы будут в ярости, но это никого не заботило. Это было законно и справедливо. И кто знает… возможно, принцу Эйгону удастся сделать так, что Мир перестанет существовать как государство, и тогда королевству не придется иметь дело с последствиями. — Он ведь не знает об этом, не так ли? Лионель покачал головой. — Неважно, знает он об этом или нет, Ваша Милость. Важно то, что у вас появится разумный выход из этой ситуации, не требующий крайних мер, — произнес Лионель умоляющим тоном, прежде чем добавить с предельной серьезностью на лице: — Я опасаюсь распространения этого вопиющего оскорбления, Ваша Милость. И я боюсь пятна, которое это оскорбление оставит на вашей репутации. Лионель услышал резкий, свистящий вдох короля. — Ты полагаешь, что Селтигары или Веларионы предадут меня? Нарушат клятвы, данные своему королю? — сурово спросил Его Милость. — Селтигары? Нет. Я верю, что они вполне довольны своей участью. Веларионы — иное дело. Лорд Корлис наверняка нажмет на них, чтобы они выложили всё, что знают, и их можно будет убедить. Веларионы многое выиграют от распространения вести об этой измене и слухов о вашем бездействии, Ваша Милость. Это дело может лечь пятном на Вашу Милость. «Это выставит вас слабым и нерешительным», — подумал Лионель. Он почувствовал прилив стыда за свои слова и мысли, который только усилился, когда Его Милость откинул голову назад, словно от удара. Лионель склонил голову в знак раскаяния. Он знал, что король отнюдь не был слабым или неэффективным правителем. За десять лет на троне Его Милость продолжил великое дело короля Джейхейриса по сохранению мира в государстве. Казна лопалась от золота, распри между благородными домами сошли на нет, Триария была сокрушена, один из её городов стал союзником Железного Трона, а королевство процветало. Король был так же популярен, как и сам Джейхейрис. Даже принца Деймона удавалось держать в узде через принца Бейлона. Единственным темным пятном на его правлении оставался принц Эйгон и его непокорность. Его Милость пришел в себя, и на его лицо вернулся гнев, хотя он приложил огромные усилия, чтобы успокоиться. — Что я смогу сделать, если объявлю его изменником, используя этот Договор, лорд Десница? — Лионель слегка вздрогнул от того, каким холодным стало обращение короля. Десница поднял взгляд. — Я вижу лишь два варианта, хотя ни один из них не сулит добрых последствий, — честно ответил он. Король едва заметно стиснул зубы и нетерпеливо махнул рукой, приказывая продолжать. — Первый вариант после объявления измены — отправить принца Деймона, принцессу Рейнис и сира Лейнора, чтобы они доставили принца Эйгона в Королевскую Гавань для суда. Трое на своих драконах будут иметь наивысшие шансы на успех в том, чтобы заставить Эйгона вернуться — силой или добровольно. По тому, как изменилось лицо Его Милости, стало ясно, что он не желает выбирать этот путь, сколько бы драконов ни было отправлено в поддержку. — Риск слишком велик, — промолвил король. «Риск сражения», — понял Лионель и мысленно согласился. — Да. Если кто-то из четверых погибнет, последствия для вашей семьи будут… катастрофическими, — признал Лионель. — Если погибнет кто-то из Веларионов — а Эйгон наверняка будет сопротивляться — горечь Веларионов перерастет в глубокую ненависть. Лионель уже видел тучи на горизонте: королева Алисента и её Дом были недовольны тем, что сыновей короля обходят в пользу дочери не их крови. Гибель Веларионов на службе Дому Таргариенов стала бы катастрофой. Обида лорда Корлиса превратилась бы в ярость, и он стал бы опаснейшим врагом престола. — Точно так же, если пострадает принц Деймон или принц Эйгон — или их постигнет худшая участь — это вызовет в вашем Доме раскол, который, возможно, никогда не удастся исцелить, Ваша Милость. Смерть Деймона крайне ослабила бы позиции короля. Дом Веларионов занял бы такое положение силы, которое исказило бы отношения между вассалом и сюзереном. Не говоря уже о том, что это сделало бы с шансами принцессы Рейниры на трон. С гибелью Деймона она потеряла бы защитника, а кто-то из сыновей короля мог бы заявить права на Караксеса, что в дополнение к Пламенной Мечте и дракончику «Зеленых» создало бы угрозу войны за наследство при смещении баланса сил. А если погибнет принц Эйгон, целая семья наездников драконов обернется против Железного Трона. Любой шанс вернуть эту ветвь под крыло основной линии будет потерян. — Другой вариант, — просто сказал Его Милость, встревоженный открывшейся перед ним тропой. — Вы могли бы, объявив его изменником, приговорить его к пожизненному изгнанию из Королевства. Этот путь, пожалуй, наименее болезненный, — произнес Лионель. — Это также защитит нас от любых обвинений в нарушении Тирошского договора, если Мир придет требовать действий. Мы сохраним репутацию Железного Трона. Лионель тихо вздохнул и продолжил: — Но этот вариант и самый бессмысленный. Очевидно, что ваш брат намерен сделать Эламаэрис домом для своей ветви Таргариенов. Как только его счеты с Миром будут сведены, я не сомневаюсь, что он вернется в Эламаэрис, окончательно разорвав любые нити влияния Вашей Милости над ним. Лионель посмотрел на короля тяжелым взглядом. — Это единственные два стоящих варианта, которые я вижу, Ваша Милость. Король долго молчал, погруженный в раздумья; на его лице отражалась смесь досады и тлеющей тревоги. — А если я не объявлю его изменником? — спросил Его Милость, прерывая тишину. — Эти варианты… Он глубже опустился в кресло, закрыв глаза. — Либо я иду на риск битвы драконов, какой не видели со времен, когда Мейгор убил Эйгона Некоронованного, что может привести к смерти моего младшего брата и, возможно, еще кого-то из родни… либо я официально изгоняю Эйгона, фактически давая ему именно то, чего он хочет. В обоих случаях я забиваю последний гвоздь в гроб единства моего Дома. Голос Его Милости звучал устало и надломленно. Он устремил тяжелый взор на Лионеля. — Какие еще варианты ты видишь, мой лорд Десница? Варианты, при которых Эйгон явится ко мне добровольно, а моя репутация не будет очернена, чего ты так боишься? Лионель удивленно посмотрел на короля. Тот заметил его реакцию и тяжело вздохнул, отвернувшись. — «Несправедливость и предательство всех уз крови и родства…», — пробормотал Его Милость. — Мой гнев, Лионель, утихает, когда я думаю об этих словах. Вместо него приходят мысли: а не я ли причина всей этой беды? Он снова вздохнул. — Я задаюсь вопросом: случилась бы эта измена, если бы я не позволил гневу править мною, как он часто правит Деймоном? Выражение лица короля менялось: тревога, вина и гнев. Много гнева. — Я мог бы поступить лучше. Мальчишками мы были близки. Я мог бы написать ему как брат — разгневанный, да, но как брат, а не как король. Отверг бы он меня тогда так, как сделал это сейчас? Его Милость спрашивал, но Лионель молчал, понимая, что король обращается скорее к самому себе. — Возможно, и отверг бы, зная, как он никогда не забывает и не прощает обид, — произнес король и вдруг тихо, меланхолично рассмеялся. Казалось, за это мгновение он постарел на десять лет. — Всё всегда возвращается к тем мучительным дням. Дням, когда я потерял свою Эймму и своего Эймона. Дням, когда я едва не лишился всего. Он закрыл глаза. — Те дни преследуют меня до сих пор. Был ли я неправ, мой лорд Десница? Был ли я неправ, лишив Эйгона и моих племянников наследства в своем горе, в своем желании защитить то последнее, что у меня осталось — право Рейниры как моей наследницы? Был ли я несправедлив, как утверждает Эйгон? Лионель помолчал. — Это было ваше право как главы Дома Таргариенов и как короля, Ваша Милость. То, что вы повелеваете, есть закон. Его Милость сухо хмыкнул и впился взглядом в Лионеля. — Говори свободно и честно, Лионель. Ты даешь мне советы, а теперь поделись мыслями. Лионель на мгновение задумался. — Тяжкое оскорбление, нанесенное вам принцем Деймоном, его непредсказуемость и непостоянство — всё это создало острую необходимость для Вашей Милости объявить другого наследника. Принц Эйгон и его линия были за океаном, а Железному Трону требовались немедленные действия. Ваша дочь должна была стать наследницей. Вы приняли трудное, но верное решение, назначив её. — Но я мог сделать это, не прибегая к лишению наследства моего младшего брата, — сказал Его Милость с горькой усмешкой. Лионель едва заметно поморщился. Да, Его Милость мог разрешить вопрос престолонаследия, не вычеркивая принца Эйгона и его род из линии преемственности вообще. Принцесса Рейнис, например, сохранила свое место в очереди, даже если её притязания были отодвинуты после того, как король Джейхейрис провозгласил Визериса своим преемником, следуя совету лордов Вестероса. Подобный указ мог быть издан и сейчас, и тогда поводов для обид не осталось бы. — Ваша Милость, вы не должны терзаться тем, что нельзя изменить, — посоветовал Лионель. Его Милость не мог отменить лишение наследства Эйгона и его линии — по крайней мере, не сделав того же самого для принца Деймона. Это лишь еще сильнее запутало бы вопрос престолонаследия, который и так был непростым: ведь юные принцы уже были отодвинуты в очереди за своей старшей сестрой, вопреки законам и обычаям этих земель. Его Милость тяжело вздохнул. — И что мне теперь делать, лорд Десница? То, что мой брат отвергает мою власть как главы Дома Таргариенов и как своего короля… — лицо Его Милости странно и некрасиво исказилось, — ставит меня в тяжелейшее положение. Король