The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 113 г. от З.Э. — Мир Сталлос Нахастис — (Мирский посланник) ПОВ Он поднимался и опускался в такт замедляющемуся галопу своего серебристого скакуна. Исполинские стены древнего Мира росли по мере его приближения под серыми облаками; дыхание зимы отчетливо чувствовалось в ледяном ветре и предвещающем беду небе. Его мрачный взор был устремлен вверх, на бастионы и зубчатые стены, перебегая с одной стороны на другую. За зубцами он видел людей, охранявших стены. И, как он подумал с тоской, скорпионы, охранявшие небеса. Они были не единственными скорпионами, защищавшими их город и их небо. По всему городу были сотни, тысячи скорпионов. На одних только стенах нельзя было пройти и четырехсот шагов, не наткнувшись на один из них. А в самом городе на крышах были спрятаны тайные орудия, о большинстве из которых он даже не знал. Разумеется, по замыслу — на случай, если его будут пытать, чтобы выведать, что защищает Мир от этого нечестивого отродья Бога-Козла. «И этого может быть недостаточно», — подумал Сталлос с пересохшим горлом, вспоминая проклятое лицо одноглазого Таргариена. «Даже если бы у вас было пятьдесят тысяч скорпионов, это не имело бы значения. С приходом последних сумерек вы поймете, почему», — сказал одноглазый Таргариен с холодной уверенностью в победе. Без тени сомнения на своем проклятом лице. Даже под натиском ярости Сталлоса — ярости, которую тот не смог сдержать, читая запредельные, безумные требования — тот не поколебался в своей уверенности. Одноглазый дурак был безумен. Совершенно, абсолютно безумен. И все же… Сталлос не мог избавиться от чувства, проникающего в самую кость. Чувства страха. Чувства сомнения. В словах одноглазого Таргариена крылась истина: он верил, что способен погубить Мир. Либо условиями этого кабального договора, либо способностью порождения Бога-Козла превратить Мир в руины, как города ройнаров много столетий назад. Сталлос оглянулся через плечо на горизонт, где едва виднелся вражеский лагерь; тень легла на его встревоженное лицо. Он не имел права так сомневаться. Сомневаться в их способности убить отродье Козла и вместе с ним их злейшего врага, если тот решится на атаку. И как только зверь будет мертв, армия, которую привел одноглазый Таргариен — армия, не составляющая и седьмой части сил, обороняющих Мир, — будет вырезана, а десятки тысяч рабов, последовавших за своим господином, будут снова закованы в цепи, мужчины — оскоплены за дерзость, а женщины — отданы на расплод нижайшим из вольноотпущенников. Вот что должно было случиться. Вот во что они все верили: это произойдет, если Таргариен отвергнет их щедрые условия и нападет. «И все же… всего одна встреча… и страх поселился в моих костях», — подумал Сталлос, сглатывая сухость. Он стоял напротив самого горького врага Мира с готовностью в сердце к тому, что, скорее всего, умрет. И умрет мучительно. Он смирился со своей участью и был щедро вознагражден за свою жертву. Его сыновья должны были унаследовать огромное состояние и земли, а дом Нахастис наконец-то занял бы место в Конклаве после более чем трехсотлетнего отсутствия. Уладив все дела, он явился с предупреждениями, с тонкими угрозами, граничащими с приглашением к смерти, но ничто не смогло поколебать уверенность одноглазого, и всё, с чем он ушел — это страх, на который у него не было права. И он знал почему. Дело было не только в уверенности, намекавшей на то, что все их усилия — а каждый пятый вольноотпущенник был призван, как и многие сыновья богатейших семей — будут напрасны. Было ощущение, что в этом человеке есть что-то глубоко неестественное. И дело было не в отсутствующем глазе и не в коже на глазнице, которая, казалось, была зашита нитями из рубцов, а в самом его присутствии, которое заставляло Сталлоса быть настороженным и напряженным от ярости. Неестественное чувство, которое скользило по коже, словно битое стекло, будто подчеркивая его ничтожность в сравнении, и он ненавидел это чувство почти так же сильно, как начал ненавидеть одноглазого Таргариена. Но за этой ненавистью скрывался истинный ужас. Он никогда не чувствовал ничего подобного, и это по-настоящему пугало его. Скорее всего, это было какое-то гнусное колдовство — в это он начал верить, и если он был прав, то мог начать понимать безумную уверенность одноглазого. Мысль о проклятом богами Таргариене-драконьем всаднике, использующем колдовство, была тем самым кошмаром, который, как они думали, остался в прошлом, когда Рок испепелил Фригольд и избавил мир от его повелителей. Возможно, именно это колдовство уничтожило Залив Работорговцев… Вскоре Сталлос оказался менее чем в тысяче шагов от массивных ворот Бледного Ткача и поднял руку, подавая сигнал. Глухие крики донеслись со стен, и вскоре ворота начали издавать скрип, послышался лязг натягиваемых стальных цепей. Когда образовался достаточный проем, Сталлос направил коня в город мимо украшенных стен, воспевающих славу Мира, прямо навстречу собранному отряду воинов. За ними виднелись лишь толпы людей, выходящих из разноцветных зданий. Месяцы назад в этих зданиях работали портные, сапожники, кожевники и им подобные. Теперь же они были не чем иным, как казармами для тысяч солдат. Он узнал командира, Белориса Хотина, третьего сына магистра Реллио Хотина и начальника ворот Ткача. Он был одним из последних, кого Сталлос видел перед отъездом на переговоры с врагом. — Мне нужно встретиться с магистрами, — произнес Сталлос с тревогой в голосе. — Им сообщили о твоем возвращении, как только тебя заметили на стенах. Созван Конклав, они ждут тебя, — ответил Белорис, жестом приказывая людям расступиться. Сталлос мрачно кивнул и натянул поводья, но, когда он уже собирался пришпорить коня, Белорис заговорил снова, заставив его помедлить. — Я думал, ты уже мертв, — сказал Белорис, и Сталлос встретился с ним взглядом. — Не признак удачи, боюсь, — ответил Сталлос с мрачным терпением. — Понимаю, — медленно проговорил Белорис, хотя Сталлос сомневался, что тот действительно понимал. Если предчувствие беды, которое он ощущал, было верным, то всех их ждала одна участь — несчастье. Ибо в его уме не было сомнений: магистры не примут условия. Он проскакал по мощеным улицам во весь опор, минуя почти пустые кварталы Вайттауна — знаменитого района, где ремесленники торговали предметами искусства и картинами, — через Кружевную улицу на Зеленую, которая вела прямиком к возвышающемуся лазурному Залу Конклава. Зал Конклава был одной из двух жемчужин Мира. Внушительное здание, построенное из синего гранита, добытого семь веков назад в каторжной колонии Горош, по высоте в городе уступало лишь поместьям на холмах Гримона в северной части. Фасад этого величественного строения представлял собой незабываемое зрелище. Две огромные спирали — Кружевные кварталы, где магистры содержали своих самых ценных рабов для утех, — поднимались от широкого фронтона здания, которое казалось высеченным из единой глыбы синего гранита. Лишь подойдя ближе, можно было заметить белые и коричневые трещины, прорезавшие глубокий синий оттенок камня, отчего казалось, будто молния застыла внутри скалы. Он спешился у стальных ворот, и его быстро провели через сады к открытому входу в Зал Конклава. Его вели через здание, полное людей и знати, наблюдавших с настороженностью, беспокойством и ожиданием, но Сталлос не обращал на них внимания. Он поднимался по ступеням к последнему этажу, где располагалась Жемчужная палата, и, наконец, вошел, окинув взглядом зал, заполненный до отказа. По краям палаты стояли стражники и писцы, покорно ожидая приказов магистров. Магистры сидели за изогнутым столом на возвышении, глядя на него сверху вниз. Это был дешевый способ запугивания и очевидный жест превосходства, но Сталлос не мог сдержать растущую внутри зависть. Хотя он изо всех сил старался подавить это чувство, жгущее в животе. Ни он, ни его род никогда не сядут за этот стол. Эта честь когда-нибудь в будущем достанется его старшему брату, которому обещали место престарелого Сиренно Санриона, третьего человека справа. Это, конечно, если они переживут одноглазого Таргариена… — Магистры. — Сталлос слегка склонил голову. — Сталлос Нахастис. Ты вернулся вопреки нашим ожиданиям. Как чудесно. — Харессо Остинос первым заговорил среди магистров, и в его тоне слышалось скрытое обвинение. Сталлос видел выражения их лиц, когда вошел. Суровые, молчаливые — конечно, но он прекрасно знал, что их не волнует его выживание. Нет, им нужно было только знать, принесло ли его возвращение столь необходимую удачу. В последнее время удачи им не хватало. Поскольку большая часть крупнейших отрядов наемников погибла в драконьем пламени в Узком море, когда на них напал проклятый Деймон Таргариен, а вероломный вестеросский король отказался соблюдать подписанный договор, им пришлось сделать то, чего они никогда не делали в истории своего города. Положиться на собственных граждан в защите Мира. В общей сложности силы Мира насчитывали около тридцати пяти тысяч человек, из которых менее трех тысяч были наемниками из более чем двух десятков рот. Это было величайшее войско, которое когда-либо собирал Мир. И собрано оно было из безнадежной необходимости. Ни разу в истории они не призывали своих граждан к оружию. Даже когда они восстали против волантийцев, они не вооружали горожан. Нет, даже тогда они нанимали наемников, Дюрандонов и тезку этого одноглазого человека, Эйгона Завоевателя, чтобы те сражались с Волантисом за них. Но теперь всё, что стояло между Миром и гибелью — это его граждане. Люди, которым никогда в жизни не приходилось сражаться за свой город и свою шкуру. Для большинства магистров это было пятном позора, даже если они винили во всем тех, кто погиб в Тироше. То, что ярость позволила Конклаву конфисковать имущество и богатства их семей, было лишь актом правосудия… В любом случае, одной из немногих обязанностей магистров перед гражданами было обеспечение процветания Мира. И они с треском проваливались. Южные регионы Мира, поместья и города были разграблены; на их защиту был послан лишь символический отряд, большинство из которых отправили только ради спасения собственности знати в городе. Если бы не нужда в укреплении обороны города, они вполне могли бы закрыть ворота перед всем простым людом. Так что да… Он знал: единственные слова, которые они жаждали услышать из его уст, — это: «Да… он возьмет золото и уйдет». — Вопреки и моим собственным ожиданиям, магистр Остинос, — ответил Сталлос, выпрямляясь и встречая взгляд магистра. — Я уже смирился со смертью, но она пока обходит меня стороной, — добавил он с тонкой улыбкой. — Твои братья будут довольны, — бросил могущественный магистр Белар Бахел пренебрежительным тоном. Сталлос повернулся к нему. — Принес ли ты согласие Таргариена на наши щедрые предложения? Тяжесть этого вопроса подчеркивалась воцарившейся в палате мертвой тишиной. — Он отказался, — произнес Сталлос, и на его лице проступила мрачность. Наконец он увидел, как на лицах магистров, которые он обводил взглядом, проступают трещины. Магистры Норро Минар, Варгис Ротан и Аэрарио Дарос вспыхнули от негодования и гнева, в то время как Сиренно Санрион, Эран Парис и Маррос Хотин начали яростно перешептываться. — Он отказывается? — требовательно спросил магистр Дааро Ормелион. — Почему? Он знает, что не сможет взять город со своим жалким числом людей, и этот проклятый может видеть даже из своего лагеря, что город защищен от его зверя! У него нет шансов на победу. — Разве что он решит бросать своих рабов на наши стены, — заметил Варгис Ротан с усмешкой, но Сталлос видел ярость в его глазах. — Даже сто тысяч не смогли бы взять Мир, а этот дракон был бы утыкан болтами скорпионов прежде, чем приблизился бы к нашим стенам, — отрезал Маррос Хотин. — Значит, у него есть свои требования? — спросил магистр Парис, прищурившись. — Есть, магистр, — ответил Сталлос с мрачной нотой в голосе и полез во внутренний карман, чтобы достать документ. Большинство магистров на мгновение погрузились в обсуждение, пока магистр Минар, с молчаливого одобрения остальных, не подозвал писца щелчком пальцев. Писец поспешно подошел к нему, сломал печать и, откашлявшись, начал читать содержимое письма. Сталлос не сводил глаз с магистров. — «Незыблемый договор 113 года от З.