на мгновение отвел взгляд, а затем снова посмотрел на Лионеля; на его лице застыло странное выражение. — И все же я не могу объявить своего брата изменником, даже если бы у меня было истинное желание это сделать. — Он снова тяжело вздохнул. — А его у меня нет. Я должен сделать всё возможное, чтобы удержать Эйгона и моих племянников привязанными к моей линии. — Король посмотрел куда-то вдаль с таким встревоженным видом, что Лионель вздрогнул. — Слишком многое зависит от нас. Лионель посмотрел на короля, в легком замешательстве от его последних слов. — Ваша Милость, вы говорите об угрозе, которую представляют Мизаригорн и другие драконы? Затравленный взгляд короля исчез, на мгновение мелькнуло то же странное выражение, но оно быстро пропало. — Да, именно об этом, — сказал король с тяжелым кивком, молча веля Лионелю продолжать. Лионель на миг замялся, прежде чем исполнить волю монарха. — Будь принц Эйгон кем угодно, но не наездником дракона — как и вся его семья — дело было бы закрыто. Вы могли бы объявить его изменником Королевства, отречься от него за предательство и покончить с этим. Тот факт, что принц Эйгон был наездником, крайне осложнял дело. Как и огромная дистанция, и неизвестное положение Эламаэриса, которые делали невозможным любой поход с целью привести потенциально мятежную ветвь к покорности. — Но, к сожалению, это не так. А значит, с принцем Эйгоном необходимо найти решение, иначе это создаст — позвольте мне и дальше быть откровенным, Ваша Милость — невероятно опасный прецедент для вашей семьи, — сказал Лионель королю. — Поведение Дома Веларионов во время Великого совета было предупреждением, которое мы проглядели, Ваша Милость. Предупреждением о том, как опасно, когда слишком много драконов оказывается в слишком многих руках. Лионель помрачнел и добавил: — Только на этот раз принц Эйгон показал другую сторону медали: своенравный наездник дракона может и, вероятно, будет действовать независимо от Железного Трона, находясь за океаном, не заботясь ни о воле Трона, ни о последствиях для Королевства. Лионель тяжело вздохнул. — Крайне важно вернуть принца Эйгона в лоно семьи, — произнес он с глубоким значением, встречая взгляд короля. Его Милость долго смотрел на Лионеля, и тому показалось, что под взором короля его дыхание замедлилось. Наконец король прервал молчание, давая оценку услышанному. — Ты просишь меня уступить, — сказал Его Милость. — Ты просишь меня простить его бесчинства в Эссосе, которые ввергли в хаос огромные части континента. Лицо короля ожесточилось, в голосе зазвучала острота: — Ты просишь меня простить его отказ признавать мою власть над его ветвью Дома Таргариенов. Ты просишь меня простить его явный вызов мне. Его королю. Лионель видел, что гнев короля был искренним, но он также понимал: Визерис уже смирился с тем, что нечто подобное необходимо, если он хочет, чтобы примирение стало возможным. Ради него самого. Ради Дома Таргариенов. Его Милость продолжал, и в его тоне зазвучало стальное требование: — Почему я должен заходить так далеко, если он почти наверняка снова швырнет это мне в лицо? — Потому что, Ваша Милость, в ветви принца Эйгона наездников драконов больше, чем в королевской линии, во второй ветви Таргариенов и у Веларионов вместе взятых, — произнес Лионель со всей серьезностью. — И как минимум один из их драконов — самка. Буду честен, Ваша Милость: если это не решить, в мире возникнут две независимые ветви Дома Таргариенов, удерживающие власть над всеми драконами в Известном мире. При этих словах гнев Его Милости угас; он закрыл глаза и тяжело задышал. — Требования не сработали, — мягко сказал Лионель. — Теперь необходимы жесты доброй воли. Шаги навстречу, которые вернут принца Эйгона в семью. Король, казалось, боролся со своими мыслями несколько долгих мгновений, прежде чем снова открыл глаза и уставил их на Лионеля, а затем перевел взгляд на письмо. — И что заставляет тебя думать, будто мой брат хочет возвращаться? — Его Милость наклонился вперед и схватил письмо, пробегая глазами по пергаменту с мрачнеющим видом. Он поднял голову, и в его глазах стоял жесткий блеск. — Мой брат отвергает меня и мое положение в нашей семье. Он фактически отрекся от меня как от брата. «В чем тогда смысл этих жестов?» — читалось в вопросе короля. — Я бы не был так категоричен, Ваша Милость. Да, принц Эйгон делает вид, что всё еще таит на вас гнев — как видно из письма и как передал сир Веймонд: принц убежден, что Его Милость разорвал «мои притязания и мои связи с моим наследием в Вестеросе», — ответил Лионель. Лицо Его Милости исказилось в гримасе, но он жестом велел Лионелю продолжать. — Но я в это не верю. По крайней мере, не до конца, — спокойно, но уверенно произнес Десница. — Он использует это «предательство» лишь как корень своего оправдания, чтобы отрицать вашу власть и ваши претензии на Эламаэрис как главы Дома Таргариенов. Всё дело в Эламаэрисе, Ваша Милость. — Ты действительно так считаешь? — спросил Его Милость с тяжестью в голосе. — Да, Ваша Милость. На примере Залива Работорговцев принц Эйгон уже показал, что не видит ничего дурного в использовании обмана ради своей выгоды. Я полагаю, это лишь очередная хитрость, направленная на то, чтобы закрепить за Эламаэрисом статус независимого образования, отдельного от Железного Трона. Лионель замолчал на мгновение, давая королю осознать сказанное. — Ты думаешь, Эйгон намерен стать королем Эламаэриса? — спросил Его Милость, пытаясь прочесть ответ в глазах собеседника. Лионель обдумал вопрос, еще раз прокрутив в голове все наблюдения делегации. — Нет, — наконец ответил он. — Никто из людей Эйгона — ни жители Астапора — не обращались к нему иначе, как «принц Эйгон». Пожелай он стать королем, он сделал бы это сразу по прибытии в Эламаэрис. У него не было причин медлить. Так что нет, я не верю, что он хочет короны. — Тогда чего же он хочет? — Его Милость отложил письмо с суровым выражением лица. — Он отвергает меня, отвергает Корону… но чего он хочет, если не желает править как король? Править как независимый Принц? Наподобие Мартеллов? — Должен признать, я не знаю, какова его конечная цель для Эламаэриса, — склонил голову Лионель. — Мы узнаем о его амбициях только тогда, когда он явится. Но я полагаю, что знаю, чего он хочет сейчас. Ему нужен Эламаэрис, и только Эламаэрис. Для себя и для своего рода. Лионель встретился взглядом с королем. — Именно поэтому жест доброй воли, подтверждающий в глазах Железного Трона право его линии на Эламаэрис — и только его линии — в сочетании с официальным одобрением его борьбы против греха рабства, может стать достаточным стимулом, чтобы заманить принца Эйгона обратно и заставить его прийти к вам. — По сути, я должен полностью освободить его от суда за ведение войны без моего дозволения и простить оскорбления, нанесенные Железному Трону и мне — его сюзерену и старшему брату, — подытожил король, закрывая глаза. — Да, — ответил Лионель, поклонившись. — Это лучший способ убедить принца Эйгона приехать в Королевскую Гавань, где вы сможете восстановить узы между вами и вашим братом. — А как быть с его утверждением, что я не имею власти ни над ним, ни над его родом? — В голосе короля, открывшего глаза, зазвучала стальная, гневная нота. Лионель был мрачен, когда встретился взглядом с королем. — Я могу лишь советовать вам попытаться изменить его мнение, Ваша Милость. Вместо того чтобы принуждать. Если только Его Милость не желает вступить на путь, который приведет к тому, что род принца Эйгона начнет видеть в вашей королевской линии врага, — произнес Лионель со всей серьезностью. Его Милость долго и пристально смотрел на Лионеля, прежде чем отвернуться. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем король заговорил. — Он всё еще носит имя Таргариен, — сказал Его Милость, снова поворачиваясь к Лионелю. — Он не сбросил свое имя, хотя отрекаться от меня было бы куда проще, возьми он себе новое. — Истинно так, Ваша Милость, — Лионель тяжело кивнул. Кое-что из того, о чем говорили делегаты — например, ярость принца из-за того, что король лишил его наследия — могло быть правдой. Это означало, что принц всё еще дорожит своим Домом… а значит, его можно заставить действовать ради его защиты. — Это путь, которым Ваша Милость может пойти, чтобы склонить его на свою сторону во благо вашего Дома. — Да будет так, — произнес Его Милость тоном покорного смирения, однако у Лионеля не было времени на раздумья, так как король продолжил: — И как же ты это видишь? Попросить его простить меня, — Его Милость указал на письмо, — прежде чем я представлю ему этот жест доброй воли? Лионель решительно покачал головой. — Нет, я никогда не посоветовал бы вам подобного, — горячо ответил он. Ему и так было непросто убедить короля вступить на эту стезю. — Однако я посоветовал бы вам позволить мне взять на себя ответственность за написание того письма от вашего имени. Заявите, что вы не знали о чрезмерном усердии, с которым я исполнял свой долг перед Вашей Милостью, а я напишу и подпишу признание в содеянном. Лионель видел, что Его Милость удивлен этим предложением, но Десница продолжал, желая объяснить, почему это может решить проблему. — Это не сработает. Письмо было написано моей собственной рукой, — Его Милость тяжело нахмурился. — Разве ваш брат знает наверняка, как выглядит ваш почерк? Настолько ли он уверен, чтобы подвергнуть сомнению ваше заявление о том, что писали не вы? — спросил Лионель. Письмо было на общем языке, а почерк Его Милости не был настолько отличительным, чтобы его нельзя было спутать. — Возможно, и нет, но печать подтверждает, что я читал письмо перед отправкой. На нем мой оттиск, — ответил Его Милость с тяжелым вздохом. — Вы можете заявить, что не читали письмо, полагаясь на моё послушание, Ваша Милость, — твердо ответил Лионель. Он видел, что король хочет ухватиться за этот вариант — смести все трудные обстоятельства и начать с чистого листа, вместо того чтобы делать то, о чем ему было невыносимо даже думать. — Я не могу просить об этом тебя, лорд Десница, — возразил Его Милость. — Ваша Милость не просил меня об этом. Я сам предлагаю это Его Милости. И если Его Милость откажется, я сочту своим долгом лишь уйти в отставку и позволить другому давать Его Милости более здравые советы. Король тяжело вздохнул, и Лионель с облегчением услышал нотки согласия. — Хорошо, — сказал Его Милость. — Но как ты можешь быть уверен, что Эйгон поверит в эту сказку? — Он не поверит, — ответил Лионель. — Он почти наверняка распознает ложь. — Лионель мрачно улыбнулся. — Но он также увидит в этом жест. Жест, который смягчит его перед тем предложением, что мы отправим следом. Несколько мгновений оба молчали; Лионель всем своим видом выражал решимость. — А если он откажется от этого… жеста? И от предложения? Что тогда? Лионель обдумал такую возможность, но в конечном итоге решил, что человек не может быть настолько злопамятным, чтобы игнорировать лучший выход из ситуации. Для Железного Трона. Для Дома Таргариенов. Для обоих братьев. — Вам придется действовать в высших интересах королевства, Ваша Милость, если ваш брат откажется, — признал Лионель, оставив невысказанным то, какими именно могут быть эти действия. Это могло быть только решением короля. — Однако, — продолжил Лионель, — ваш брат не похож на глупца. Принц Эйгон оказался в завидном положении. Положении, которого он, возможно, и не заслуживал. И если он так умен, как говорят, он тоже это поймет. Будь принц Эйгон единственным наездником в своем роду… ничего из этого не потребовалось бы. Его Милость какое-то время выглядел встревоженным, но в конце концов кивнул. — Этого будет достаточно. Эйгон должен это понять, — произнес он с тяжелым вздохом. Тяжесть легла на грудь Лионеля. Ему было стыдно, что он вынужден советовать королю такой путь ради блага страны. — Мне следовало советовать вам лучше, Ваша Милость, — искренне сказал Лионель. — Мне следовало попытаться лучше понять вашего брата, прежде чем давать советы. Его Милость усмехнулся. — Нет… — он вздохнул. — Ты не мог знать. Я и сам должен был помнить. Гнев Эйгона — холодный. Это гнев, который он копит в себе, пока не придет нужда выплеснуть его, и когда он это делает… удар всегда точен. Жесток. — Король указал на письмо. — Гнев Деймона куда более переменчив и взрывоопасен, он ранит всех вокруг, включая его самого. Король покачал головой, и после минутной тишины спросил: — Кого мы пошлем? Мою кузину? Лионель кивнул. — Да, Ваша Милость. Я верю, что принцесса Рейнис — лучший вариант. Она действует мягче. Если я правильно помню, принцесса Рейнис и принц Эйгон были ближе друг к другу, чем ваш младший брат с Деймоном, — дипломатично добавил он. Его Милость кивнул. — Да, Рейнис подойдет лучше всего, согласен. Хоть она и жена Корлиса, она — из моего Дома. Ей дадут понять важность этой миссии и важность успеха. Взгляд короля сказал Лионелю о многом. Появится долг перед принцессой Рейнис и, возможно, перед Веларионами — Лионеля это не радовало, но приходилось принимать как данность. Дело было деликатным; нельзя было доверить Деймону исполнить инструкции короля до последней буквы или сдержать свой нрав. С принцессой Рейнис они смогут передать искренность предложенного Железным Троном примирения и развернуть ситуацию в свою пользу. — Ваша Милость… когда принц Эйгон будет здесь… — Лионель замолчал, когда король поднял руку. На лице Визериса отразилось мрачное смирение. — Я осознаю роль, которую должен сыграть, Лионель, — сказал Его Милость, опуская руку. — Что ты там говорил? Шаги навстречу необходимы. И не один, а несколько. — Король недовольно поморщился. — Я знаю, что должен сделать, чтобы полностью вернуть брата в семью. Даже если мне придется принять больше, чем подобает принимать королю. Лионель склонил голову — отчасти от стыда за свои советы, но отчасти и из восхищения. — Король Джейхейрис, должно быть, улыбается, глядя на вас, Ваша Милость. Его Милость тяжело вздохнул. — Хотелось бы верить. Ведь именно он научил меня тому, как важно сохранять единство Дома Дракона. Лионель поднял глаза и увидел, что король смотрит куда-то вдаль. — Слишком многое от этого зависит. ***** Середина — конец 113 года от З.Э. — Лисс POV Джоанны Сванн, Первого Магистра Лисса Джоанна стояла с величественным и терпеливым видом. Справа от нее расположились магистры Норис Белано и Лорисса Рогаре, слева — Лорассио Динаар и Доннос Адаридос. Все вместе они наблюдали за тем, как делегация летнийцев поднимается по мраморным ступеням Коммуны — резиденции Совета Лисса. Островитяне прибыли прошлым вечером на шестидесяти «лебединых кораблях». Целью их визита было заключение «торговых соглашений». О возможности такого визита Джоанну предупреждали дважды. Первый раз — когда в Лисс прибыл принц Эйгон, и второй — несколько лун спустя, когда «Воины-Вороны» из Омбору заходили пополнить запасы перед отплытием в Спорные земли. «Хотя, похоже, торговля уже идет полным ходом», — размышляла она про себя. Ее взгляд скользнул в сторону главного порта Лисса, который был прекрасно виден с высоты Коммуны, построенной на самом пике острова. Она едва различала знакомые очертания парусов летнийских судов. Островитяне привезли в Лисс невероятное разнообразие товаров: от драгоценных камней и украшений до специй, трав, розовой слоновой кости, редкой древесины «пурпурное сердце» и всевозможных изысканных вин. Эта тактика вызвала у нее тень усмешки. Купцы и раньше привозили в Лисс товары с Летних островов, но объемы были невелики. Никогда прежде такое количество ценностей не предлагалось одновременно. «Вот что мы можем вам предложить, и вы будете получать это регулярно, если мы договоримся». Ей было любопытно узнать истинные причины, по которым летнийцы так стремились установить… более формальные отношения. Тем более в подобной манере. Насколько она знала, летнийцы были народом разобщенным — независимые племена, лишь номинально связанные друг с другом. Почти как Вольные Города. И всё же перед ней стояла делегация, представляющая Омбору, Джаллу, Кодж и Валано. Фактически, это было равносильно тому, как если бы Железный Трон прислал посольство для переговоров лично с ней. Важность этого момента не ускользала от неё. Совсем не ускользала. Когда делегация — шестеро послов и трое охранников — преодолела последние ступени и остановилась перед магистрами, один из летнийцев шагнул вперед, представляя спутников. — Представляю принца Бхадхоса Кхаксоса, старшего сына и наследника принца Балала, правителя Омбору! — Названный мужчина, статный красавец с темно-коричневой кожей, был одет в рубаху из тонкого синего льна и бриджи с кожаным камзолом поверх — в том же стиле, что и остальные члены посольства. Он подошел к ней с широкой улыбкой, обнажившей жемчужно-белые зубы. Белано жестом приказал страже не двигаться, зная традиции Летних островов. Джоанна протянула правую руку, которую принц Бхадхос принял. Его средний палец щелкнул по её среднему пальцу. — Для меня честь встретиться с вами, леди Джоанна Лисская, — произнес принц Бхадхос с теплым поклоном. — Взаимно, принц Бхадхос, — ответила Джоанна с вежливой улыбкой, когда их руки разошлись. Принц поприветствовал остальных присутствующих, прижав руку к груди, и вернулся в строй. Остальные члены делегации — Сабар Рхаал (представитель принца Джаллы), Сабод Каам из Коджа и Жалос Кхаадан из Валано — склонили головы перед ней и магистрами. Джоанна повторила ритуал приветствия с принцем Дантосом Жаксо из Джаллы, вторым сыном правящего там принца. Затем её коллеги представились сами, и вскоре настало время начинать официальную встречу. Летнийцев провели внутрь здания. Три дня спустя… Беседа Джоанны с леди Рогаре и Лорассио Динааром прервалась, когда Иллафос Винелар привлек к себе всеобщее внимание. На его лице играла пьяная улыбка, и Джоанна лишь тихо вздохнула, глядя на него. — Ирро Винелар заплакал бы при виде этого, — спокойно заметил Лорассио Динаар, наблюдая, как молодой глава дома Винеларов пробирается в садовый сквер, пошатываясь. — Вы думаете? Он никогда не питал особых надежд насчет младшего сына, — с легким смешком отозвалась леди Рогаре. Во время восстания Ирро Винелар и два его старших сына были убиты вероломным прислужником из семьи, вассальной Винеларам. Это открыло Иллафосу путь к титулу главы дома, так как его племянники были слишком малы. Какая ирония… Юноша двадцати трех лет от роду совершенно не обладал чувством ответственности, а тот скудный ум и хитрость, что в нем имелись, были погребены под толстым слоем трусости. Идеальный инструмент. — Мужчины и прекрасные леди Лисса! — начал Иллафос, широко разведя руки. — Как много изменилось со времен восстания! — прокричал он, и пьяная улыбка на его лице стала еще шире. — Старые семьи пали, новые возвысились. Друзья стали врагами, а враги — друзьями. Лисс когда-то был лишь одним из трех столпов, а теперь