Э. между Миром и Эламаэрисом. Дабы между Миром и Эламаэрисом воцарился мир…» — писец кратко, почти незаметно запнулся, прежде чем продолжить, — «…и во избежание нецивилизованного разорения, какого не видывали со времен Второй Пряной войны за восемьсот лет до Завоевания Эйгона, Статьи с I по VII вступают в полную силу без возможности каких-либо переговоров по изменению текста или содержания требований, изложенных ниже в Статьях с I по VII». Это вызвало именно ту реакцию, которую он ожидал: магистры разразились проклятиями и спорами. Только после того, как Белар Бахел заставил их замолчать до окончания чтения, писец заговорил снова. — «Статья I. Мир обязан публично объявить себя агрессором и главным действующим лицом в конфликте между Миром и Эламаэрисом. Мир обязан публично признать свои злодеяния в найме и финансировании преступника Саатоса Саана и его банды пиратов, что привело к захвату не менее восьми коринфских кораблей и порабощению жителей Эламаэриса. Мир должен незамедлительно обеспечить возвращение этих порабощенных людей или предоставить сведения об их последнем известном местонахождении. Если будет обнаружено, что Мир скрывает или искажает информацию, состояние войны между Миром и Эламаэрисом возобновится, без соблюдения правил цивилизованного ведения войны». Писец на мгновение умолк из-за ропота недовольства, но быстро продолжил, когда шум утих. — «Статья II. Как основной зачинщик войны, Мир должен незамедлительно и в полном объеме передать право собственности на все свои стекольные заводы и рабов учреждению, известному как Железный Банк, который станет единоличным владельцем любого производства стекла на территориях, удерживаемых Миром». — Писец был вынужден прерваться, так как некоторые магистры, имевшие огромные вложения в стекольную промышленность, закричали от ярости. Он продолжил лишь тогда, когда магистр Бахел велел ему это сделать. — «Мир должен немедленно распустить Гильдию стеклодувов. Миру запрещено основывать Гильдию стеклодувов или любое подобное объединение до тех пор, пока Мир существует как государство и город. Если Мир нарушит это требование в любом качестве, состояние войны возобновится… Статья III. Возмещение ущерба выплачивается Миром Эламаэрису в установленной сумме: Три тысячи талантов золота. Четыре тысячи талантов сере…» — Это безумие! — Магистр Дааро Ормелион вскипел от неистового неверия и вскочил, вцепившись пальцами в стол. И он был не единственным, кто поднялся — сдержанность присутствующих окончательно рухнула. Сталлос понимал их. Эти суммы были абсолютным безумием; его собственный гнев вспыхнул именно на этих условиях. Только последнее требование было еще более сумасшедшим. Лишь немногие из богатейших семей Мира могли похвастаться хотя бы десятой частью этих сумм. Сталлос был уверен: только объединив усилия всех благородных семей, можно было начать собирать столько золота и серебра. И это пустило бы их всех по миру — в этом Сталлос не сомневался… как был уверен и в том, что именно такова была цель одноглазого Таргариена. Он хотел, чтобы они заплатили, и заплатили дорого. Сталлос проклинал имена старого Конклава, включая Санриона, Бахела и Симиона, которые входили в его состав, за всё случившееся. Им не следовало провоцировать одноглазого Таргариена, или, по крайней мере, им должно было хватить ума убить его задолго до того, как он явится к их порогу с требованиями, сулящими гибель Миру. На этот раз магистр Бахел почти не пытался унять разноголосицу: магистры яростно переговаривались между собой. — Он не только смеет заставлять нас брать вину за его безумную жажду мести, пытаясь унизить нас в глазах всех Вольных Городов, но и продолжает издевательство, требуя богатства целого города? — произнес магистр Реллио Симион кипящим от гнева голосом. — И ради чего? Ради нескольких нападений, к которым ни один мириец не приложил руки, основываясь на словах пирата, который ему солгал? — Симион бросил на него жесткий взгляд. — Ты ведь сказал ему это? Что всё это ложь? — Сказал, магистр, — подтвердил Сталлос тяжелым кивком. — Похоже, его это не волновало. Сталлос был уверен, что нападения пиратов были лишь предлогом. В конце концов, эти нападения и те, на кого он возложил ответственность, позволили ему извлечь огромную выгоду. Десятки миллионов золотых марок, как минимум. В Заливе Работорговцев не осталось благородных семей — это они знали наверняка. Это была та самая бойня, которая, как знал Сталлос, тлела на политическом фоне. Вот почему знать не сопротивлялась созданию гражданской армии; вот почему магистры обладали властью, которую, честно говоря, давно должны были потерять, учитывая катастрофы, которыми они руководили: от первых вестей об уничтожении Залива Работорговцев до Лисены, Тироша и, наконец, гибели флота наемников. В любое другое время магистров бы свергли и, скорее всего, убили, но их власть сохранялась — возможно, за исключением немногих. И всё потому, что благородные семьи хотели, чтобы именно магистры приняли удар на себя, если случится худшее. Его слова вызвали бурю негодования на лицах… но он также заметил нечто, что счел беспокойством. — Он безумен, если думает, что мы когда-нибудь согласимся на это, — повторил магистр Дааро Ормелион, качая головой и сжимая челюсти. Его поддержали многие; он отчетливо слышал, как магистры выражают надежду на скорпионы. — Сталлос. — Голос магистра Марроса Хотина был властным и прорезал гул. В его взгляде читалось тяжелое, спокойное раздумье. — Он не может всерьез ждать, что мы это выплатим. Никогда прежде не требовали столь непомерной дани. — В его голосе прозвучал вопрос, который Сталлос понял. И он ответил с суровой прямотой: — Магистр. Он верит, что сможет заставить нас капитулировать. — Значит, он сумасшедший, — отрезал магистр Варгис Ротан, садясь на место. — С безумцем, требующим невозможного, нельзя договориться. Пусть приходит и умирает, раз ослеплен безумием. Мы лишь окажем этому проклятому дураку услугу. — Объясни, — голос магистра Бахела эхом разнесся по палате. — Объясни подробнее, почему ты, кажется, не согласен с оценкой магистра Ротана. Сталлос почувствовал на себе их пристальные взгляды. Он помедлил мгновение, прежде чем ответить. — Я верю, что у него есть план, который может сделать наши приготовления… незначительными. — Сталлос порывался сказать, что считает одноглазого Таргариена способным на черное колдовство. Но он знал… знал, что если скажет это, его поднимут на смех и опозорят. Они могут сорвать злость даже на его роду. Лучше было прикинуться дураком. Он не был уверен, действительно ли Таргариен колдун — в чем сомневался, ибо в глубине души не был трусом, — и лучше было избежать лишних расспросов, если Таргариен применит свою магию, как, по мнению Сталлоса, он намеревался сделать этим вечером. — Он заявил, что даже пятьдесят тысяч скорпионов не будут иметь значения. Он заявил, что в конце концов получит желаемое. А мы узнаем, что это значит, уже этим вечером. Не более чем через три часа. Слова Сталлоса вызвали оглушительную тишину. Как он и ожидал. Хотя эти магистры с легкостью выставляли напоказ свой гнев, это было не более чем мирское пускание пыли в глаза — манера поведения, которой каждый дворянин обучался еще у груди своей кормилицы-рабыни. «Показывай то, что от тебя ждут, но никогда — правду». Никто из них не достиг бы своего положения, не умея играть в эту игру… однако в данном случае игра стала настолько суровой, что потребовала нарушения привычного этикета. — «Без соблюдения правил цивилизованного ведения войны», — магистр Дарос первым нарушил тишину; на его лице застыло суровое и гневное выражение, говорившее о том, что он вполне осознает смысл этих слов. — Он намерен сжечь город, если мы не примем его условия, — закончил магистр Бахел, и несколько магистров согласно кивнули. — Невозможно, — отрезал магистр Остинос, качая головой. — Ни один дракон не способен на такой подвиг, не говоря уже о том, чтобы сжечь город, защищенный так же хорошо, как Мир. Странно, но Сталлос заметил тень какой-то эмоции на лице Бахела, хотя и не был уверен, что не ошибся. — И все же, похоже, он считает нашу защиту несущественной, — заметил магистр Хотин, прежде чем перевести взгляд на Сталлоса. — Он безумец? «Да. Да. Да. Он безумец!» Сталлос, к собственному недовольству, покачал головой. Он искренне желал, чтобы одноглазый Таргариен оказался сумасшедшим. Убить самоуверенного безумца куда проще. Как и отмахнуться от него. — Будь он безумцем, он давно бы пал от длинных кинжалов, — сказал магистр Реллио Симион с величайшим неудовольствием, часть которого, казалось, была направлена против магистра Сиренно Санриона, о котором, как слышал Сталлос, ходили слухи, будто именно он стоял за наймом убийц для устранения одноглазого Таргариена. — В точку, — отозвался магистр Сиренно Санрион с недоброй усмешкой, прежде чем его лицо стало серьезным. — Я бы не был так уверен в невозможности этого, — сказал магистр; на его старом, обветренном лице отразилась гамма чувств, когда он посмотрел на Бахела, который начал глухо постукивать пальцем по столу. — Упоминание Второй Пряной войны, — ответил Бахел. Санрион слегка кивнул, и Сталлос заметил, как Хотин заметно побледнел. И он был не единственным, кто это заметил. — Что это значит? — нетерпеливо спросил Эран Парис, бросив боковой взгляд на Хотина. — Какое отношение Пряная война имеет к проклятому Таргариену? — Это война, которая велась почти тысячу лет назад между Фригольдом и ройнарами, хотя правильнее было бы сказать, что это была война Дочерей Валирии, а не самого Фригольда, — спокойно объяснил Бахел и после недолгой паузы продолжил: — Мы полагаем, Таргариен намекает на тот момент, когда в войну вмешались лорды-драконы. Всё началось, когда дом Варезисов отправил троих своих всадников на помощь Волантису и Волон Терису против Сархоя. — Бахел изобразил недобрую улыбку, точь-в-точь как у своего деда. — В итоге Сархой был разграблен, а его жители вырезаны. Если легенды не врут, драконы предали огню весь город, не оставив ни одного камня нетронутым и неопаленным, ибо сархойцы гордились своим розовым городом. Снова воцарилась тишина, пока они переваривали исторический урок, которого не знал даже Сталлос; он снова почувствовал, как в горле пересохло. Хотя одноглазый Таргариен заставил его сомневаться, Сталлос не верил, что тот может преуспеть. Но… похоже, подобное уже совершалось прежде. — Он едва ли лорд-дракон, — магистр Ормелион первым прервал молчание, притянув к себе все взгляды. — Таргариены не больше лорды-драконы, чем волантийцы — наследники Фригольда. «Бледная имитация. Вот и всё, что они из себя представляют. Драконы — единственная оставшаяся часть их наследия», — вот на что намекал Ормелион. — Но драконы у них всё еще есть, — возразил магистр Симион с оттенком насмешки в голосе. — Даже если у них нет магии Валирии, у них есть драконы. И именно это угрожает нам. — Сталлос подавил желание вставить слово и поправить его, но в последний момент сдержался. — Писец. Продолжай, — распорядился Бахел, окинув взглядом остальных магистров. — Давайте выслушаем остальные его… требования. — Бахел бросил многозначительный взгляд на тех, кто порывался протестовать, и они умолкли. — Да, Ваша Светлость, — отозвался писец, откашлялся и продолжил: — «…Пять талантов валирийской стали. Пять тысяч фолиантов и текстов, написанных до Рока. Четыре сотни мирских коггов». Сталлос видел, как лица темнеют еще сильнее, лишь Санрион почему-то выглядел задумчивым. В любом случае, Сталлос ни на секунду не сомневался, что они отвергнут требования, даже несмотря на высказанную угрозу. Сумма репараций превышала всё, что любой город когда-либо платил в качестве дани всем дотракийским кхаласарам за всю историю после падения Фригольда. — «Возмещения, указанные в пунктах с первого по четвертый, должны быть выплачены немедленно и в полном объеме не позднее чем через два дня после подписания настоящего договора. Возмещение, указанное в пункте пять, должно быть доставлено в Лисс в течение шести лун после подписания. Если обнаружится, что Мир не выполнил обязательства по выплате в полном объеме и в срок, состояние войны возобновится… Статья IV. Мир обязан незамедлительно выдать живыми и невредимыми тридцать девять поименованных лиц, перечисленных на третьей странице этого документа. В случае нарушения этого требования, частично или полностью, выплачивается дополнительное возмещение в размере двух тысяч талантов золота и четырех тысяч талантов серебра…» Писец по требованию Бахела зачитал имена тридцати девяти человек. Было забавно наблюдать, как некоторые магистры — те, что были у власти, когда заварилась вся эта каша, и которые, как был уверен Сталлос, были в нее глубоко замешаны, — напряглись и расслабились лишь тогда, когда прозвучало последнее имя. Среди имен не было магистров, это правда, но более половины составляли влиятельные главы семей, дворяне, что стало бы проблемой для магистров, если бы их заставили выдать этих людей. Остальные были богатыми лидерами Гильдии стеклодувов, чьи состояния не уступали мелкой знати. Сталлос не сомневался, что они приложили руку к разжиганию конфликта, подкупая магистров… вероятно, даже тех, кто сидел сейчас в этом Конклаве. Писец продолжал чтение: — «Статья V. Мир обязан немедленно признать Лисс, союзника Эламаэриса, независимым городом, свободным от рабства. Статья VI. Мир обязан немедленно отказаться от любых претензий на бывших рабов, которых Эламаэрис вывез с мирских территорий, и не настаивать на получении компенсации за безвозвратную потерю рабов и товаров. Статья VII. Мир обязан немедленно прекратить торговлю рабами и при содействии и сотрудничестве представителей Браавоса и Лисса приложить усилия к прекращению использования рабского труда на своей территории. Период этого перехода, не превышающий двадцати пяти лет, устанавливается по усмотрению трехсторонней комиссии, которая может выделить средства для компенсации пострадавшим сторонам. Эламаэрис, когда сочтет положение дел удовлетворительным — а именно предоставление справедливых прав новоиспеченным вольным людям Мира, — обязуется внести три пятых от итоговой суммы компенсационных выплат. Если Мир воспротивится этому требованию или будет вести переговоры недобросовестно, состояние войны возобновится…» Сталлос не удивился, увидев скрежет зубов и вздувшиеся вены на лбах, которые, казалось, вот-вот лопнут. Последнее требование нанесло окончательный удар, если только баснословные репарации сами по себе уже не означали смерть любым переговорам между одноглазым Таргариеном и Конклавом. — Он должен понимать, что его требования невыполнимы. Мы никогда не сможем согласиться на такие… условия, — заявил Симион с напускным спокойствием, хотя всё его тело буквально дрожало от негодования и ярости. — Кого волнует, чего хочет этот сумасшедший? Он дикарь, опьяненный своими победами. Пусть приходит. И пусть он падет, если посмеет напасть на наш город, — выкрикнул Дарос, поднимаясь со своего места и обводя взглядом стол. Среди магистров царило согласие; даже Бахел, казалось, перестал постукивать пальцами, критически разглядывая Дароса. — Согласен. А пока что мы должны нанять Безликих, если нам не удастся сразить его своими силами, — прямо заявил магистр Минар, обводя глазами остальных. — Вы думаете, мы этого не сделали? — Санрион вскинул бровь и с некоторым разочарованием покачал головой. — Они потребовали больше, чем любой из нас, вместе взятых, был готов заплатить в то время. «В то время…» — Сталлос не упустил эту оговорку. — Вы обращались к Безликим и не сказали нам? — спросил магистр Парис. В его глазах вспыхнул гнев, хотя голос оставался спокойным. — А о чем было говорить? — Санрион пожал плечами. — Я уверен, вас всех и так тошнило от моих неудач. Не было нужды добавлять это в список. Это замечание явно не понравилось Парису, но именно Ормелион задал следующий вопрос, сколь бы бессмысленным он ни был — времени на поездку в Браавос уже не оставалось. — Цена была такова, что ни дом Санриона, ни дом Бахела не смогли бы выплатить ее в золоте и крови в одиночку. Потребовалось бы участие каждого из вас. И это пустило бы нас всех по миру. «И, — цинично подумал Сталлос, — это означало бы крах их семей». Даже если бы Безликие убили одноглазого Таргариена, положение магистров не было настолько прочным, чтобы отбиться от других семей. Не после того, как они безжалостно разворовали богатства тех, кто погиб в Тироше. Наступила бы очередь их собственных родов, лишись они богатства и, как следствие, мечей, защищавших их от конкурентов. Сталлос был уверен: только угроза в лице Эйгона Таргариена обеспечивала стабильность власти нынешних магистров — именно поэтому они так быстро предложили место в Конклаве его семье. После чистки рабов-солдат и прочих невольников вследствие Лисенийского восстания и войны в Заливе Работорговцев, их позиции сильно пошатнулись. Потеря такого количества солдат, принадлежавших Конклаву, ослабила их, а вольноотпущенники-ополченцы смотрели на Зал с обвинением в глазах. Так что нет… Он не верил, что тогда они могли сделать иной выбор. Не при такой цене. — Я не верю вам, магистр, — произнес Минар, хотя и почтительно, прищурившись на старика. — Безликие никогда не выдвигали подобных требований. Сталлос задался вопросом, откуда Минару это известно… и почему он так легко признает, что имел дело с Безликими… Он взглянул на остальных магистров — те казались безучастными к этому комментарию. — Никогда прежде целью убийства не становился лорд-дракон, сражающийся за рабов, — ответил Санрион, вновь пожимая плечами, и одарил Минара ледяным взглядом. — Они могут быть убийцами, но они — браавосийские убийцы. Не забывайте, что первый из их ордена вышел из среды беглых рабов, скрывавшихся в болотах. — Сталлос Нахастис. — Голос Бахела оборвал любые возражения, которые могли сорваться с губ магистров. — Ты сказал, что этим вечером будет… демонстрация? — Да, магистр. Он сказал, что после того, как угаснет последний свет, Мир поймет, почему следует выполнить его требования, — ответил Сталлос. Бахел слегка кивнул. — Очень хорошо. Можешь идти, Сталлос Нахастис. — Он на мгновение сузил глаза. — Я бы предпочел, чтобы ты не покидал Зал Конклава. «И держал язык за зубами» — осталось недосказанным. — Да, магистр, — Сталлос склонил голову, принимая приказ, хотя тот и уязвлял его, и поспешил покинуть Жемчужную палату. Несколько часов спустя… Сталлос пригубил вино из бокала, который согревал в ладонях, молча наблюдая за небольшой толпой, собравшейся в одном из залов Конклава. Здесь были члены семей Бахела и Санриона, а также другие знатные особы, верные этим двум могущественным домам. И был он — приглашенный лично магистром Бахелом. Он слушал, как они обменивались колкостями и замечаниями о том, что наделают щитов и луков из драконьей кости. Если бы только он чувствовал себя так же уверенно, как они… Сталлос перебросился парой слов с некоторыми дворянами, отвечая на любопытные вопросы об армии, стоящей в трех лигах от стен. Он улыбался и отпускал оскорбительные шутки, которые их забавляли. Ему хотелось бы отказаться от приглашения, но он знал, что выбора нет. Во многих смыслах. В конце концов, его жизнь должна была стать жертвой на благо Мира и дома Нахастис, и его выживание не означало, что служба городу и магистрам окончена. Выпутавшись из бессмысленного разговора, он вышел на балкон и устремил взор в небо. Последний свет давно угас — этот факт многие вельможи использовали для насмешек, утверждая, что безумный дурак поддался трусости. Но Сталлос не мог избавиться от холода, который пробирал его до костей. Нет смысла отрицать: он знал, что этот холод вызван не мягкой зимой, нет, он ожид— Он оборвал мысль, услышав шаги. Обернувшись, он увидел магистра Санриона, который одарил его слабой улыбкой. — Магистр, — Сталлос поклонился. Он никогда не говорил с этим человеком лично и опасался его, особенно зная о его безжалостности. В каком-то смысле наследие Санриона вызывало восхищение. Немногие магистры в истории Мира обладали такой властью и влиянием. Но вполне возможно, что в памяти потомков останется лишь пятно от столкновения с одноглазым Таргариеном и обстоятельства, приведшие их сюда. — Не любите веселье? — Санрион улыбнулся с любопытством, которое казалось снисходительным. — Этот день измотал меня, — извиняющимся тоном произнес Сталлос. Улыбка Санриона стала чуть шире. Он кивнул и отпил вина. Опустив бокал, он заговорил снова: — Я могу это понять, старик вроде меня тоже устает, — он тяжело вздохнул. — Дни, оставшиеся мне, коротки, как и мои силы. — Санрион встретился со Сталлосом взглядом. — Полагаю, в конечном итоге вам тоже доведется это узнать. — Если мне будет и впредь так же везти, то да, магистр, — ответил Сталлос со слабой улыбкой. Санрион хмыкнул и кивнул, глядя куда-то мимо Сталлоса. Тот проследил за его взглядом и увидел Бахела, стоявшего на балконе в четырех пролетах от них. — Он стоит там с самого заката, — с ноткой недовольства произнес Санрион. — День также сказался на моем внуке, хотя, должен сказать, иначе. Сталлос мог это понять, хотя и был удивлен тем, насколько Бахел был задет происходящим… если, конечно, словам Санриона можно было верить. — Вас не гложет то же беспокойство? — спросил Сталлос, прижав край бокала к губам и внимательно наблюдая за собеседником. Санрион на мгновение встретился с ним взглядом, затем отвел его в сторону Бахела. — То же беспокойство? Нет… не совсем, — он тихо хмыкнул. — Но, полагаю, для тех, кому есть на что надеяться в будущем, всё иначе, нежели для тех, чьи лучшие дни остались в прошлом. — Я бы не был так уверен, магистр. Сколько люди себя помнят, в Мире всегда был Сиренно Санрион. Санрион посмотрел на него с искоркой веселья. — Ваш брат будет весьма раздосадован, если я задержусь на своем посту еще дольше. Сталлос ответил натянутой улыбкой. Это было почти прямое подтверждение того, что его брат займет место, освобожденное Санрионом. Зная, как этот человек расправлялся с врагами или теми, кто просто мешал, общение с ним напоминало игру с ядовитой змеей, которую ты сам вырастил. Да, причин кусать тебя вроде бы нет, но такова уж природа змеи — жалить всё вокруг. Санрион слегка улыбнулся, глядя на Сталлоса с некоторым любопытством. — Вы ведь мне не верите? Когда я говорю, что мое время давно прошло? — Спросил он, но тут же продолжил, словно не желая слышать ответ (который всё равно был бы ложью). — Хм, полагаю, у меня нет причин быть угрозой для ваших сыновей, что для вас, кажется, куда важнее. Сталлос крепче сжал бокал. — Магистр. Если я оскорбил вас… Санрион одарил его холодным взглядом. — Не лебези, Сталлос из дома Нахастис. Я слышу достаточно лести каждый день, — в его голосе зазвучала суровая сталь, и Сталлос живо вспомнил, что перед ним человек, который подстроил падение семи благородных семей погибших магистров и свалил всё на них, дав дому Санрион расцвести — пусть это и было «ложное лето». — Да, магистр, — Сталлос слегка поклонился. Санрион тяжело вздохнул и небрежно махнул рукой. — Ты меня не оскорбил. Не беспокойся. Твоему роду ничего не грозит с моей стороны. Сталлос поклонился еще ниже. Санрион отвернулся и снова посмотрел на Бахела, который продолжал вглядываться в ночное небо. — Скажи мне, Сталлос из дома Нахастис. Что ты думаешь об условиях? — Они унизительны, — ответил Сталлос после недолгой паузы. — Он хочет нас унизить. Воцарилось молчание. — Только это? — спросил Санрион, не глядя на него. — Он намерен устранить Мир как угрозу… тем или иным способом. Условия, которые он диктует, призваны лишить Мир возможности быть угрозой как минимум на целое поколение. — Сталлос замялся, и Санрион это заметил. — И? Сталлос подумывал о том, чтобы солгать или хотя бы заявить о другом исходе, отличном от того, чего желал одноглазый Таргариен. Но он чувствовал, будто его подвергают испытанию, и помнил, что разочаровывать такого человека, как Санрион, не стоит. — И он намерен сделать это за счет благородных семей. Он наверняка знает, что контроль Конклава и знати над городом… зыбок, и эта власть ослабнет еще сильнее, если нас заставят выплатить большую часть репараций, — ответил Сталлос, и мрачное настроение овладело им, когда он продолжил: — Вполне возможно, он намерен уничтожить нас. Это лишь вопрос времени. «Как Лисс», — подумал Сталлос. После падения Тироша подтвердилось, что Лисс годами пользовался поддержкой одноглазого Таргариена, который медленно помогал этой шлюхе Йоханне наращивать мощь и влияние. Он вполне может проделать то же самое в Мире. У него будет такая возможность, а учитывая, как граждане Мира разочарованы в благородных семьях, предателей найдется в избытке. — Хм. Твоему брату стоило бы почаще прислушиваться к тебе, — произнес Санрион, прежде чем отпить из бокала. — Да, я согласен. Он действительно намерен уничтожить нас. — Санрион на мгновение задумался. — И ему, похоже, совершенно всё равно, как именно: драконьим пламенем, восстанием или долгами. — Он снова пригубил вино. — Ах… хлопотный враг. Если бы только я вовремя обуздал этих горячих глупцов. «Долгами…» — Сталлос задумался, что он имел в виду. — Долгами? — спросил он, вопреки осторожности. Санрион хмыкнул. — Ты ведь заметил эту седьмую статью? — Сталлос слегка кивнул. — Принуждение Мира покончить с рабством. — Да… — Санрион тонко улыбнулся, слегка покачивая бокалом в пальцах. — Это умная тактика, если учесть остальные условия. Оставив нас нищими, забрав почти всё наше состояние и стекольную промышленность — не то чтобы она сейчас приносила много дохода, — он вынудит знать искать ликвидный капитал. Причем быстро, если дела пойдут прахом, как мы и ожидаем. Один из самых простых способов — взять заем в Железном Банке или банке Рогаре, тем более что банки Мира обанкротятся, если мы примем эти условия. Выражение лица Сталлоса изменилось, и улыбка Санриона стала чуть шире. — Да… именно так. — Он выпил вина. — А затем предложить выкупить свободу рабов у владельцев? Заставить нас сотрудничать с Лиссом и Браавосом, чтобы уничтожить краеугольный камень мирского общества… при том, что они наверняка предложат нам лишь жалкие крохи от желаемой суммы? — Улыбка магистра угасла. — И с его предложением оплатить три пятых компенсации он получит рычаг давления, — закончил Сталлос. Он сможет потребовать взамен целую кучу вещей. — Да… именно. Я восхищен коварством и мелочностью его замысла. Не удивлюсь, если он планирует расплатиться с нами тем же самым золотом, которое у нас заберет, — сказал Санрион с усмешкой в голосе. Сталлоса начало раздражать это беспечное поведение магистра. — Вы, кажется, совсем не обеспокоены, магистр, — произнес Сталлос, склонив голову. — Как я уже сказал, я не так обеспокоен, как ты или мой внук, — ответил Санрион с мягкой улыбкой, которая никак не отражалась в его холодном взгляде. — Ничто не высечено в кам— Санрион осекся. Сталлос понял почему: боковым зрением он что-то уловил и резко повернул голову к небу. Там, в далекой вышине, зажегся тусклый голубой огонек, яркий, как Полярная звезда. Единственной странностью было то, что он был скорее синим, чем белым, и свет его был достаточно сильным, чтобы пробиться сквозь темные облака. — Дракон, — прошептал Сталлос, но, похоже, достаточно громко, чтобы Санрион услышал. — Да… похоже на то. — В голосе Санриона прозвучала странная нотка, так непохожая на его обычный спокойный или шутливый тон. Но Сталлос не стал об этом раздумывать. Он не мог, потому что яркость голубого света начала