он стоит как столп одиночный и достаточно крепкий! Раздались нестройные выкрики и аплодисменты. Одни хлопали из вежливости, другие — искренне, но большинство — с расчетом и презрением. «Обычное дело», — подумала Джоанна. Иллафос продолжал: — Но есть одна перемена, что превыше прочих. Прекрасный Лисс более не будет прятать уродство за маской! Таковы были слова, вдохновившие и раба… — Иллафос указал бокалом со сладким янтарным вином на бывшего раба-солдата, дослужившегося до командира городской стражи, — …и простолюдина, и высокородного! — он обвел жестом остальных гостей бала. — Так Лисс восстал, чтобы принудить к переменам! Чтобы потребовать свободы и лучших перспектив! Чтобы сделать Лисс столь же прекрасным, как и его народ! — Казалось, Иллафос был в восторге от собственного голоса. Затем он огляделся с обаятельной ухмылкой: — И разве мы теперь не прекрасны? — Несколько гостей громко закричали «Да!» и «Истинно так!», заставив Иллафоса рассмеяться. — О да, это так. И похоже, наши дорогие новые друзья в Заливе Работорговцев… — послышались неодобрительные возгласы, и Иллафос шутливо поднял руки, сдаваясь. — Прошу прощения, я имел в виду Залив Свободы. Он хохотнул и отвесил низкий поклон, прежде чем продолжить: — Как я и говорил, наши дорогие новые друзья в Заливе Свободы жаждут увидеть всю красоту, которой мы обладаем и которую создаем. И теперь, благодаря соглашениям, которых мы достигли с жителями Летних островов, они тоже будут покорены тем изяществом, что производит Лисс! Соглашения с летнийцами были масштабными, хотя и несколько однобокими. Справедливости ради, Летние острова обладали гораздо большим материальным богатством, чем Лисс — их меха, шкуры и самоцветы были бесценны. Однако Лисс оставался мастером в производстве готовых изделий. Их гобелены, ткани, парфюмерия и эликсиры, их художники и мастера ценились во всем мире почти так же высоко, как их «дома подушек». Более того, падение Тироша и последующие инвестиции, которые она и другие магистры вкладывали в этот город, чтобы прибрать к рукам часть его промышленности (особенно Гильдию красильщиков), должны были помочь выровнять торговый баланс. Она не могла не заметить, что летнийцев совершенно не интересовали металлы Лисса. И хотя Лисс и соседние острова не были богаты залежами железа, олова или меди, определенное количество железа там всё же имелось. Учитывая, что торговые корабли летнийцев обычно скупали металлы оптом при любой возможности, отсутствие этого пункта в соглашении (включая отказ от налогов на такие товары) ясно давало понять: они нашли альтернативный источник. Очевидный источник. Залив Свободы. Честно говоря, это не удивляло. Их горы и холмы были забиты железом, медью и прочими металлами, и новые города нуждались в этих ресурсах меньше, чем другие, — у них было достаточно людей, чтобы добывать их для продажи. Джоанна слегка сузила глаза, погрузившись в мысли. Ей нужно ускорить процесс захвата некоторых из тех рудников через Банк. Она уже отстала на шаг от торгового флота Браавоса, который отплыл в сторону Залива Свободы две луны назад. Белано поднялся, вырвав её из раздумий, и она была не единственной, кто обратил взор на магистра. — За процветание Лисса! — громко провозгласил Белано, высоко подняв бокал с грушевым вином. — За процветание Лисса! — почти мгновенно подхватили гости. Джоанна присоединилась к ним, пусть и тихо, но не без тайного удовольствия. Она переключила внимание на Иллафоса — тот перестал улыбаться и в упор смотрел на Белано. Хотя с такого расстояния было сложно разобрать, Джоанна легко могла представить, как он кипит от негодования из-за того, что Белано так бесцеремонно оборвал всё, что тот еще собирался наговорить. — Это было лишним, — заметила леди Рогаре. Джоанна повернулась к Белано: тот уже садился на место, но перед этим демонстративно поднял бокал в сторону Иллафоса. — Напротив, — отозвался Белано с едва заметной усмешкой. — Я полагаю, это было крайне необходимо. Или вы предпочли бы, чтобы он и дальше извращал наш успех, раздувая интерес к своей неизбежной кампании на пост магистра? — Я думала, вы менее чувствительны к выпадам таких людей, как Иллафос, — сказала леди Рогаре, вскинув бровь с дразнящей улыбкой. — А вот это было лишним, — с некоторым отвращением произнес Белано, заставив Джоанну подавить понимающую улыбку. Белано был высоким и широкоплечим мужчиной, бывшим рабом-солдатом, который позже стал «силовым аргументом» семьи Паэнаррис. Редким качеством в нем было то, что его физическая мощь уступала лишь его же лукавству и проницательности — этого Джоанна не знала еще много лун после того, как переманила его у Паэнаррисов. Предположение, что такой человек может чувствовать угрозу со стороны кого-то вроде Иллафоса, было забавным. — Боюсь, это было совершенно необходимо, — ответила леди Рогаре с безразличной улыбкой. — Как вы и сказали, это соглашение — наша победа во благо народа Лисса. Люди знают это и будут знать всегда. Громкий червь этого не изменит. — Леди Рогаре повернулась к Джоанне, и в её глазах вспыхнул огонек. — А если червь окажется слишком шумным… что ж, говорят, птицы считают червей деликатесом, а среди нас как раз затесался черный Лебедь. — Если червь играет по правилам, даже он заслуживает шанса на место под солнцем, — непринужденно ответила Джоанна, откидываясь на спинку кресла и приподнимая бровь. — А если народ Лисса решит, что при всех наших преимуществах они скорее доверятся червю, чем тем животным, которыми вы привыкли себя воображать, что ж… — Джоанна замолчала и снова отпила из бокала. Поражение любого из её близких союзников на выборах стало бы позором. Учитывая, сколько власти было в их руках и как много они делали для города, они не должны были проигрывать. Только вопиющая некомпетентность могла бы вытеснить кого-то из них, а Джоанна никогда не позволяла подобному расцветать. Белано хмыкнул: — Именно. — Он усмехнулся, поглядывая на Джоанну. — К тому же, у нашего бесстрашного черного Лебедя куда более изысканный вкус — она предпочитает тигров и слонов, дорогая Лорисса. Джоанна слегка закатила глаза, хотя на губах заиграла мягкая улыбка. Она не знала точно, когда это началось и кто был в ответе, но во время восстания люди стали называть её Черным Лебедем Лисса — своего рода символ. Прекрасная, грациозная и опасная. Она была не в восторге от того, что её клеймят повадками зверя — это слишком напоминало ей Вестерос и его Великие Дома, — но она мирилась с этим. — Хмм, — отозвалась леди Рогаре, привлекая внимание Джоанны, и женщины встретились взглядами. — Всё еще нет вестей о том, началась ли охота? — Никаких новостей, — серьезно ответила Джоанна. — Есть некое шевеление, но ничего, что касалось бы нас, — добавила она тем же строгим тоном. Лишь вчера она получила известия о беспорядках в Волантисе. Информаторы доносили, что волнения исходят от Красной Веры, а не от рабов. Она не совсем понимала, что это значит. Р’глорианцы вполне лояльно относились к рабству — по сути, их орден держался на рабах. Их жрецы воспитывались в рабстве, а их жрицы были грелками для постели до того, как надевали красные одежды. Почти все рабы в Волантисе были последователями Красной Веры — работорговцы сами желали, чтобы их имущество придерживалось именно этого культа. Так было тысячи лет. Именно поэтому Волантис было почти невозможно разрушить изнутри. Так почему же они создают проблемы Старой Крови? Она не знала. Она допускала мысль, что к этому приложил руку Эйгон… через ту жрицу. Красная жрица по имени Лессела сопровождала армию принца, но Ритте выяснила, что она покинула лагерь за день до выступления в неизвестном направлении. Но казалось слишком маловероятным, что Эйгон может иметь такое влияние на р’глорианцев. Эйгон был последователем Семерых — это было очевидно по амулету с семиконечной звездой на его шее. С чего бы им подчиняться тому, кого они считают прислужником демонов? Нет, здесь крылось что-то другое, и ей предстояло это выяснить. Волантис — учитывая, что Мир скоро будет ослаблен (и, как она надеялась, уничтожен, хотя веры в то, что Эйгон пойдет до конца, было мало), — оставался последней крупной угрозой, и всё, что было с ним связано, напрямую касалось Лисса. — Шевеление? — выражение лица Белано сменилось с игривого на серьезное. — Это мы обсудим с остальными, — отрезала Джоанна. Белано долго смотрел на неё, прежде чем кивнуть. Игривый вид вернулся к нему, когда он обернулся к саду. — Пойду поищу себе компанию на вечер, — сказал Белано, поднимаясь. Он замер, глядя сначала на леди Рогаре, затем на Джоанну. — Если только у кого-то из вас нет желания провести вечер… приятно? Джоанна понимающе улыбнулась: — Боюсь, я буду занята этой ночью. Белано изящно склонил голову и посмотрел на леди Рогаре. — Опасаюсь, что и для меня ответ тот же, — отказала та, впрочем, с кокетливой улыбкой. — Понимаю, — ответил Белано. Перед уходом он еще раз обратился к ним: — Дамы. — И отправился на поиски счастливицы. — Я думала, ты могла бы сказать «да», — заметила Джоанна с иронией в голосе. Леди Рогаре перестала улыбаться, встретившись с ней взглядом. — Ему придется постараться куда лучше, если он намерен меня завоевать, — высокомерно произнесла леди Рогаре, и губы Джоанны дрогнули от этой шутки. В этой женщине многое изменилось. Угроза её жизни и жизни её детей, убийство её семьи руками узурпаторов и, конечно, долг перед Джоанной заставили её сильно измениться в силу