нарастать, как начал расти и сам… огненный… шар? Глаза Сталлоса расширились от шока. — Что это такое? — послышалось сзади. Сталлос оглянулся и увидел, что на балконы выходит всё больше дворян. Когда он снова посмотрел на небо, голубой шар — шар огня — заметно увеличился. Холод, не покидавший его, стал еще острее. Сталлос перестал слышать вздохи и громкие голоса вокруг, не в силах отвести взгляд от небес. Огненный шар продолжал расти и светиться всё ярче. Теперь было видно, что свет не просто синий, но и ослепительно белый, как раскаленное железо, которым хозяева клеймят рабов. — Магия… — Это слово вывело его из оцепенения. Он взглянул на Санриона: рука магистра, державшая бокал, слегка дрожала, а лицо застыло в потрясении. — Это может быть только магия… Сталлос попытался сглотнуть, но горло пересохло, как у больной серой хворью. Сине-белый шар продолжал увеличиваться, и по спине Сталлоса пробежала дрожь. Время, казалось, ускользало быстрее, чем он мог вообразить. Лишь отдаленно до него доносились панические крики за спиной. Всё его внимание было поглощено этим шаром сине-белого пламени — того же цвета, что и у зверя Таргариена, — который рос, пока не стал размером с саму луну. Звук разбитого стекла вырвал его из оцепенения. Когда он оглянулся на соседние балконы, то увидел лишь двух человек там, где раньше была толпа, а дальше — только Бахела. Обернувшись, он понял, что на их балконе тоже никого не осталось — только они впятером на весь пролет. — Они ушли в укрытие, — сказал Санрион. Его глаза были прикованы к небу, руки лежали на каменных перилах балкона, а бокал стоял рядом. — Он не обрушит это на нас, — тупо проронил Сталлос. — Хм. Возможно… — отозвался Санрион своим привычным небрежно-спокойным голосом. Да… Сталлос допускал, что Таргариен достаточно жесток, чтобы сделать это из мести. Разве он не омыл руки кровью в Заливе Работорговцев? Они продолжали смотреть в тишине. Оба мужчины уже смирились со смертью. Когда сине-белое сияние стало невыносимым, им пришлось прикрыть глаза. Потребовалось время, чтобы зрение адаптировалось, и даже тогда Сталлосу пришлось щуриться. Он пожалел, что посмотрел… Шар бело-голубого света теперь был белым, как снег. Он заливал мир таким ярким сиянием, что казалось, наступил какой-то странный день — сумерки наоборот, которые не освещали мир, а лишь омрачали его ощущением скорой гибели. Они молчали, глядя на белый шар, который был уже больше луны и продолжал расти. Крики паники и хаос в городе стали далеким, неважным шумом. И когда шар стал казаться настолько близким, что его нельзя было закрыть ладонью вытянутой руки, что-то произошло. Сгусток света начал меняться, деформироваться, словно его сплющивало. Внезапно эта нечестивая вещь вспыхнула так ярко, что Сталлос зажмурился. Когда же он открыл глаза, перед ним раскинулось море пламени, растянувшееся по всему горизонту, за пределы города, подобно лесному пожару в сухой степи. Оно заливало Мир сине-белым светом, который был ярче любого дня, что он когда-либо видел. Это было кошмарно, думал Сталлос, вновь принимая смерть. Словно ожили сказки, которыми няньки пугают детей. И как только он смирился, как только принял, что всё-таки умрет, бушующее пламя в небе начало разрываться. Свет потускнел, огненные валы распались на мелкие части, те — на еще более мелкие полосы, пока не исчезли вовсе, не оставив после себя ничего. И в этой пустоте… Настала тишина. Абсолютная тишина. Она длилась ровно столько, сколько до этого полыхало пламя. Но так же внезапно, как исчез огонь, тишина взорвалась шумом из города. Гул, в котором нельзя было разобрать — крики ли это ужаса или ликования. Возможно, и то, и другое. И Сталлос начал смеяться. Смеяться от нелепости этого безумия. Смеяться от отчаяния. Что они могут противопоставить этому? — Прекрати, — раздался холодный голос сзади. Он инстинктивно умолк и обернулся. Перед ним стоял Бахел — бледный, но в такой ярости, которая стерла все эмоции с его лица. Он смотрел на Сталлоса ледяными глазами. Теми же холодными глазами, что он унаследовал от Санриона. — Да, магистр, — Сталлос привычно склонил голову перед могущественным человеком. Бахел долго смотрел на него, прежде чем перевести взгляд на старика, всё еще стоявшего у перил. — Дедушка. Ты идешь? Сталлос краем глаза взглянул на Санриона. Тот всё еще смотрел в небо. — Да… иди, собери остальных. Я скоро буду. Сталлос посмотрел на Бахела. Лицо того стало каменным; он помедлил мгновение, а затем развернулся и молча пошел прочь. Сталлос остался на месте, глядя ему в след. Нетрудно было понять, о чем он думает… и почему он в таком бешенстве. — Ах… — услышал он выдох Санриона. Обернувшись, Сталлос с удивлением увидел на его лице слабую улыбку. — Какой хлопотный враг… по крайней мере, теперь я понимаю, зачем ему столько старых книг… — произнес Санрион с задумчивым видом, который сменился хмурым выражением, когда он поднял руку к небу. — Хм. Потеплело. Глаза Сталлоса расширились. Он сосредоточился на своих ощущениях. Спустя мгновение он тоже это почувствовал. И уловил запах дыма. — Значит, не иллюзия… — Боюсь, что нет, — Санрион по-стариковски пожал плечами. — Да… даже пятьдесят тысяч скорпионов не имели бы значения. — Он нахмурился, снова пожал плечами и направился к выходу. — Что ж, мне пора, Сталлос Нахастис. — Старик положил руку ему на плечо и несколько раз похлопал с легкой улыбкой. — Я бы на твоем месте не спешил домой, посланник. Сталлос медленно кивнул. Он понимал: после такого… другого пути, кроме как принять условия договора, не существует. — Думаю, мы скоро снова тебя позовем, — добавил Санрион с веселым блеском в глазах, который не обманул Сталлоса. Белар Бахел был слеплен из того же теста, что и Санрион, будучи сыном его самой любимой дочери. Всем было известно, что Белар Бахел учился у ног Санриона, так что дед и внук наверняка думали одинаково. Видя, в каком бешенстве был Бахел, Сталлос мог только представить, какую ярость на самом деле скрывал Санрион. Оставалось лишь надеяться, что эта ярость не приведет к гибели Мира… Санрион негромко рассмеялся. Сталлос напрягся, когда старик убрал руку с его плеча и спокойно пошел прочь. Сталлос лишь смотрел ему вслед, гадая, чему был вызван этот смешок. И почему ему казалось, что он не предвещает ничего хорошего для очень многих людей… ***** 113 от З.Э. — Небеса над Миром Звук мощных кожистых крыльев Мисарагорна, разрезающих воздух, отзывался глухим вибрирующим гулом. Каждый взмах был созвучием ритмичного шума, смутно и отдаленно напоминавшего пение сотни ослабленных тетив, сорвавшихся с зацепленных пальцев. Плотные крылья боролись с ледяным воздухом, поднимаясь всё выше и выше, на время отвоевывая победу у пугающих врагов — гравитации, сопротивления и самой природы. И они поднимались. Линия горизонта скрылась за морем темно-серой хмари, диссонансно напоминавшей иное, более мистическое море, пока они пронзали наполненные росой облака. Эйгон ненадолго закрыл глаз, наслаждаясь несравненной свободой. Он позволил себе ускользнуть в мгновение внутреннего покоя; все иные сущности, все тревоги и тяготы жизни отступили, становясь незначительными, давая волю этому безмятежному состоянию. Эйгон вдыхал пронзительно холодный воздух снова и снова, и лишь почувствовав, как ледяная острота достигла предела, он вновь открыл глаз — как раз вовремя, чтобы увидеть, как они пронзают верхний слой облаков. И тогда, словно молот, разбивающий закаленное стекло, момент внутреннего покоя разлетелся вдребезги. Лицо его вновь приняло холодное выражение, остатки умиротворения исчезли. Он повернулся к полуликой Луне, чьи черты уже давно казались ему иными, отличными от той Луны, что он помнил по своей первой жизни. Он пристально смотрел на неё несколько мгновений, прежде чем перевести взгляд на остальное ночное небо. «Странными они кажутся теперь, эти звезды», — подумал он, пока Мисарагорн перешел на планирование, словно дрейфуя над облаками. Всё изменилось с тех пор, как он посетил тот план реальности. Имели ли планеты вокруг тех звезд схожую связь с этим планом? И если да, то в какой форме она проявлялась? Эйгон покачал головой и тихо вздохнул, поднеся руку к лицу. Только когда ладонь оказалась достаточно близко, он взглянул на неё в свете полуликой Луны. «Лучше не размышлять об этом в деталях», — подумал Эйгон с холодной иронией. У него и без того хватало неразрешенных вопросов первостепенной важности — вопросов, ответов на которые он вряд ли дождется, учитывая отмеренный ему срок. Например, вопрос о том, действительно ли законы мироздания столь хрупки, какими кажутся. Эйгон хмыкнул. Правила были подобны тонкому слою твердого лака, который мог в мгновение ока превратиться в резину под воздействием безумия и алогичности. В центре его ладони вспыхнуло пламя — чахлый огонек, который отчаянно мерцал под резкими порывами разреженного воздуха. Но лишь одной мыслью Эйгон заставил его затвердеть, придав устойчивый красно-оранжевый оттенок и форму крупной слезы. Правила были зыбкими. Хотя, возможно, дело было лишь в том, что его собственное понимание всё еще оставалось… недостаточным. Даже несмотря на недавнее расширение его сил и познаний. На данный момент он склонялся к теории, что существует два метода использования духовной энергии. Один исходит изнутри (Внутреннее) — от души и песни предков, а другой — извне (Внешнее), черпаемый из той самой реальности. Эйгон повернул кисть, и пламенная слеза поднялась над центром ладони, сгустившись в огненный шар, начавший вращаться вокруг его запястья. «Внутреннее всё же остается частью Внешнего», — рассуждал он. Внутреннее было связью, зарожденной внутри индивида в физической вселенной и соединенной с Внешним ограниченным образом — сдержанной в возможностях и масштабах. Эйгон полагал, что это было сделано намеренно (хотя способ ускользал от него, и, возможно, навсегда), но взамен это не приносило вреда самому человеку… до тех пор, пока соблюдались границы и лимиты. Именно так он объяснял себе использование духовной энергии, которая казалась могущественной и за которую в ином случае пришлось бы платить тяжелую цену, как за всякую магию. К настоящему моменту он не почувствовал ни капли напряжения при использовании своей магии огня. Лишь когда он экспериментировал с пламенем Мисарагорна, возникало ощущение, которое он мог сравнить только с тянущим вниз рывком. Он достиг предела в том, что мог делать с огнем дракона. Высшей точкой его способностей был контроль и удержание огромных объемов пламени без перенапряжения, и даже это удавалось лишь благодаря Мисарагорну и их связи. Изменить саму природу пламени Мисарагорна было выше его сил. Он мог проделывать это со своим собственным огнем — манипулировать им, меняя саму суть: от обжигающе теплого до холодного и даже жгуче-ледяного. То же самое касалось и природного огня — всё это теперь давалось так же легко, как дыхание. Но когда дело доходило до трансформации огня Мисарагорна… Это было за гранью. Или, точнее, контроль над огнем (своим, чужим или даже духовной энергией) имел границы, которые следовало уважать, дабы не причинить себе вреда или не погибнуть, черпнув больше, чем дано природой… или вытянув слишком много из существа, что исказило бы саму суть действия. Но… Он не был уверен, что эта идея верна. По крайней мере, в отношении магии огня. Он верил, что границы его способности использовать духовную энергию для пиромантии были… временными, способными измениться после озарения. Эйгон верил, что моменты эпифании и понимания — это то, что поможет ему интерпретировать правила с выгодой для себя и расширить свое могущество. Десять лет назад Эйгон не смог бы достичь того, что имеет сейчас. Он не смог бы без тяжких увечий манипулировать огнем так непринужденно, как сейчас, потратив годы на развитие способности использовать магию пламени. Это был вопрос концептуального осмысления — понимания самого себя и магии, сокрытой внутри, которую нужно было выманить наружу. Всё это требовало времени. И, конечно, изрядной доли художественного вымысла из его знаний о Земле для поддержки хода мыслей… А также крупиц контекста из томов, написанных магами, безумцами и сумасшедшими. Потребовалось время для экспериментов: с концепциями символических значений огня, для созерцания его значения в природе и понимания того, что значит заставлять свое «Внутреннее» действовать согласно твоей воле. У его силы были границы, возможно. Но Эйгон всё еще лелеял надежду, что его магии огня предстоит вырасти на много порядков. И он полагал, что знает, как этого добиться и откуда придет озарение. Со времени того путешествия он видел эти… нимбы вокруг людей. Их духовную энергию… но также, как верил Эйгон, отражение состояния их ума. Он видел людей с нимбами чистыми, как снег, и видел темно-серые, мрачные, как грозовые тучи. И неизменно характер человека соответствовал цвету его ауры. Должна существовать связь между духовной энергией и состоянием разума. Как только он найдет её, он был уверен, что перешагнет через барьер, ограничивающий его Внутреннюю энергию… и энергию других. И, возможно, он подтвердит свою интуицию: существа (или существо) в Жабьем Камне следовали этим путем, используя эту связь для обретения подобия вечности в физическом мире, даже если они использовали Внешнее для усиления эффекта. И как только он постигнет это… Возможно, он наконец найдет способ уничтожать подобных сущностей. Он продолжал наблюдать за вращающимся огненным шаром, который двигался, не скованный полетом Мисарагорна, удерживаемый на орбите лишь силой его воли и духовной энергией. В любом случае, хотя он верил в существование множества ступеней за пределами ограничений Внутреннего, он знал, что оно никогда — никогда — не сравнится с безграничностью Внешнего. То духовное царство можно было сравнить с бесконечным океаном энергии, темным зеркалом физической вселенной, скованной правилами. Реальность, где спонтанное созидание и разрушение происходили бесконечно и без ограничений. Реальность, где можно было сойти с ума от бесконечных возможностей, таящихся в ней. Предки «магически одаренных» народов этого мира — почти наверняка потомки тех Нефритовых Императоров, что нашли путь в то царство и сделали его своим домом — использовали некие средства, чтобы отделить осколок Внешнего и привязать его к Внутреннему. Тем самым они колоссально увеличили потенциал своих потомков в использовании «магии», но одновременно ограничили их конкретными стихиями или концепциями, привязанными к их крови. Если его оценка была верна, эти люди были гениями за гранью понимания. Создать нечто столь неизменное в физическом мире, привязав это к крови и происхождению, к тому иному царству — этот подвиг Эйгон не мог даже начать осознавать. Должно быть, они понимали, что две вселенные, две реальности связаны, и что эту связь можно использовать, чтобы изгибать — или ломать — правила физического мира в те моменты, когда безумие и иррациональность иного бытия материализуются в желаемый эффект. И они запечатлели этот эффект в «осколках песен», включив их в самих себя… и в своих потомков. И сделали это с мастерством и совершенством. Или, по крайней мере, так могло быть. То, что они сделали, могло быть и случайностью — как у той ведьмы, что сохранила жизнь Кхалу Дрого, лишив его души. Но он сомневался в этом. Он склонялся к мнению, что предки валирийцев сделали нечто большее, чем просто привязка магии огня к крови, что позволило им связываться с драконами — подобно тому, как Первые Люди и Дети Леса связывались с животными. Вероятно, корень был один: замещение духа более простого существа своим собственным на уровне Внутреннего, где за Детьми Леса наблюдали, а их «песнь предков» была каким-то образом воспроизведена… В любом случае, он теоретизировал, что Внешнее было первичным источником магии в этом мире. Там, где вместо использования духовной энергии жертв (будь то кровь или жизнь), маги использовали их как топливо, чтобы «раскачать» связь между миром физическим и той иной реальностью. И в этот миг, когда окно в безумие и иррациональность распахивалось в физическую вселенную, чародеи соблазняли, принуждали или заставляли волей воцариться нужный эффект — навязывая логику («я дал тебе это, чтобы ты дал мне то») реальности, которая сама по себе была воплощением хаоса и бесконечных возможностей. Так рождался предмет или изменение, которого они желали… Пусть даже результат не всегда был в точности таким, какого они желали. По крайней мере, такова была его текущая теория, и она лучше всего примиряла в его сознании природу этого мира… двух миров. Это объясняло разнообразные последствия грандиозных проявлений магии в мифах — таких как разрушение Руки Дорна или мириады других фантастических эффектов, которыми были пропитаны легенды и предания этого мира. И это объясняло, почему правила были столь зыбкими. Почему столь многие полагали — и небезосновательно, — что «магия» — это меч без рукояти. И почему ему было необходимо понять, какова на самом деле связь между состоянием разума и тем духовным царством… что она значила на самом деле. Эйгон думал, что как только он постигнет это, правила перестанут казаться такими шаткими. И тогда он сможет по-настоящему начать внедрять способы осознанного использования «магии» в Эламаэрисе, не превращая свое общество в новую Валирию — один из его худших кошмаров… Через их связь он почувствовал раздражение Мисарагорна. Эйгон очнулся от своих раздумий и понял, что погрузился в мрачное настроение; красно-оранжевое пламя, вращавшееся вокруг его запястья, приобрело алый оттенок. Это была та тьма в душе, которую Мисарагорн не желал в нем чувствовать. Эйгон слегка улыбнулся, наклонился вперед и постучал по чешуе своего дракона — жест примирения. Мисарагорн в ответ послал нечто, похожее на ворчливое согласие и нетерпение, и улыбка Эйгона стала шире. — Да… я думаю, пора, — признал Эйгон. Он позволил огненному шару погаснуть и тяжело выдохнул через нос, успокаивая себя и свои нервы. Он продолжал глубоко дышать, прикрыв глаз; вихрь мыслей утихал, пока он усмирял свое внутреннее «Я» и глубже погружался в связь между собой и Мисарагорном. Их связь была подобна наложению, как в диаграмме Венна, где аспекты их Личностей перекрывали друг друга, позволяя понимать нужды и желания друг друга так, как не смог бы ни один другой способ общения. И тогда Эйгон и Мисарагорн надавили сильнее. Их «Я» начали сближаться еще больше — случай, когда Мисарагорн спас ему жизнь, облегчил этот процесс, — до той точки, когда сторонний наблюдатель, взглянув на их души, не смог бы отличить одну от другой. Лишь когда он и Мисарагорн стали Единым целым, они открыли свои изумрудные глаза и взглянули на яркий мир — мир, оживший в призрачных потоках воздуха, что несли в себе угасающее тепло дня и земли. Они вытянули передние конечности: одна пара мощно толкнула их выше, удерживая в вышине, а другая приготовилась направлять, придавать форму. И тогда они раскрыли пасть. Камни в глубине их чрева начали содрогаться, когда поток тепла поднялся еще выше, из самой бездны. Камни становились горячее и горячее, пока тепло не стало обжигающим; они начали терять форму, превращаясь из тверди в хмарь, а затем в жидкий огонь. Поток пламени поднялся от живота к сердцу и, наконец, вырвался из внутреннего канала наружу. Мир озарился сине-белым светом: пламя вырвалось из их пасти струей, прорезавшей темную ночь. Но эта струя не была концом — их вторая пара конечностей начала артикулировать их общую Волю, закручиваясь в движении, напоминающем большие овалы. Струя пламени начала меняться, подчиняясь их желаниям, их властному вмешательству в путь огня. Пламя стало изгибаться, скручиваться, спиралью уходя внутрь себя, напоминая синюю шелковую ленту, вращаемую резкими движениями кисти, пока весь поток не сколлапсировал в огненную сферу. Они на мгновение прервали изрыгание огня, работая над тем, чтобы замкнуть этот шар размером с таран. И когда они установили «правила» для этого пламени — правила стабильные и покорные, — они начали снова. Новая струя огня вырвалась из пасти, пронзая бело-синий шар, питая его, заставляя расти всё больше и больше. Теперь огненный шар был вдвое больше прежнего, заливая мир еще более ослепительным светом. Снова их пасть изрыгнула пламя, питая сферу. Снова, еще одна струя. Снова. Снова. Снова. … К тому моменту, как их пасть сомкнулась, ночного неба вокруг не осталось — насколько хватало глаз. Звезды померкли, а луна стала лишь незначительной деталью на фоне объекта перед ними — тусклым и далеким видением в сравнении со вторым солнцем, пылающим в небесах. Мир был залит светом этого рукотворного светила, которое превосходило их тела размерами в сорок, в пятьдесят раз; щупальца его сине-белого сияния дотягивались до самого горизонта. Животная гордость наполнила их нутро — та самая гордость, что приходит после успешной охоты на достойную добычу. Их вторые передние конечности продолжали удерживать форму пламени, пока первая пара удерживала их в воздухе подле собственного солнца. «Пора. Время пришло», — эхом отозвалось в их Едином «Я». Яростный рев вырвался из их горла — рев вызова, рев триумфа. Они заставили свое солнце повиноваться, и вскоре оно начало движение, медленно опускаясь вертикально вниз. Они последовали за ним, сохраняя дистанцию, которая не перенапрягала контроль над светилом. Вскоре солнце начало погружаться в темно-серые облака, словно раскаленное железное ядро в пласт льда. Они скользили следом, готовя финал полета, который заставит их соперника склонить голову в знак покорности. Медленный спуск давал нагрузку на их основные крылья, но гордость и решимость довести охоту до конца смывали усталость. Наконец они прорвали нижнюю кромку облаков, открыв взору землю и море. Глаза слезились, пытаясь отфильтровать свет солнца, чтобы понять, находятся ли они всё еще над целью. Наконец они увидели, что немного сбились с курса, но не настолько, чтобы это стало проблемой. Когда они преодолели половину пути от облаков до земли, начался финальный этап принуждения к миру. Рычание вырвалось из глубины глотки — негодование и ярость при мысли о том, что кто-то низший посмел противостоять им. Их вторые конечности, постоянно двигавшиеся и формировавшие пламя, начали замедляться, пока они обрушивали свою Волю на солнце, заставляя его мощь подчиниться. Наконец сопротивление светила исчезло, подобно зуду, унятому стальной щеткой. Скорость падения солнца возросла, и, словно шар, несущийся с холма, оно устремилось к земле. Мгновение спустя они последовали за ним. Они скорректировали положение тела, переходя в крутое пике вслед за своим творением, которое теперь доминировало над миром внизу. Это было солнце, способное испепелить целый город; солнце, которое навсегда доказывало: ни один город, защищенный даже самыми раздражающими орудиями, не устоит против них — владык небес и источников величайшего пламени. Вторые конечности продолжали двигаться, удерживая солнце в тисках Воли, и когда точки огней внизу начали увеличиваться, они подготовили контролируемый выброс. Их солнце начало растягиваться, отдаляясь; связь между ними и пламенем натянулась до предела. Низкий рык исходил из горла, пока они вливали всё больше Воли для поддержания формы до самого момента развязки. И затем… Наконец… Настал момент. Оглушительный рев вырвался из их пасти — рев неповиновения и гордости, возвещающий, что именно они стали причиной появления этого солнца, способного поглотить почти весь город. Им потребовалось колоссальное самообладание, чтобы не поддаться желанию сжечь всё дотла, превратив предупреждение в казнь. В самый последний миг они потянули силу на себя, заставляя солнце рассыпаться. Светило, заливавшее всё вокруг великолепным сине-белым светом, обнажило их противника во всём его масштабе: здания, площади и даже корабли в портах. И тогда, под диктовку их Воли, шар начал распадаться. Бело-синяя сфера, чье пламя танцевало спиралями и кольцами, начала сплющиваться — сначала в купол, затем в овал, пока наконец не растянулась в исполинское полотно огня. Вторые конечности напряглись, растягивая этот массивный пламенный саван над городом. Они рычали в яростной решимости не дать собственному творению взять верх, и когда огненное полотно накрыло собой всё небо над их целью — они отпустили. Они прекратили спуск, зависнув в воздухе. Тишина, царившая в мире, прервалась шепотом драконьего пламени — звуком, похожим на отголосок десяти тысяч далеких криков, сорвавшихся с цепи в момент освобождения контроля. Гордость распирала их грудь, пока они взирали на бурлящие, перекатывающиеся волны огня, чем-то похожие на облака, но куда более яростные и живые. Гнев вспыхнул в них лишь на мгновение, когда огненное одеяло истлело за считанные секунды, распадаясь на пятна пламени, превращаясь в дым с искрами, а затем в ничто, развеянное ветром. Город остался нетронутым — лишь благодаря их милосердию. Они издали оглушительный рев, полный ярости и вызова, эхом разнесшийся над округой. Они оставались в небе над предупрежденным противником еще несколько долгих мгновений, прежде чем улететь. Гордость и высокомерие, бурлившие в животе, помогали заглушить накатывающую усталость. Постепенно, по мере удаления от города, они начали возвращаться в привычное состояние связи: «Единое» вновь разделялось на «Троих». Когда Эйгон снова стал просто Эйгоном, его захлестнула изнуренность. Это была не физическая усталость, а ментальная — будто он не спал двое суток кряду. Он изо всех сил боролся с желанием поддаться требованию тела отключиться. Он чувствовал, как Мисарагорн откликается схожим чувством, пусть и не столь острым, но ощутимым. Эйгон не сомневался: дракон с легкостью сожрет полдюжины быков за один присест и проспит несколько дней, если его не беспокоить. — Нам придется еще немного потерпеть, — прошептал Эйгон, бросив взгляд назад на Мир с холодным блеском в глазах. Он не сомневался, что до полусмерти напугал его жителей, включая магистров. Он решился на этот шаг после взятия Толоса, когда отточил контроль над драконьим пламенем, как делал это в Миэрине и Юнкае. Это был единственный способ победить без переброски всей армии из Залива Свободы и заставить Мир подчиниться на его условиях — даже если пришлось смириться с тем, что головы магистров остались на плечах. Увод армии из Залива Свободы оставил бы освобожденных людей беззащитными. Маэрро, Ломерису и Рейгару уже пришлось столкнуться с кхаласаром численностью в пятнадцать тысяч в открытом бою к северу от Миэрина. Эта битва стоила его объединенным