необходимости. О, она осталась собой — амбициозной, хитрой и с чувством превосходства над большинством, — но её самовлюбленность была изрядно помята. К тому же, размышляла Джоанна, она стала куда более приятным собеседником, неважно, из-за искренних перемен или из соображений выгоды. — Возможно, как только он узнает, что здесь есть за что сражаться, он проявит себя лучше, — сказала Джоанна с обольстительной улыбкой. Леди Рогаре на мгновение задумалась. — Посмотрим. В разговоре наступило затишье. В тишине они просто наблюдали за происходящим на балу. Празднество было устроено в честь подписания торгового соглашения с летнийцами, хотя это был лишь повод. Лисс всегда найдет причину для веселья. Какое-то время они с леди Рогаре обменивались дежурными фразами с теми, кто к ним подходил, принимая поздравления. Когда они снова остались одни, Джоанна задала вопрос, который её искренне интересовал. — Я слышала, Лисандро вошел в свою роль как влитой. Надеюсь, это не слишком его утомляет? — спросила Джоанна. Её старшему сыну было четырнадцать — порог возмужания, и он активно требовал больше ответственности в управлении делами банка. Джоанна уступила, желая посмотреть, как мальчик справится, и должна была признать: она не ожидала, что он так успешно будет соуправлять банком вместе с временным председателем. По всем отчетам, мальчик отлично знал дело и обладал талантом к цифрам. При этом вопросе леди Рогаре расцвела в искренней, гордой улыбке. — Это держит его в тонусе, — с иронией сказала леди Рогаре. — Меньше визитов в «дома подушек», это уж точно, но не думаю, что он сильно из-за этого расстраивается. — Улыбка чуть угасла. — Он всегда хотел возглавить Банк, с тех самых пор, как услышал от отца, что это значит. Жертвы ради дела для него ничего не значат. Джоанна понимающе кивнула. Она знала: найти в жизни страсть — это всё равно что найти любовь в мужчине или женщине. Она нашла свою страсть много лет назад и теперь жила ею. Если Лисандро обуревает та же жажда, он положит всю жизнь на то, чтобы Банк Рогаре воцарился в Известном мире. — Хотя я беспокоюсь, не угас ли его интерес к прекрасному полу из-за этой новообретенной любви к «двойной бухгалтерии», — с иронией в голосе заметила леди Рогаре. Джоанна вскинула бровь. Эйгон оставил после себя двух ученых мужей, чтобы те обучили сотрудников Банка Рогаре неким новым методам управления — шаг, который заставил её (да и многих других) недоуменно приподнять брови. В Вестеросе никогда не интересовались банковским делом; там не было ничего, кроме мелких местных контор в крупных городах, слишком ничтожных, чтобы называться банками. Поэтому было странно видеть, как он настаивает на обучении людей, целые поколения которых работали в Банке Рогаре или подобных структурах. Но магистры коллективно улыбнулись и позволили ему это сделать. Не только из-за договора о взаимной обороне и торговле, который Лисс подписал с Эйгоном и Эламаэрисом, и не из-за передачи секрета «жидкого камня» изрядно поредевшей Гильдии Травителей. Причина была и в том, что принц Эйгон положил восемь миллионов золотых монет на счет в Банке Рогаре, пообещав, что это лишь начало. Часть условий этого вклада — не считая доли в Банке, которую теперь держал Эйгон и которая расходовалась во время кампании, а также залога против Банка и Лисса на случай, если они «неправильно распорядятся» капиталом, — заключалась в том, что его ученые передадут Банку полезные знания и техники. Джоанна не слишком интересовалась подобными вещами — это было не по её части, — но её держали в курсе. Именно поэтому она знала о методе двойной записи… и о его последствиях. — То, как он об этом говорит, наводит на мысль, что он встретил свою первую любовь, — с заговорщицкой улыбкой произнесла леди Рогаре. Джоанна усмехнулась, но вскоре её лицо вновь стало серьезным, а в глазах промелькнуло любопытство. — Эта техника действительно настолько впечатляет? — спросила она. Она знала, что за последние несколько лун некоторых счетоводов выставили за дверь за обман банка, и что произошло это отчасти благодаря новой системе, но раньше она не придавала этому особого значения. Дразнящий взгляд леди Рогаре сменился серьезным. Она кивнула: — Эта система не так уж сильно отличается от того, что было у нас раньше, но она куда более методична в своей простоте. Мне достаточно взглянуть на счета, ведущиеся по этой системе, чтобы понять: в книгах… — она насмешливо улыбнулась, — станет гораздо меньше «ошибок». Она продолжила: — Это заставило Лисандро еще сильнее заинтересоваться тем, чему могут научить эти люди. Оказывается, они специалисты в экономике. Не удивлюсь, если Лисандро попытается их переманить, — добавила леди Рогаре с кривой усмешкой. Джоанна тоже улыбнулась. Ей хотелось бы на это посмотреть — смогут ли богатство и влияние склонить людей Эйгона на их сторону. К тому же Лисс был отличным местом для жизни. Куда лучше, чем годами и десятилетиями ждать, пока в Эламаэрисе достроят хоть одно здание. Она подняла бокал. — Что ж, похоже, Лисандро — и Лисс — ждет блестящее будущее, — искренне сказала она. Леди Рогаре подняла свой бокал и гордо кивнула. — За Лисс и за моего сына. Четыре дня спустя… Ежемесячное собрание Коммуны с участием тринадцати магистров Лисса прошло предсказуемо. Обсуждали проблемы гильдий, уровень преступности в городе, количество иностранных судов в порту и прочие текущие дела. Наблюдался заметный спад притока торговцев из ближайших городов, однако ожидалось, что в следующем году активность резко возрастет — особенно за счет кораблей из мест, с которыми у Лисса не было традиционных связей, таких как Звездопад и Дощатый город. В связи с этим они уже дали понять дорнийцам, что нуждаются в больших объемах зерна. Поскольку каждую седьмицу из Спорных земель в Лисс прибывали тысячи бывших рабов, в Совете возникли опасения, что они проедят все резервы. Фермы Лисса могли не справиться с тем, чтобы кормить и город, и наплыв беженцев, и при этом снабжать армию. В этих опасениях была доля истины. Собственные фермы Лисса могли прокормить лишь часть населения, остальное докупалось у торговцев из Простора. Было благоразумно обратиться к дорнийцам за покупкой излишков пшеницы, зерна и ячменя. Дорн, хоть и был по большей части пустыней, обладал плодородными поймами рек. Покупка их излишков вполне устраивала Лисс. Затем обсудили потенциал соглашения с летнийцами — те тонко намекали на «великий альянс» между Летними островами, Лиссом, Заливом Свободы и, разумеется, Эламаэрисом. Среди магистров почти не было возражений, споры вызывал лишь масштаб этого союза. Ограничится ли он торговлей или станет чем-то более всеобъемлющим? И есть ли в этом смысл? До Летних островов при хорошем ветре было несколько недель пути, до Залива Свободы — несколько лун. Эламаэрис находился еще дальше. Оборонительный договор с Эламаэрисом был подписан лишь отчасти — в знак благодарности за помощь Эйгона в восстании, какой бы ограниченной она ни была. И, конечно, никто не упустил из виду, что пункт о взаимной обороне был направлен прежде всего на обеспечение независимости Лисса от внешних угроз. Это сыграло решающую роль в принятии договора. В любом случае, расстояния между союзниками были слишком велики, чтобы это имело реальный вес в настоящем. Оставался и вопрос о надежности летнийцев. Насколько можно быть уверенными, что они придут на помощь? Летнийцы славились нежеланием вмешиваться в чужие дела. Даже сейчас «Воинов-Воронов», сражавшихся на стороне Эйгона, было меньше тысячи — символический отряд, собранный скорее на личной дружбе, чем на союзе народов. Если нападет Волантис, пришлют ли они нечто большее, чем горстку воинов? Был и вопрос о том, хочет ли Лисс связываться с самим Заливом Свободы в чем-то, кроме торговли. Любой видел, что тамошние города сейчас крайне нестабильны. А соседство с дотракийцами, Новым Гисом, Квартом и Волантисом на границах может втянуть Лисс в вечные конфликты… если эти города вообще переживут первое же столкновение. Большинство магистров выступили против чего-либо большего, чем торговый союз, по крайней мере, пока новые партнеры не «докажут» свою надежность. В итоге обсуждение отложили, поручив нескольким магистрам составить список нужд Лисса для будущего торгового альянса. Завершив обсуждение самых насущных тем, собрание перешло к вопросу Спорных земель и кампании Эйгона. Один из портовых городов, Филлорис, укрепленный гарнизоном в тысячу человек и защищенный флотом из двадцати огромных каракк, стал перевалочным пунктом для освобожденных рабов, пока Эйгон и его люди опустошали Спорные земли. Большинство портов, городков и поместий вдоль побережья были разграблены, десятки тысяч рабов освобождены и переправлены в Филлорис, а оттуда — в сельскую местность Лиссенских островов. Часть золота Эйгона (та доля, что принадлежала лично ему, а не Эламаэрису) тратилась на пропитание этих людей, поддержку армии и снабжение Филлориса сапогами, одеждой и прочим необходимым. И снова прозвучало опасение, что Лисс не сможет принять больше людей, особенно если Эйгон продолжит успешно громить все поселения и фермы, включая те, что захватили банды наемников. Спорные земли, хоть и разорялись веками, всё еще оставались плодородными. У многих богатейших семей Вольных Городов там были свои интересы — в частности, рабовладельческие фермы, которые одновременно занимались и разведением рабов, и обработкой земли. Они не слишком