силам (Безупречным и обученным миэринцам) двух тысяч жизней и втрое большего числа раненых. И единственной причиной, по которой число погибших было столь низким, а сельская местность осталась почти нетронутой, была его армия и Безупречные. А еще были убийцы, подосланные Новым Гисом, который, несомненно, попытался бы захватить Залив Свободы, стоило Эйгону уйти. Оставить большую часть армии было правильным выбором. «Единственная проблема в том, что я, похоже, открыл ящик Пандоры», — трезво рассудил Эйгон. Подобное зрелище для жителей Мира могло быть только магией. Как и для его собственного народа. На мгновение его захлестнуло раздражение от мысли о том обожании, трепете и страхе, с которыми теперь будут смотреть на него бывшие рабы… Эйгон тряхнул головой, возвращаясь к глобальным проблемам. Скоро об этом узнает весь остальной мир… включая его братьев. Он сомневался, что сможет «заговорить зубы» и скрыть правду. Придется корректировать планы относительно Вестероса, если ему в итоге всё же придется вернуться и разбираться с Визерисом… В любом случае, он вполне мог спровоцировать возрождение магии. Любой третьесортный колдун в Мире мог вдохновиться его действиями. Эйгон не удивился бы, окажись он под пристальным вниманием или даже прицелом всевозможных практиков. Если Красная Жречество знало о нем, то наверняка знают и другие… К счастью, его паранойи хватало, чтобы с этим справиться: его люди уже вычисляли ассасинов и охотников за головами, а стража была обеспечена кинжалами из драконьего стекла и валирийской стали. Он продолжит использовать все свои знания, включая жесткий контроль того, кому именно позволено прибывать в Эламаэрис… Тем не менее, расслабляться было рано. Пройдет еще почти год, прежде чем он отправится в Эламаэрис, а в списке угроз еще оставался невыполненным пункт о Безликих — пожалуй, единственных, кого по его душу еще не присылали… Впрочем, он не был до конца уверен, произойдет это или нет. После той контрибуции, которую он заставит выплатить Мир — выплаты, ради которой всем благородным семьям, вероятно, придется изрядно раскошелиться, — у города может просто не остаться капитала на его устранение. В конце концов, из того, что он знал о Безликих (а это, к сожалению, ограничивалось лишь тем, что ведомо большинству «хорошо информированных» людей в Вестеросе или Эссосе), чем выше цель, тем выше цена. И Эйгон не считал бахвальством мысль о том, что стоимость убийства Повелителя Драконов, обладающего такой прямой и косвенной властью, как он, будет астрономической. Особенно если Безликие подобны Красным Жрецам и могут использовать какое-нибудь заумное ясновидение, чтобы оценить уровень его угрозы. В любом случае существовала вероятность, что браавосийцы окажут ему услугу — тем более что он неоднократно повторял: его не интересуют земли в Эссосе, за исключением Велоса, который займет центральное место в делах Эламаэриса в Заливе Свободы. Они могли бы помешать врагам успешно связаться с Безликими. У него были веские причины полагать, что браавосийцы пойдут ему навстречу. В конце концов, они и так были им довольны — по крайней мере, такое впечатление создалось у Баэрроса, когда тот докладывал ему через Селизу в Королевской Гавани. Это было после возвращения Баэрроса со второй миссии, на которую Эйгон отправил его после их встречи в Лисе. То, что Лис примкнул к Браавосу как город, полностью свободный от рабства, принесло Эйгону еще большее расположение в Браавосе, стоило им узнать о его помощи повстанцам. Это лишь укрепило его репутацию борца с рабством. Баэрросу не составило труда убедить Браавос активнее включиться в процесс превращения Мира в еще один свободный город — особенно когда они узнали, что Эйгон намерен передать им контроль над стекольной промышленностью Мира. Это было сделано отчасти для того, чтобы Держателям Ключей было легче взять на себя значительную часть расходов по освобождению мирийских рабов (на что он надеялся в течение нескольких лет), а отчасти для того, чтобы у браавосийцев был свой прямой интерес в Мире. Хотя Эйгон гадал, не пошли бы они на это в любом случае, просто ради репутации, которую семьи Держателей Ключей заслужили бы среди народа Браавоса. Они вполне могли счесть это достойной инвестицией. Возможность заявить, что именно Браавос покончил с рабством в Мире, будет поддерживать авторитет многих семей на протяжении нескольких поколений. И, вероятно, вдохновит браавосийцев сделать что-то и с Пентосом… В любом случае он не думал, что браавосийцы позволят Безликим попытаться убить его. Даже если другие города, вроде того же Пентоса или Волантиса, обратятся к убийцам, он надеялся, что Браавос вмешается. Эйгон покачал головой. «Не стоит загадывать так далеко», — подумал он, снова взглянув на Мир. В ближайшие луны предстояло уладить множество дел, и он ожидал, что всё начнется в ближайшие дни. Ведь… У Мира не останется иного выбора, кроме как принять все его условия после вчерашнего зрелища. Они могут дорожить золотом и монетой, но когда им так явно продемонстрировали их смертность и уязвимость их семей… Нужно быть безумцем, чтобы не подчиниться. И они не были достаточно храбры, чтобы посчитать его угрозу блефом. Особенно если город почувствовал хоть часть того жара, на который он надеялся (хотя был шанс, что и нет). В конце концов, он всерьез опасался, что выпустит пламя слишком близко к домам. Не то чтобы это имело значение… не совсем. Несколько смертей не изменили бы исход, но он искренне устал от бессмысленных убийств, а запугивания было более чем достаточно на данном этапе. Его народ получит свою порцию мести, и им будет что предъявить миру без новых потерь, при этом сохранив Мир как субъект, который еще долго будет враждебен Эламаэрису и его союзникам. Эйгон поймал себя на мысли, что именно этого он теперь и хочет. Он уже изменил политику большей части Эссоса. Лис свободен, а Тирош — пусть и не совсем по его воле, но вследствие его действий — обрел прочные связи с Вестеросом и вполне может сблизиться с Семью Королевствами экономически, а то и культурно. Если бы он уничтожил Мир — не говоря уже о последствиях лично для него и для семьи Таргариенов, которых завалили бы заговорами, — это оставило бы зияющую дыру в политике Южного Эссоса. И последствия этого могли оказаться куда более непредсказуемыми, чем предполагал Эйгон. Поскольку Волантис принял договор о ненападении с коалицией Эламаэриса, Лиса и Залива Свободы, а сам город и его сателлиты оставались стабильными, несмотря на потрясения, Волантис (если он сохранится в нынешнем виде) останется мощным врагом. Врагом, который почти наверняка отреагирует негативно на изменившийся политический ландшафт в ближайшие годы и десятилетия. Партия Тигров, скорее всего, снова наберет силу в Волантисе, особенно когда вокруг столько свободных от рабства соседей. Это повлекло бы за собой множество последствий, многие из которых невозможно предугадать, но он мог предположить, что разрушенный Мир стал бы легкой добычей для волантийской экспансии. Лис не смог бы призвать на помощь Эламаэрис или его семью, если бы они ввязались в наступательную войну, что казалось маловероятным. А Тирош вряд ли будет представлять серьезную угрозу в будущем, особенно если его семья в Вестеросе захочет теснее интегрировать этот город-государство. Такого развития событий Эйгон не желал. Волантис мог бы возвыситься без сопротивления, в любой форме, которую он примет под влиянием этих скорпионоподобных Красных Жрецов, и превратиться в сверхдержаву, которой он когда-то грозил стать. Были еще неясные вопросы с Норвосом и Квохором, о которых у него было мало информации, но оба могли в конечном итоге помочь Волантису, если почувствуют угрозу из-за давления Эйгона на Мир в вопросе рабства. В этом сценарии была своя привлекательность, но лучше было, чтобы ни одна из сил в Эссосе не стала достаточно сильной, чтобы нарушить желаемый им порядок. Нет, лучше Миру существовать, пусть и в ослабленном виде. У обозленного и слабого Мира будет несколько вариантов, хотя он не думал, что они выберут подчинение Волантису. Был шанс, что умный Волантис предложит Миру альянс, но он сомневался, что Миру дадут такую возможность — не тогда, когда Браавос и Лис по локоть залезли в мирийские дела. И буквально, и фигурально. Нет, он полагал, что они скорее стиснут зубы и пойдут на союз с Лисом, а через него и с Эламаэрисом. Именно к этому пути Эйгон надеялся их подтолкнуть. Это стало бы еще одной связью, которую Эламаэрис захочет сохранить, и путем для вспомогательных армий, помогающих Миру сохранять независимость… и, возможно, помогающих им расширяться дальше в Эссос. Похожий путь ждет и Залив Свободы, у которого будут враги в лице Нового Гиса (если он решит не наказывать их сурово за подосланных убийц), Кварта и дотракийцев. Всё это гарантировало бы, что Эламаэрис будет плотно вовлечен в дела Эссоса. С нынешними политическими связями с Заливом Свободы и Лисом — и, надеюсь, со временем с Миром — места для изоляционизма не останется. Подкрепленный его тщательным обучением в школах, септах и храмах, где он собирался укоренить идею интервенционизма на благо Эламаэриса и его союзников, народ Эламаэриса не сможет стать слабым от самоуспокоенности. Это был один из его величайших страхов, равный страху превращения Эламаэриса в новую Валирию: что люди Эламаэриса растеряют то, что сделало их великими — убеждение, что нет ничего невозможного, что они могут всё. Что их огонь угаснет в изоляции, и даже приближение Долгой Ночи не сможет выманить их из уютных домов. Вот почему он решил позаимствовать страницы из лучших и худших сценариев своего прежнего мира. Таких как американская пропаганда об «американской исключительности», милитаристский дух римлян с их чувством превосходства и опыт современной Японии с её социальным и культурным давлением, заставляющим индивида соответствовать общественным нормам. Всё это будет сделано для того, чтобы Эламаэрис продолжал расти, прогрессировать и медленно, но верно становиться двигателем перемен, в которых нуждается этот мир… А потомки его детей станут теми, кто продолжит его наследие и поведет свой народ в это будущее… с арсеналом из «магии» и технологий. Лагерь приближался, и Эйгон удивился внезапной смене скорости, но, поняв, что Мисарагорн держит курс туда, где держали волов, он лишь мягко улыбнулся и похлопал дракона по чешуе. «Чревоугодие тебе не к лицу, брат», — весело подумал Эйгон и рассмеялся вслух, почувствовав в ответ нечто, что можно было сравнить с недвусмысленным непристойным жестом. Что ж, справедливо… На следующий день… Эйгон сидел верхом на драконе, наблюдая за приближающимся посланником по имени Нахастис, который в одиночестве скакал к ним на серебристо-белом коне. Когда Нахастис (Мир снова прислал именно его) приблизился на тысячу шагов, Мисарагорн издал низкое рычание, которое Эйгон почувствовал через седло. Посланник с трудом удерживал коня. Эйгон похлопал Мисарагорна по чешуе, заставляя его перестать вредничать, хотя в глубине души он оценил этот жест, зная, как сильно Нахастис старался оскорбить его при первой встрече. Когда дракон затих, коню стало заметно легче. Наконец посланник остановился перед Эйгоном. Было видно, что человек из последних сил старается сохранять самообладание. — Принц Эйгон из дома Таргариенов, сын Последнего Дома Повелителей Драконов, правитель Эламаэриса! — громко провозгласил Нахастис. Мисарагорн опустил голову ближе к земле, давая посланнику возможность лучше рассмотреть Эйгона. Тот на мгновение отвлекся, успокаивая коня, и, когда их взгляды наконец встретились, заговорил снова: — Мир принимает условия вашего договора. Эйгон не улыбнулся и не ответил. Он просто смотрел на человека перед собой, который с каждой секундой нервничал всё сильнее. Наконец, вдоволь насладившись моментом, Эйгон заговорил: — Да будет мир между Миром и Эламаэрисом. ***** Середина–конец 113 года от З.