беспокоились о потере продовольствия из этих земель, тем более что поставки прекратились сразу после победы восстания — Джоанна и её соратники заблаговременно позаботились о том, чтобы контракты с купцами Простора были в силе. Их гораздо больше волновало количество людей, находящихся в Спорных землях. Не будет преувеличением сказать, что там могло находиться до нескольких сотен тысяч человек. Рассредоточенных — да, разбитых на малые группы — несомненно, но всё же их было много. И большинство из них были рабами; их число достигало ста тысяч. Лисс не смог бы прокормить их всех, даже на золото Эйгона, если бы они разом прибыли на острова. Об этом Эйгону заявили прямо. Кроме того, его флот, даже усиленный поредевшими лиссенийскими судами, не смог бы перевезти столько людей в Залив Свободы и вернуться в срок, учитывая те стремительные темпы, с которыми он разорял регион. Ему пришлось бы вести их по суше, если только он не хотел ждать больше года, пока корабли вывезут последних беженцев. Насколько им было известно, Эйгон еще не принял окончательного решения. Джоанна знала, впрочем, что магистры надеялись на сухопутный путь… прямиком через территорию Волантиса. Именно поэтому они выделили Эйгону четыре тысячи воинов вместо двух — чтобы усилить его войско. Она полагала, что Эйгон, скорее всего, догадывается об этих надеждах. К такому выводу прийти несложно, учитывая их предупреждение о том, что Лисс может принять лишь сорок тысяч человек — лимит, к которому они стремительно приближались. Однако какой путь он выберет… не знал никто. Даже Джоанна. Бросить вызов Волантису с такими малыми силами и победить было задачей почти невыполнимой, особенно учитывая, что в волантийских городах не было и намека на инакомыслие или бунт. Но Эйгону и раньше удавалось невозможное, и магистры надеялись, что он повторит это снова. Обсуждение кампании в Спорных землях продолжилось, коснувшись возможностей, которые откроются после её завершения. Обладая секретом «жидкого камня», они могли бы отсечь части Спорных земель в свою пользу — используя этот метод для возведения стен и укреплений вокруг поселений, которые они в силах оборонять. Шаг за шагом, таким образом, они могли бы расширять свою территорию на континенте. Собрание подошло к концу после голосования о том, как действовать, когда Эйгон покинет Спорные земли. Было принято решение занять Филлорис сразу после его ухода и начать застраивать его, что, как они надеялись, станет началом их экспансии. Экспансии, в результате которой Спорные земли должны были превратиться в Линорос. ***** Середина — конец 113 года от З.Э. — Спорные земли POV сира Тритаса Тритас стиснул зубы и подался вперед. Яростным взмахом полэкса он проломил череп отступающему солдату — звук треснувшей кости прозвучал глухо на фоне боевых кличей и воплей горожан. С кряхтением он вырвал лезвие и натянул поводья, заставляя коня развернуться, чтобы оценить обстановку. Он видел, как его люди ведут бой в захваченном городе и… Его глаза сузились: группа его бойцов втянулась в тяжелую схватку. Резкий рывок, удар каблуками — и конь понес его в гущу событий. Тритас сильнее сжал топорище, пока жеребец мчался к цели. Человек, на которого был нацелен удар, заметил его слишком поздно. Конь на полном скаку врезался в него, скорее всего, убив на месте, а Тритас с ревом снес голову другому солдату. Жеребец взвизгнул от боли, когда кто-то из врагов полоснул его по шее. Конь в дикой панике и муке встал на дыбы, и Тритаса выбросило из седла. — Командир! — выкрикнул кто-то, пока Тритас пытался вдохнуть: удар вышиб воздух из легких, а в голове гудело. Мир плыл перед глазами, скудный завтрак просился наружу. Тритас уже замахнулся полэксом, когда понял, что его держат за руки. Сильные ладони пресекли его движение, и прежде чем он успел снова начать сопротивляться, он услышал знакомый голос: — Командир, это я! Брунн! — Брунн? — переспросил Тритас в замешательстве, которое быстро проходило при виде знакомого шлема юноши. — Брунн, — буркнул он в знак того, что узнал парня, и слегка тряхнул головой. Мир почти перестал вращаться. — Рад, что вы целы, командир, — в голосе юноши слышалось явное облегчение. Тритас огляделся. Вражеский отряд поредел — остался лишь один солдат, зажатый двоими его людьми. Когда последний противник пал, Тритас посмотрел на своего коня — тот лежал мертвым. Жаль. Хороший был зверь, достаточно быстрый. Тритас высвободил руку из хватки Брунна и окинул взглядом окрестности: серьезные стычки остались лишь в нескольких местах. Его люди — конные и пешие — добивали сопротивляющихся, будь то вольные или наемники, а другие уже связывали тех, кто сдался. Тритас направился к ближайшему очагу борьбы, но тяжелая рука легла ему на плечо. Он резко обернулся, впиваясь суровым взглядом в смельчака. Брунн не отвел глаз, но руку убрал. — Командир, бой почти окончен. Впереди еще полно городов и деревень. Тритас шумно выдохнул носом, одарил парня испепеляющим взглядом и отвернулся. Да… он здесь больше не нужен, с досадой подумал он, делая первый шаг. «Чувствую себя паршиво», — пронеслось в голове; шея и спина ныли. Утром будет болеть так, что хоть вой. — Иди помогай остальным, — бросил Тритас и, не дожидаясь ответа, пошел к мертвому коню, чтобы забрать щит. Некоторое время спустя… Он вошел в ворота поместья, стараясь не хромать. Прошел через внутренний двор в главный дом, где его встретили бойцы, окружившие одиннадцать стоящих на коленях людей. Молодые и старые. — Двое погибли при захвате, командир, — доложил один из солдат. Тритас кивнул и остановился прямо перед пленниками. Дети и женщины сидели, опустив глаза, всхлипывая и стараясь плакать как можно тише. Мужчины тоже были напуганы, хотя пара человек осмелилась встретить его взгляд. Он посмотрел на самого дерзкого — старика. — Что с нами будет? — спросил старейшина семьи. Его голос не дрогнул; он смотрел в холодные глаза Тритаса со спокойствием, почти с покорностью, что резко контрастировало с остальной родней. Прошло несколько долгих мгновений, пока Тритас сверлил взглядом старика, у которого хватило духу не отвернуться. Он почувствовал тень уважения к этому старому ублюдку. — Будете жить, — безучастно бросил Тритас, отворачиваясь и осматривая зал поместья. Стены украшали гобелены и картины. — Хотя не могу сказать, скольких из вас это коснется, — он снова посмотрел на старика, — если вы откажетесь сообщить, где спрятано всё ваше богатство. — В дальней части дома есть комната. За шкафом — запертая дверь, ведущая в сокровищницу моей семьи. Ключ у меня на шее, — быстро выпалил старик. Тритас кивнул одному из солдат, лиссенийцу. Тот запустил руку под рубаху старика, нащупал ключ на цепочке и дернул, разрывая её. Старик поморщился от боли. — Сир Люк. Идите с ним, — приказал Тритас. Затем он подошел к старику почти вплотную. — Это всё, что у вас есть? — спросил он, наклоняясь и изучая лицо мужчины. Само золото его не волновало. Его волновало лишь то, чтобы эти люди понесли заслуженное наказание. С учетом нового курса Принца, это был единственный доступный ему способ покарать их. И он не собирался уклоняться от этого долга. В глазах мужчины что-то дрогнуло. Выражение лица Тритаса стало еще холоднее: самообладание пленника дало трещину. Глупцы. Даже когда меч занесен над их шеями, они думают о монетах. — Там есть еще одна комната! — поспешно выкрикнула одна из женщин. Тритас даже не посмотрел на неё, продолжая сверлить глазами старика, чей вид стал паническим. — Да, да, есть еще одна комната! — выдохнул тот; на его лбу выступил пот, и он быстро объяснил, где она находится. — Ты должен быть благодарен этой леди, старик, — процедил Тритас. — Она только что спасла твою семью. — Он махнул рукой своим людям, приказывая увести пленников. — Что с нами станет?! — выкрикнул один из знатных мужчин сквозь тихий плач женщин и детей. Тритас на мгновение замер и бросил через плечо: — Вы останетесь живы. Но на вашем месте я бы убрался отсюда куда-нибудь подальше. — С этими словами он вышел из поместья. Две луны спустя… Шум армии и обоза позади него превратился в приглушенный гул. Он смотрел на эти серые стены. Они были высокими. Такими же высокими, как стены Миэрина. Спустя столько лет он наконец-то здесь. После столь долгой и тяжелой кампании… он добрался. Даже его самого удивляло, что в этот момент, когда он наконец мог обрести покой — неважно, живым или мертвым, — он чувствовал такое… опустошение. Он гадал, не от усталости ли это. Последние три или четыре луны — он давно потерял счет времени — были изнурительными. Если он еще хоть раз увидит кусок сушеного мяса… С того момента, как они высадились в Спорных землях, и до самых последних недель не проходило и седьмицы, чтобы армия не вступала в бой. Вдоль побережья они сражались, наверное, раза три в неделю, захватывая деревни, города и поместья малыми отрядами. Когда они углубились внутрь материка, темп замедлился — пришлось охватывать огромные территории, и бои участились лишь тогда, когда они вошли в земли Мира. Это не было ни легко, ни быстро. Однажды одному из отрядов пришлось сражаться против превосходящих сил компании наемников, искавших наживы в хаосе, воцарившемся в Спорных землях после падения Триарии. Это заставило их сбавить обороты и проводить более глубокую разведку, чтобы избежать повторения подобного. Составлялись сложнейшие планы завоевания, чтобы не растягивать силы и гарантировать, что помощь придет