Э. POV Принцессы Рейнис Рейнис тепло улыбнулась, глядя на хихикающего Корвина: Лейна играла с младенцем на коленях — чудесное зрелище, которое никогда ей не надоедало. Ее улыбка слегка померкла чуть позже, когда Корвин начал кашлять и капризничать. Она наблюдала, как Лейна встала, подняла внука на руки и уложила его головку себе на плечо, убаюкивая его нежным напевом. Рейнис тоже поднялась, жестом велев служанкам приготовиться, и подошла к Лейне. К этому времени Корвин успокоился и что-то лепетал матери, которая отвечала ему легкой улыбкой. Лейна заметила ее приближение, и ее улыбка стала чуть шире. — Он в порядке… просто перевозбудился больше, чем может вынести, — сказала Лейна, хотя Рейнис не укрылась усталость в ее глазах. Хотя здоровье Корвина было неизмеримо лучше, чем при рождении, им потребовалось много времени, чтобы избавиться от постоянной тревоги за ребенка. Мальчик родился болезненным, и они сделали все возможное, чтобы сохранить ему жизнь. Ради здоровья внука они наняли целую армию мейстеров, целителей и знахарок, а когда и этого показалось мало — ведь на второй луне жизни Корвин всё еще боролся за каждый вдох — они дошли до того, что выписали лекарей из Браавоса. Именно тогда, с помощью браавосийцев, состояние Корвина начало медленно, но верно улучшаться. Они определили, что он родился со слабыми легкими. Теперь Лейна могла уже почти шутя заявлять, что скоро придет время взять Корвина с собой на Вхагар. — Скоро он станет грозой тренировочного двора, — утешила ее Рейнис с легкой улыбкой. Лейна забавно сморщила нос — жест, который она всегда делала, когда ей что-то не нравилось. — Не напоминай мне. Дейрон уже прожужжал мне все уши тем, что обучит Корвина владеть топором. Как будто он какой-то железнорожденный, — с пренебрежением сказала Лейна, и губы Рейнис дрогнули в усмешке. — Твой муж питает слабость к топорам, — заметила Рейнис с иронией. — Я остаюсь при своем мнении, — бросила Лейна, закатив глаза, прежде чем снова взглянуть на сына. Ее лицо приняло сложное выражение. Рейнис слишком хорошо знала этот взгляд. С тех пор как браавосийские лекари заявили, что Корвин сможет прожить достойную жизнь, но вряд ли станет воином из-за слабого телосложения, в семье воцарилось подспудное напряжение. Дейрон отверг этот вердикт, и Корлис молчаливо одобрил это отрицание, заявляя, что Корвин уже превзошел все ожидания. «Что это, если не еще один вызов, который нужно преодолеть?» Рейнис и сама верила в это — Корвин выжил там, где не справлялись многие другие младенцы, — но она знала, что Лейна всё еще… Рейнис положила руку на плечо дочери, подбадривающе сжав его. Лейна встретилась с ней взглядом и через мгновение благодарно улыбнулась. Они провели этот последний вечер вместе, обсуждая важные дела, хотя большая часть разговора была праздной. Лейна немного завидовала предстоящему путешествию Рейнис и Корлиса. Некоторое время спустя, когда Венолла, няня Корвина, унесла внука в колыбель, Рейнис удалилась к себе, оставив Лейну дожидаться Дейрона, который был занят делами с купцами в Пряном городе. На следующий день… — Сюда, Мелеис, — произнесла Рейнис на высоком валирийском. Холодный ветер резко хлестал по лицу, пока она пристально вглядывалась в одинокий, скалистый и бесплодный остров у берегов Андалоса, до которого была примерно лига пути. Мелеис издала негромкий клекот в знак понимания; алая драконица начала снижаться к острову, у берегов которого она уже видела пришвартованный корабль — «Морской Змей». Рейнис взглянула на солнце, стоявшее высоко в зените. Расстояние от Дрифтмарка до этого безымянного островка составляло не более ста лиг — дня три-четыре пути под парусом. «А на спине дракона я добралась сюда меньше чем за четверть дня», — подумала она. Она покинула Дрифтмарк сразу после рассвета, и сейчас было около полудня. «Если Мелеис сохранит такой темп, мы доберемся до Эйгона в мгновение ока». Путь от Дрифтмарка до этого Филлориса был сопоставим с расстоянием от Королевской Гавани до Винтерфелла — путешествие, которое на драконе занимало два дня. Однако лететь приходилось вдоль побережья в целях безопасности, на случай если Мелеис потребуются долгие привалы и кормежка. Мелеис плавно скользнула вниз и приземлилась у небольшого лагеря на южном берегу. Рейнис сразу узнала синий веларионский шатер среди палаток. Драконица приземлилась со своим обычным изяществом. Спускаясь по крылу Мелеис, Рейнис увидела Корлиса, идущего ей навстречу в сопровождении троих гвардейцев Высокого Прилива. Она погладила чешую на шее Мелеис, после чего направилась к мужу, на ходу стягивая кожаные перчатки. — Жена, — с улыбкой произнес Корлис. Он подошел к ней (стража остановилась поодаль) и поцеловал в щеку, когда она слегка наклонилась к нему. — Корлис, — отозвалась Рейнис, глядя на роскошный шатер. Он был здесь всего день… Она лишь вопросительно приподняла бровь. Корлис просто пожал плечами. — Пройдет по меньшей мере день и ночь, прежде чем у нас будет возможность снова отдохнуть, — ответил он, беря ее за руку и ведя к шатру. Он наклонился к ней чуть ближе и добавил: — И еще кое-что. Рейнис поджала губы, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица. Спустя пару мгновений она ответила: — Посмотрим. Несколько часов спустя… Они ужинали вдвоем, проснувшись после дневного отдыха. Рейнис молча наблюдала, как Корлис ест с тем самым выражением лица, которое она слишком хорошо знала. — У тебя такой вид, будто ты идешь на собственную казнь, — спокойно заметила она, прежде чем отхлебнуть разбавленного розового вина. Корлис едва не поперхнулся куском ягнятины. Ему пришлось откашляться, прежде чем он прочистил горло изрядным глотком вина. — Скорее уж «прыгаю навстречу смерти», — ответил Корлис с легкой гримасой. Рейнис слегка закатила глаза. — Ты всё еще можешь отказаться, Корлис. Судя по тому, как напряглось его лицо, это предложение ему не понравилось. — И оставить тебя одну в этой проклятой миссии? Особенно после всего, что мы слышим из-за Узкого моря о твоем кузене? — Корлис прищурился. Всего несколько дней назад из-за моря пришли тревожные вести. Говорили, будто Эйгон сотворил какое-то темное колдовство, которое едва не испепелило весь Мир, и заставил город выплатить ему огромную дань. Якобы весь город был накрыт полем синего пламени — история настолько фантастическая, что никто в нее не поверил. И всё же пентошийские купцы, бывшие в портах, клялись именами своих матерей, отцов и богов, и в их словах было трудно уличить ложь. Это заставило Корлиса насторожиться, особенно учитывая его опыт в Асшае — месте, о котором он не любил рассказывать подробно, ограничиваясь лишь хвастливыми замечаниями о том, что он там бывал. Это, в сочетании с сокрушительными победами, которые Эйгон одержал за последний год, и донесениями Деймиона и Веймонда, убедило ее мужа в одном: тот Эйгон, которого они знали, мог исчезнуть, особенно если в слухах о магии есть хоть доля правды. — Нет, — продолжил Корлис. — Я был бы недостоин называть тебя женой, если бы отпустил тебя одну. — Он тяжело нахмурился, и его лицо помрачнело. — Достаточно и того, что у того глупца хватило наглости предложить отправить тебя и одного из наших детей. Это было напоминание о гневе, который ее муж проявил, получив «просьбу» от Визериса. Рейнис не стала напоминать Корлису, что не стоит оскорблять короля. Потому что она была с ним согласна. Утешительное обещание того, что внучка (вероятно, от Лейны) выйдет замуж за наследника Рейниры, мало помогло склонить их к этой миссии. Главной причиной, по которой она согласилась, было знание: Деймону нельзя доверять столь деликатное дело. Она поддерживала действия Визериса, направленные на то, чтобы снова привязать Эйгона и тетю Гейль к их королевству после его глупого поступка с лишением их наследства (и, конечно, его глупости в требовании того, что ему не принадлежало). — Еще не поздно отправиться кораблем, Корлис, — сказала Рейнис после недолгого молчания, понимая, что это его успокоит. Хотя Визерис умолял их держать миссию в секрете (именно поэтому они избегали вестеросских земель), она знала, что королю не на что будет жаловаться, если они отправятся с флотом. Они могли бы вернуться в Дрифтмарк, взять флот и доплыть до Тарта, а затем пройти через Ступени под прикрытием Мелеис. Хотя на Ступенях снова стало неспокойно, у них было преимущество в кораблях и, конечно, дракон. — Нет, — покачал головой Корлис. — Пройдут луны, прежде чем мы закончим исправлять очередную проблему Визериса. — Он встретился с ней взглядом и слегка улыбнулся — в этой улыбке сквозила тень гримасы, что немного ее позабавило. — Мы полетим на твоей Мелеис и вернемся еще до конца недели. Они планировали пересечь равнины Пентоса и двигаться вдоль побережья к острову в Мирском море, который Корлис уже обезопасил с помощью нескольких десятков кораблей, доставив туда припасы и овец. Там они собирались отдохнуть день и ночь, прежде чем лететь прямым курсом на Филлорис. Рейнис с оттенком иронии улыбнулась мужу и кивнула. — Мне повезло иметь такого храброго супруга, — произнесла она с напускной серьезностью. Корлис бросил на нее мимолетный сердитый взгляд, фыркнул и принялся за еду. — Поосторожнее, женщина, — сказал он тоном, в котором не было ни капли злости. — Мореплавание у меня в крови. И неважно, на воде это или в небесах, — добавил он с легкой ухмылкой, прежде чем откусить кусок сочной ягнятины. Губы Рейнис дрогнули в улыбке; она покачала головой, и вскоре они продолжили трапезу в уютном молчании. Два дня спустя… Путь над Спорными землями проходил по большей части спокойно, хотя временами Корлис пускался в рассказы об этих неспокойных краях. Когда-то, по словам Корлиса, эти земли были лучшими виноградниками во всем Известном мире. Теплый климат, обилие дождей и солнца позволяли выращивать здесь любые сорта винограда и фруктов во времена Фригольда. Корлис упомянул даже, что в архивах Дрифтмарка сохранились записи о том, что четыре столетия назад у одного из его предков здесь было поместье с виноградниками. Говорили, объяснял Корлис, что это была одна из главных причин, почему Валирия стремилась колонизировать земли к западу от Земель Лета, и почему три Вольных города возникли в точках, в центре которых оказались Спорные земли. Большую часть пути Рейнис провела, изучая ландшафт внизу. Она понимала, о чем говорил Корлис, но видела и шрамы войн, которые здесь велись. Повсюду виднелись лоскуты иссохших пастбищ, тянувшихся на многие лиги, которые лишь изредка прерывались селениями, деревнями и поместьями — в некоторых из них всё еще делали вино. Когда вдали показалось крупное поселение на побережье, их внезапно встревожил дракон, поднявшийся из города и направившийся прямо к ним. — Рейнис… — в голосе Корлиса прозвучала явная нотка предостережения. — Я знаю, — ответила она, готовясь к любому развитию событий. Вскоре Мисарагорн приблизился настолько, что она смогла разглядеть стальную броню на его брюхе, шее и частях головы. Корлис уже передавал ей сведения от своих шпионов о том, что Эйгон создал доспехи для дракона, но увидеть это своими глазами было совсем иным делом. «Сколько же весит эта махина?» — задалась она вопросом. Когда Мисарагорн подлетел ближе, явно не выказывая агрессии — он сделал крен в сторону, а затем вернулся, подавая понятный ей знак, — Рейнис расслабилась и направила Мелеис навстречу. В обычное время было бы немыслимо предположить, что Эйгон — кузен, которого она любила больше всех, за чьим взрослением и свадьбой наблюдала, — может представлять опасность. Но она знала, как сильно меняются люди. Видит бог, в Королевской Гавани она нагляделась на это вдоволь. Когда Мелеис и Мисарагорн поравнялись, издавая низкое рычание и трели, она смогла в полной мере оценить размеры Мисарагорна. Сказать, что она была удивлена — значит не сказать ничего. Мисарагорн вырос невероятно. Будучи едва тридцати лет от роду, он был крупнее Мелеис, пусть и ненамного — а ведь алая драконица была старше него более чем на двадцать лет. Рейнис засомневалась, есть ли вообще разница в размерах между Мисарагорном и Караксесом, который был лишь на несколько лет моложе Мелеис. Она знала лишь нескольких драконов с подобной скоростью роста. Только Балерион Черный Ужас и Вермитор могли сравниться с ним в темпах, подумала она. Драконьи смотрители предсказывали, что Вермитор через тридцать-сорок лет достигнет пяти шестых размера Вхагар, если продолжит так расти. А к тому времени, как он сравняется с ней по возрасту (Вхагар было уже более ста пятидесяти лет), Вермитор имел все шансы догнать самого Балериона. И она в это верила. Глядя на Мисарагорна, она понимала: этот дракон тоже может достичь таких высот. Затем её взгляд переключился на Эйгона, кузена, которого она не видела десятилетие. Когда драконы сблизились, она разглядела его яснее и снова была поражена видом его поношенных, бывалых доспехов. Эйгон прервал ход её мыслей, подав знак рукой вниз, указывая, что им следует следовать за ним. Мгновением позже Мисарагорн без промедления нырнул к земле. Её глаза расширились от того, как плавно дракон реагировал на безмолвные команды Эйгона. — Следуй за ними, Мелеис, — приказала Рейнис своей драконице, наклоняясь вперед в седле. Поселение оказалось на удивление большим, с довольно высокими для городка стенами. В небольшом порту стояли корабли, некоторые из которых она узнала — на них когда-то отплывали Эйгон и тетя Гейль. По мере приближения Мисарагорн направился к северной окраине города внутри стен, где располагалось просторное открытое пространство, окруженное внутренней стеной с несколькими зданиями. Рейнис направила Мелеис на посадку туда же. Приземление Мелеис было грациозным, куда более мягким, чем у Мисарагорна. Корлис первым отстегнул ремни седла, подал ей руку и помог спуститься по крылу. Мелеис издала низкое рычание, опустив голову к земле — не предупреждение, скорее настороженность. Рейнис это понимала. — Тише, Мелеис… тише, — прошептала она, почесывая драконицу за шеей. Это подействовало: рык сменился едва слышным ворчанием. Рейнис взглянула на Мисарагорна. Тот молчал, пока Эйгон спускался на землю, но внимательно следил за гостями своими зелеными змеиными глазами. Драконы хорошо знали друг друга, и Рейнис всё еще питала симпатию к «младшему». Но она понимала, что Мелеис чувствует себя неуютно рядом с драконом, который десять лет назад был намного меньше её. Эйгон направился к ним, сопровождаемый слугой с серебряным подносом. Корлис взял Рейнис под локоть, и они двинулись ему навстречу. «Он действительно изменился», — отметила про себя Рейнис. Дело было не в отсутствующем глазе и