вовремя. Опорными пунктами стали города и укрепленные поместья; армия продвигалась из одной зоны Спорных земель в другую только после того, как территория в радиусе десяти лиг была полностью зачищена. Его голова была забита стратегиями разделения войск, способами избежать окружения, методами развертывания отрядов для отражения ночных или дневных засад. А еще проклятой логистикой — в таких объемах, о которых он никогда не хотел знать. Это было трудно. По-настоящему трудно. А учитывая, что они не «вырезали» земли от работорговцев под корень, им приходилось довольствоваться изъятием всех богатств и оружия, оставляя после себя десятки тысяч озлобленных людей, лишившихся имущества и рабов. Честно говоря, было удивительно, что восстания вспыхивали лишь несколько раз; большинство жителей городов и деревень вели себя тихо. С теми же, кто создавал проблемы, разумеется, разбирались быстро. Пусть даже эти меры были «мягкими» по сравнению с тем, что они творили раньше. Тритас тяжело вздохнул. Тритас поначалу отнесся к этому со скепсисом, когда Принц после своего чудесного спасения от смерти объявил, что желает прекратить «чистку». Он объяснил это тем, что нужда в ней отпала после уничтожения класса работорговцев в трех главных городах-подстрекателях. Тритас думал, что Принц может передумать в Элирии, но тот решил лишь изгнать их на Велос, обрекая на простую жизнь — решение, которое Тритас принял с неохотой. А когда они обсуждали планы на Спорные земли, милосердие лишь выросло в масштабах: работорговцев отпускали, забрав лишь их богатства, рабов и гордость. Если, конечно, те не сопротивлялись. Теперь же он видел в этом решении мудрость. «Я и правда устал», — размышлял Тритас. Он никогда не думал, что может утомиться. Не говоря уже о том, чтобы чувствовать подобное, стоя всего в нескольких лигах от тех, кого он ненавидел больше всего на свете. Тритас отрешенно наблюдал за серыми высокими стенами. Он не знал, сколько простоял так, погруженный в свои думы, пока знакомый голос Принца не вывел его из оцепенения. — Я так и думал, что найду тебя здесь. Тритас обернулся. Принц был в своих изрядно поношенных бордово-синих доспехах — насколько Тритас знал, он из них почти не вылезал — и носил амулет Семиконечной Звезды поверх кирасы. Но не это приковывало взгляд. Взгляд всегда притягивал шрам. Кожа сомкнулась над потерянным глазом, а борозды от лба до челюсти, пусть и прерывистые, неизменно приковывали внимание. Это была жуткая рана. И она шла Принцу. Король-воин не мог быть без боевых шрамов. Особенно король-воин, наделенный классической красотой Таргариенов. Теперь Принц выглядел как фигура из легенд — один из тех героев и воителей, о которых отцы будут рассказывать сыновьям спустя поколения. — Стоит быть осторожнее, сир Тритас, иначе можно угодить в засаду, — произнес принц Эйгон с бледной улыбкой, протягивая Тритасу мех с водой. Тритас фыркнул, отвесил короткий поклон и принял мех. Осушив его, он встретился с Принцем взглядом: — Никто не пошлет армию оболтусов, чтобы взять мою голову, мой Принц. Я недостаточно важен. В отличие от некоторых. А ведь это было любопытно. Какой-то мерзавец из Нового Гиса нанял Сожалеющих, чтобы убрать Принца. Новый Гис! Когда Тритас вытряс этот секрет из упрямых ублюдков, сказать, что он был удивлен — значит не сказать ничего. Новый Гис! Подонки. Что ж, скоро их навестит остальная часть армии из Залива Свободы, это уж точно. — Если это и значит «быть особенным», то я бы предпочел стать чуточку попроще, — заметил Эйгон с искоркой веселья в глазу. Тритас хмыкнул. «Куда уж проще, мой Принц. Вам бы пришлось стать намного проще», — подумал Тритас с усмешкой, прежде чем покачать головой и снова уставиться на стены. Вся веселость мгновенно испарилась. Прошло долгое мгновение, прежде чем Тритас ответил: — Не спалось. — Он мельком взглянул на Принца и снова вернулся к созерцанию городских стен вдалеке. — Хм, — отозвался Принц, вставая рядом. — Мне знакомо это чувство. Они долго стояли так, молча наблюдая. Только когда солнце заметно сдвинулось по небосклону, Тритас заговорил: — Как думаете, когда они пришлют посла? Они прибыли сюда поздно вечером. Сегодня уже близился закат, а посла всё не было. Никого. — Может завтра. Может, послезавтра. А может, и днем позже, — ответил Эйгон. Тритас утвердительно буркнул. — Полагаю, будут ждать, пока любопытство не станет невыносимым. Тайна их пугает, — произнес Тритас с презрением в голосе. — Да, — выдохнул Принц; это был усталый вздох. Тритас понимал его до глубины души. Эта кампания выжала из них все соки. А учитывая вереницу беженцев, которую они тащили за собой… Снова повисла долгая тишина. — Как думаете, они примут условия? — спросил Тритас, поворачиваясь к Принцу. Он никогда не думал, что согласится не разрушать этот город или хотя бы не убивать каждого, в ком есть хоть капля власти в этой кишащей крысами дыре, но на данном этапе он был готов удовлетвориться парой дюжин голов. — Это зависит от обстоятельств, — ответил Эйгон с мрачной улыбкой. — От расстановки сил в городе. Если люди, чьи имена мы требуем, обладают слишком большой властью… — Принц пожал плечами. — Если нам не повезет, посол, которого они пришлют, будет связан с теми, чьих голов мы жаждем, и он может солгать о наших требованиях. Тритас нахмурился. Принц ни за что не послал бы своего человека в Мир с ультиматумом. Он слишком ценил жизни своих людей, чтобы отправлять их на верную смерть без шанса на спасение, если мирийцы решат отвергнуть требования. Тритас перестал хмуриться и внимательно посмотрел на Принца, который теперь глядел на город с выражением покорности судьбе. Кампания наложила свой отпечаток и на него. Особенно по мере того, как они маршировали к Миру. Мирийцы установили скорпионы в каждом городке на своей территории. Ни один из них не сумел даже поцарапать чешую Мизаригорна. Или его доспех. Нужно было обладать божественной удачей, чтобы попасть в Мизаригорна, и Боги были на стороне Принца. Даже если бы им повезло попасть в дракона, то, если только болт не угодил бы в глаз или в распахнутую пасть, ничто не могло пробить его шкуру. В этом убедились все городки на их пути, некоторые из которых превратились в дымящиеся руины. Так что Тритас понимал, что будет означать отказ Мира. Что это будет означать для принца Эйгона. В этом проклятом городе было много невинных, и если… — Мы могли бы уйти, мой Принц. С честью, — сказал Тритас, и, кажется, удивил этими словами Эйгона. Он буркнул что-то себе под нос, избегая испытующего взгляда Принца. Несмотря на потерю зеленого глаза, этот пугающий взгляд, которым Принц порой смотрел на людей, никуда не делся. Раньше Тритас думал, что тот глаз видит саму суть человека, то, что скрыто за плотью. Странно, но даже теперь он чувствовал то же самое. — Мы совершили больше, чем любая другая армия со времен Завоевателя, мой Принц. Мы покарали огнем и кровью большинство из тех, кто забирал наших людей. Лисс теперь свободен. Тирош погрузился в тот же хаос, что мы принесли на эту проклятую землю. Да, Мир — источник нашей величайшей ярости — не пострадал напрямую, но они тоже понесли урон. Возможно, этого достаточно, — проговорил Тритас, тяжело хмурясь. Ему было неприятно это признавать, но Боги видели — он устал и хотел, чтобы всё это закончилось. Он хотел свой корабль и хотел рыбачить. Хотел добрую женщину, которая родила бы ему сыновей, чтобы он назвал их в честь себя и своего друга Джейса. И дочерей тоже. Просто чтобы он мог до смерти пугать их женихов. Да, Тритасу бы это понравилось. «Джейс. Старый друг. Простил бы ты меня, если бы моя месть за то, что случилось с тобой и остальными нашими людьми, оказалась неполной?» — гадал он, глядя на стены. Его ненависть к мирийцам не уменьшилась. Ни на йоту. Но они потеряли на этой войне слишком много хороших людей. В одной только этой кампании погибло более двух тысяч человек. Двести из них — эламаэрийцы. Несколько дюжин здесь, несколько там. Столько битв. Это изматывало. И он не хотел, чтобы его Принц запятнал свою душу смертью сотен тысяч ради мести. — Я много раз обдумывал этот вариант, — наконец произнес принц Эйгон после долгого молчания. Тритас взглянул на него и увидел слабую улыбку, спрятанную в бороде. — Я скучаю по жене. Скучаю по детям. Скучаю по той надежде и азарту наших людей. По их уверенности, что ничто не может преградить нам путь. Что мы можем построить что угодно. Совершить что угодно, — голос Эйгона звучал тоскливо. Затем он тяжело вздохнул и расправил плечи. — Но я также знаю, что мой долг перед народом не исполнен. — Голос Принца стал жестким, когда он встретился с Тритасом взглядом. — Должны быть примеры для тех, кто смеет нападать на нас. И мирийцам самим решать, станет ли этим примером половина их города, обращенная в пепел перед тем, как они подчинятся, или же они примут наши условия сразу. В глазах Принца читалась холодная решимость — та самая, что говорила Тритасу: он не бросает слов на ветер. Затем эта решимость угасла, и Эйгон отвел взгляд. — Я могу лишь надеяться, что мирийцы окажутся достаточно мудры, чтобы осознать участь, стоящую перед ними. Могу лишь надеяться, — произнес он с мрачным смирением. Тритас не был дураком. Он понимал, что у Принца было несколько причин не желать опустошения Мира. Помимо того, чтобы не ложить такое пятно на душу. Одна из них — демонстрация того, на что на самом деле способен дракон, остальным Вольным Городам, да и Вестеросу тоже. Тритас видел разрушения, которые мог причинить такой зверь, как Мизаригорн. Это было ужасающе. И это при том, что Принц изо всех сил старался избегать массовых смертей от драконьего пламени. Учитывая, как измотана была армия, какой малочисленной она стала и как хорошо был укреплен Мир, они знали: лобовая атака невозможна. Мизаригорн был их единственным путем к победе. А эта победа… она была бы пропитана пеплом и дымом. Теперь вся их надежда на спасение города заключалась в том, что Мир сдастся. «Старый друг… тебе бы понравилась эта ирония». ***** **Середина — конец 113 года от З.Э. — Волантис, Храм Владыки Света** **POV Лесселы** Ее шаги были бесшумны, когда она шла по каменному мосту. Зимние ветры вились в воздухе, изгибаясь и поворачивая, обволакивая ее кожу холодным дыханием. Она плотнее запахнула шелковые алые одежды, приближаясь к Храму Владыки Света, чей массивный огненный маяк дарил тепло ее душе, даже когда кожа была холодной на ощупь. Она поднялась по ступеням и прошла сквозь распахнутые огромные белые двери, вырезанные из белого дерева и украшенные резьбой в виде языков пламени — символов, которые многие жрецы воспроизводили на своей плоти. Она глубоко вдохнула приветственный жар, пропитавший жутковатый зал. Великанами-стражами по обе стороны входа высились черные мраморные колонны; между ними висели ярко-красные гобелены со словами Р’глора. Купольный потолок, который, казалось, уходил ввысь до самой луны, венчал Храм, и она почувствовала ту же значимость, что и всегда, возвращаясь в свой дом… к своему Владыке. Рабы, мимо которых она проходила, кланялись ей, шепотом произнося почетные титулы. Она продолжала путь через Храм, пока не достигла другой лестницы, ведущей на верхние этажи. Спустя некоторое время она добралась до цели — этажа, где обитали высшие чины Храма. — Жрица, — рабы-солдаты глубоко поклонились, когда она подошла к дверям в уединенной части этажа, и открыли их перед ней. Она вошла; запахи роз, меда и амбры приятно наполнили ее нос. Комната была огромной. Подушки для сидения, набитые тончайшим пухом и обшитые мягчайшим шелком, решетчатые окна, выходящие на большую часть Волантиса, гобелены и картины с изображениями идиллических пейзажей и зелени — всё это украшало стены. — Мать-Жрица, — услышала она прерывистый возглас и повернулась на звук. Там, за столом, сидели четыре девушки. Одной было четырнадцать, другой шестнадцать, и две двадцати или двадцати одного года от роду. Все они обладали внешностью Древней Валирии — плоды селекции, столь безупречной, насколько это было возможно за такой короткий срок. Лессела улыбнулась четырем девушкам, направляясь к ним. Девушки поднялись со своих мест; на столе стояли пирожные, чай и прочие сладости, большая часть которых уже была съедена. Хорошо. Ее взгляд упал на животы девушек. Одна из них, Венея, которой было двадцать именин, была на самом позднем сроке — почти три луны. У остальных срок составлял луну или две. — Встаньте, мои дорогие девочки, — ласково произнесла Лессела, жестом прося их прекратить поклоны. Девушки повиновались, глядя на нее с осторожным любопытством. — Я просто пришла узнать, как вы. Еда вам по вкусу? Она не видела их больше двух лун. Самая младшая, совсем недавно попавшая в Храм, не смогла сдержать радостной вспышки. — Это чудесно! Я никогда не ела ничего подобного! Девочку нашли среди беднейших представителей Старой Крови — бастард, прижитый от рабыни, работавшей на кухне. Неудивительно, что она так довольна простой роскошью. — Всё было хорошо, Мать-Жрица, — более сдержанно подтвердила другая. Лессела улыбнулась. — Я рада, — сказала она, жестом приглашая их сесть, и сама присела рядом с младшей, положив руку ей на бедро. — Будет еще больше, если пожелаете, милые мои. Но я бы сказала, что вам стоит есть побольше мяса. Для растущих девочек и мальчиков. — Я думаю, у меня будет девочка. Надеюсь, у нее будут мои глаза, — с восторгом в голосе произнесла младшая, Сирина. Лессела была рада видеть ее счастливой. Ребенок не должен страдать. Ни один из этих детей. — Уверена, так и будет. — Лессела окинула взглядом девушек и еду. — Владыка доволен всеми вами и непременно наградит вас детьми, которыми вы будете гордиться. Девушки улыбнулись ее словам и начали поглаживать свои животы — животы, которые несли в себе надежды Храма. --- **Часы спустя…** Хриплое дыхание эхом отдавалось в темных покоях. В воздухе стоял резкий запах крови, ее медный привкус казался сладким на языке. Лессела широко открытыми глазами смотрела на тело, висящее на растяжках. Две веревки обвивали руки мужчины: одна пара чуть выше запястий, другая — у предплечий. Его удерживали на весу канаты, привязанные к колоннам по обе стороны. Он был наг, как в день своего появления на свет; засохшая кровь пятнала повязки на его запястьях. Голова была опущена, он смотрел в каменный пол. Вдалеке послышались шаги, становясь всё громче, пока она продолжала созерцать фигуру перед собой. Эхо стихло, когда жрец остановился рядом с ней. Она слегка наклонила голову, внимательно изучая кожу висящего человека. Она была бледной. Бледнее бледного. Он выглядел так, будто стоял на пороге смерти. Еще ближе, чем раньше. — От него уже не так много можно взять, верно? — задумчиво произнесла она, взглянув на Верховного жреца Аэрихоса. Старик хмыкнул. — Быть может, еще раза три, если повезет. Возможно, мы покончим с ним после следующего забора. Мы получаем от него существенно меньше. Лессела отвела взгляд от него и снова посмотрела на пленника. — Уверена, у нас достаточно для того, что нам нужно. — Некоторые хотят оставить часть для экспериментов. В конце концов, нам придется ждать несколько десятилетий до следующего ритуала. — Мы живем, чтобы служить, — ответила Лессела. Не было цели более великой, чем успех ритуала. К чему мелкие фокусы с силой по сравнению с возможностью слышать самого Р’глора с ясностью, которой не было никогда прежде? — Мы живем, чтобы служить. Да. Немногие жрецы или жрицы понимали ее так же хорошо, как Аэрихос. — Сейра Таргариен погибла, — сказала Лессела, нарушая тишину. — Понимаю. Жаль. Кто-то из наших? — Нет. Ее соперник. — Хм. Избранник? — Да. Из-за него, — подтвердила Лессела. Ситуация в Волантисе была весьма интересной. Тихая смута, которую они сеяли, нервировала Старую Кровь. По улицам Волантиса патрулировало всё больше рабов-солдат. Как и любые животные, некоторые из Старой Крови набросились на Сейру Таргариен и одного из ее сыновей — тех, до кого они не могли дотянуться раньше. Хотя теперь… — Мы можем заполучить и другого. Лессела молча кивнула. — Я бы предложила и потомство, но их кровь может быть слишком разбавлена, чтобы принести пользу сейчас. Не лучше крови прочей Старой Крови. — Не совсем правда, подумала она. Старая Кровь любила заявлять о чистоте происхождения, но они были не более чем дворнягами, рожденными от солдат и мелких семей. Никто из них не мог похвастаться выдающейся родословной. Ни капли крови прославленных магов крови Валирии. Внуки Сейры Таргариен всё же несли в себе четверть ее крови — крови королей и крови драконьих владык. — Увидим. Ты сообщила Хаэрросу? — Разумеется. — Хорошо. Его свежая кровь усилит ритуал. Она на мгновение взглянула на Аэрихоса, прежде чем снова посмотреть на Кваво Вассара. — У тебя есть сомнения? — спросил Аэрихос своим привычным успокаивающим глубоким голосом, в котором промелькнула нотка любопытства. — Не сомнения. Лишь осторожность. — Я понимаю, — сказал Аэрихос. — Прошло много времени с тех пор, как Храм пытался прозреть волю Р’глора через Живое Пламя. Последний раз, когда кто-то пытался, Верховный жрец и еще десять жрецов были поглощены Живым Пламенем. Это случилось в год после Рока. — Но теперь пришло время понять волю Р’глора с большей ясностью, — произнес Аэрихос, и она повернулась, чтобы встретить его взгляд. Его глаза, какими бы тусклыми они ни были, светились уверенностью. Когда она вернулась в Волантис и рассказала Аэрихосу и другим жрецам о Принце, любопытство и неуверенность закрались в Орден. Ее видения сбылись. Она действительно была женщиной, окутанной багряным пламенем, исполняющей миссию своего Владыки. Она помогла принцу Эйгону «вырвать крючья тени», когда отсекла тварь, посланную Великим Иным, и дала принцу Эйгону возможность убить создание, пусть и ценой изумрудного камня. Ее пальцы были окроплены капающей черной кровью Агента Великого Иного; она тянулась из пламени Владыки, чтобы ранить тварь и выиграть Принцу время, необходимое для удара. Владыка послал ее спасти жизнь принца Эйгона. Еретика. И всё же — Избранника. Одного из его самых заветных детей. И то испытание… Оно разожгло внутреннее пламя принца Эйгона. Пламя, которое горело ярче, чем она видела когда-либо прежде. Она вздрогнула от воспоминания. Она не могла не задаваться вопросом: не он ли истинный Обещанный Принц? Эта мысль завладела умами многих жрецов. Даже если нет (что казалось вероятным, ибо время Битвы за Рассвет еще не пришло), было ясно, что Принц имеет первостепенное значение. Его нужно защищать от ужасов ночи. Вполне вероятно, что Обещанный Принц произойдет от рода Эйгона Неопалимого. — Понять волю Владыки или понять, почему он благоволит Принцу? — спросила Лессела с мягкой улыбкой. Аэрихос улыбнулся в ответ, и ей не нужны были слова. Она снова повернулась к Кваво Вассару, и оба они погрузились в торжественную тишину, которую лишь мягко нарушала хрипотца Вассара.