шрамах, которые так живо описывали Веймонд и Деймион, и не в потере изумрудного глаза тети Алиссы, от которого когда-то млели все служанки. Нет, дело было во всём остальном. В его походке — уверенной, почти королевской. В его бесстрастном взгляде единственного глаза, которым он, как она чувствовала, оценивал их обоих… Она гадала, как он его потерял на самом деле. Об Эйгоне уже слагали легенды… — Он стал опасен… — вполголоса проговорил Корлис, и Рейнис не могла не согласиться. В чем-то он напоминал ей Деймона. На полпути Эйгон остановился, ожидая их. Когда они подошли, на его лице, скрытом ухоженной бородой, появилась едва заметная улыбка. — Принцесса Рейнис, — Эйгон почтительно склонил голову, прежде чем повернуться к Корлису. — И лорд Веларион. Добро пожаловать, хотя должен признать, ваш приезд стал сюрпризом. — Он жестом велел слуге поднести поднос, продолжая изучать их своим оценивающим взглядом. В нем было что-то иное… само его присутствие ощущалось иначе. — Разумеется, сюрприз не из неприятных. Рад видеть вас обоих. Слова были произнесены без особого тепла, скорее из вежливости, чем из искренней привязанности. Это напомнило ей тон, которым Эйгон разговаривал с дядей Бейлоном, когда занимал оборонительную позицию перед теми, кому не стоило доверять. «Может, мне просто кажется… может, он не так уж сильно изменился…» — Принц Эйгон, — отозвался Корлис с поклоном, взял кусок хлеба, обмакнул его в соль и съел. — Приятно видеть тебя, кузен. Прошло много времени, — сказала Рейнис, внимательно глядя на него. Она тоже совершила обряд хлеба-соли. — Да, много… кузина, — ответил Эйгон с едва уловимой усмешкой. — Прошу… — Он развернулся и указал на одно из зданий, самое крупное. — Боюсь, я не могу предложить вам те удобства, к которым вы привыкли, но придется довольствоваться этим. Корлис негромко хмыкнул. — Нас всё устроит, — сказал он, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Сможешь ли ты накормить Мелеис, кузен? — спросила Рейнис. — Да. — Эйгон повернулся к слуге. — Приведите несколько волов. Слуга поклонился и поспешно удалился. Эйгон посмотрел на Рейнис, затем нахмурился, глядя на её драконицу. — Здесь нет драконьих смотрителей, — констатировал он и снова встретился с ней взглядом. — Мелеис справится без них? Рейнис в ответ на вопрос лишь приподняла бровь. — Не так много времени прошло, чтобы ты успел забыть, кто именно обучал тебя обращению с Мисарагорном. В том, как он посмотрел на нее своим единственным глазом, промелькнула искра прежнего Эйгона. Рейнис слегка улыбнулась. — С ней всё будет в порядке. Просто не подпускай своих слуг слишком близко. Эйгон склонил голову. — Очень хорошо, — произнес он, жестом приглашая их следовать за собой. Вскоре, после того как Эйгон переговорил с глазу на глаз с каким-то рыцарем, они вошли внутрь здания. Слуга принес бокалы с белым вином — напитком, который показался ей знакомым. Это было лисенийское вино, редкий сорт, чей вкус она помнила; взглянув на Корлиса, она поняла, что и он его узнал. Не так давно им стало известно, что Эйгон приложил руку к восстанию в Лисе. Судя по имевшимся сведениям, он поддерживал Джоханну более десяти лет и через нее раздул пламя мятежа, позволившего городу сбросить оковы. Работорговый залив, ставший ныне Заливом Свободы, Лис, а теперь и победа над Миром — источник всех потрясений в Эссосе, часть из которых привела к тому, что Тирош подпал под влияние Железного трона… Эйгон добился многого в этой войне. И если верить слухам, он вырезал столько знатных семей, сколько не гибло со времен Рока и последовавшего за ним столетия, когда дотракийцы прорубали себе путь через Эссос. А еще поговаривали, что он колдун… — Ты изменился, кузен, — не удержалась от замечания Рейнис, вертя в руках бокал с вином и внимательно изучая его. Ощущение перемен в нем не покидало её. Здесь, рядом с ним, оно стало еще острее. Это не вызывало у нее тревоги, но и спокойствия она не чувствовала. — Война часто меняет людей, кузина, — последовал спокойный ответ. На его бдительном и бесстрастном лице почти ничего не дрогнуло. Эйгон перевел взгляд на Корлиса. — Лорду Корлису это должно быть хорошо известно. — Хм, — отозвался Корлис, откидываясь на спинку стула и слегка хмурясь. — Верно. И всё же, хотя твои слова правдивы, война, которую вел ты, была иной. «Я сражался с пиратами и наемниками… ты же вел войну почти что завоевательную. Со всем, что из этого вытекает», — поняла Рейнис подтекст его слов. Эйгон улыбнулся, хотя это больше походило на гримасу. — Да. Иная война, оставившая, полагаю, больше шрамов, чем видно глазу, — он указал жестом на свое лицо. — Остается лишь надеяться, что я исцелил больше ран, чем нанес. Рейнис пригубила вино, прежде чем ответить. — Учитывая, что ты покончил с худшими из работорговцев, вернув рабам их свободу и достоинство, я верю, что так оно и есть, — сказала она с легкой улыбкой. Ей не хотелось сейчас обсуждать его шрам — время для этого и других личных тем придет позже, когда они закончат с делами. — Так считаю я, и так считает большинство людей в Вестеросе. — Её улыбка стала дразнящей. — У простолюдинов уже полно всяких песен и имен для тебя. — Ну еще бы, — с ноткой досады выдохнул Эйгон, и это стало первым признаком живых эмоций на его лице. — А как иначе, чего еще ждать герою, который разбивает цепи и сокрушает великое зло? — подхватил Корлис. В его голосе слышалась улыбка, в которой Рейнис уловила и толику зависти. — Право слово, это даже утомительно. Даже твои братья изрядно устали слушать бесконечные песни о твоих добродетелях и триумфах, о Погибель Рабовладельцев. При этих словах Эйгон улыбнулся уже шире, а затем фыркнул. — Пожалуй, мне стоит надавить на города Залива Свободы, чтобы они закрыли свои порты для вестеросских кораблей. Корлис усмехнулся. — Неужели так боишься, что они вдохновятся примером? — До смерти боюсь. Не думаю, что смогу отговорить их, если они решат последовать за мной. Мне и так пришлось смириться со многим. Единственное, от чего мне удалось их отвратить — так это от возведения статуй с моим ликом. Вы не поверите, как тяжело это было. Эйгон поморщился, и Рейнис не удержалась от совсем не ледиподобного смешка. — В самом деле? — спросила она, искренне заинтересовавшись. Веймонд и Деймион упоминали, что бывшие рабы относятся к её кузену почти с фанатизмом. Они не вдавались в подробности (да Рейнис и не настаивала, зная о клятве, которую Визерис взял с её деверя и племянника), но этой информации хватало, чтобы понять: пожелай Эйгон стать королем Астапора, он сделал бы это без труда. — В самом деле, — подтвердил Эйгон кивком. — Но я рад, что они вняли моим просьбам. Было бы незаслуженно стоять на таком пьедестале. Их благодарности и дружбы более чем достаточно. Корлис издал неопределенный звук. — Странное понятие, — произнес он с интонацией, которую она не смогла разгадать. — Возможно, — ответил Эйгон с едва заметной в бороде улыбкой. Затем он слегка подался вперед. — При всём моем желании обмениваться историями с теми немногими людьми из Вестероса, к кому я всё еще питаю большую симпатию, я не верю, что вы здесь ради праздной беседы. — Верно, — серьезным тоном произнес Корлис и взглянул на Рейнис. Она кивнула мужу, и Корлис извлек из внутреннего кармана письмо. — Твой брат отправил нас для переговоров с тобой, — объяснила Рейнис, внимательно наблюдая за реакцией кузена. Визерису пришлось долго объясняться, почему он просит именно её выступить посредником. Ведь до этого он уже посылал лорда Селтигара и её деверя. Когда Визерис наконец признался ей и Корлису в том, что он натворил, она не могла поверить своим ушам. Да, разумеется, Визерис имел законное право требовать и угрожать Эйгону подобным образом, но всё же… Эйгона не было в Семи Королевствах. И он был лишен наследства. Кроме того, он был, по сути, завоевателем, подобных которому мир не видел со времен самого Эйгона Завоевателя. И что еще важнее — его больше не связывали с Королевствами никакие узы. Фактически Визерис полностью утратил контроль над Эйгоном и его родом. А ведь все они были драконьими всадниками. У него не осталось рычагов давления на младшего брата, и ему следовало осознать это и действовать соответственно. Ему следовало усвоить этот урок еще у ног Джейхейриса. Ведь начало правления Старого Короля было временем раздоров и тонкого маневрирования: ему пришлось уступить Драконий Камень своей сестре Рейне и дочерям старшего брата. Он понимал мудрость сохранения сердечных отношений с теми, кто мог создать ему значительные проблемы или даже стать угрозой — так, как могла бы стать Эйрея, будь их отношения враждебными. Честно говоря, Рейнис была удивлена тем, как Визерис повел себя с Эйгоном. Прямой конфликт был не в его натуре. Единственная причина, по которой он мог так поступить — это чьи-то советы. Вероятно, Малого совета, члены которого совершенно не понимали природу их Дома. По крайней мере, теперь он пытался загладить вину, признав то, что должен был признать с самого начала. — Любопытно, — только и сказал Эйгон, откидываясь на спинку стула. Теперь его взгляд был прикован к документу, который Корлис положил на стол. Затем Эйгон поднял глаза на Корлиса, а после — на Рейнис. — Только для переговоров? — Эйгон слегка наклонил голову с тонкой улыбкой. — В прошлый раз, когда он прислал людей договориться со мной, всё закончилось наказанием, на которое у него нет прав, и требованиями, которые он не смеет предъявлять. — Его улыбка стала шире, а в глазах блеснул холод. — Кузен Визерис признает свою неправоту, — ответила Рейнис. Эйгон задумчиво хмыкнул. — По крайней мере, на это его способностей хватило, — в его голосе промелькнуло недовольство. Он слегка пошевелил пальцами и продолжил: — Мой ответ был ясен. Я не признаю его претензий или власти надо мной или Эламаэрисом. — Эйгон подался вперед, переводя взгляд единственного глаза с одного гостя на другого. — Он принял это? Или мне стоит ожидать, что в мою сторону приползет какой-нибудь особенно гадкий красный червь? Рейнис почувствовала смятение от неприкрытого цинизма этого комментария. — Ты стал циничен, — заметил Корлис, глядя на Эйгона критически. — Невероятно циничен, если полагаешь, что твой брат пойдет на столь подлый шаг. Рейнис поспешила вмешаться, бросив взгляд на мужа и снова обратившись к Эйгону: — Визерис признал, что только ты и твой род имеете права на Эламаэрис. Он поддерживает это. И он готов пойти на уступки. На великие уступки. Эйгон лишь посмотрел на нее с холодным сомнением. Она решила пока оставить эту тему и спросила: — И неужели в твоих глазах это было бы так плохо? Если бы два сына Бейлона воссоединились? — Рейнис задала этот вопрос осторожно. Эйгон долго молчал, не сводя с нее глаз, лишь тихо хмыкнул. Затем он медленно провел пальцем по краю бокала и посмотрел на Корлиса. — Он — Король, лорд Корлис, — отрезал он, словно это объясняло всё касательно его цинизма. — И еще он твой брат, — повторила Рейнис. — Я никогда этого не отрицал. И не собираюсь. Они — моя кровь. Мои братья. Я желаю им всяческих удач и не хочу причинить им зла больше, чем тебе, кузина. Но король Визерис — прежде всего Король. — Кожа вокруг глаза Эйгона слегка напряглась. — А значит, он принимает решения, которые считает благом для Государства. Даже если это решения о его семье. Обо мне — как о занозе, которую, по его мнению, нужно вытащить. Так или иначе. Он улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его взгляда. Эйгон потянулся к столу и взял запечатанный документ. — Что ж, по крайней мере, он понял, что Эламаэрис никогда не был его делом. И что же это за уступки, которые столь велики? — спросил он, не отрывая взгляда от письма. — Он не сказал нам, — призналась Рейнис. Эйгон поднял на нее глаза. Визерис говорил им только об Эламаэрисе. Она продолжила: — Он лишь сказал, что ты поймешь, и что он будет ждать твоего ответа. Эйгон прищурился, мгновение смотрел на письмо, а затем откинулся на стуле и сломал печать. Рейнис обменялась взглядами с Корлисом; она видела, что муж находит ситуацию по-своему захватывающей. Отношения между сыновьями Бейлона, очевидно, дали глубокую трещину. Настолько глубокую, что Эйгон всерьез допускал возможность того, что Визерис и Деймон пойдут на братоубийство! Рейнис снова перевела взгляд на Эйгона, который сосредоточенно читал документ. Они с Корлисом сидели в ожидании. Она внимательно следила за его лицом, но к её удивлению, оно оставалось маской. Когда он закончил, то отложил письмо в сторону. — И каков твой ответ, принц Эйгон? — нарушил тишину Корлис. Эйгон слабо улыбнулся, отвел взгляд и уставился в пустоту. Рейнис знала этот взгляд. Так он выглядел в юности, когда обдумывал какую-то сложную задачу. Чаще всего она видела его таким после экспериментов с горнами и составами, когда перед ним лежал фолиант или чертеж. — Как дела в Королевской Гавани? — внезапно спросил Эйгон, удивив их обоих резким блеском в глазу. Рейнис и Корлис переглянулись. — Как и всегда, — ответил Корлис. — Но…? — подтолкнул Эйгон. Рейнис страшно хотелось узнать, что же написал Визерис. — Всё как обычно, и всё же… по-другому, — добавила она к словам мужа. — Без сомнения, всё крутится вокруг того, кто взойдет на трон? — спокойно спросил Эйгон, снова беря бокал. Рейнис лишь тонко улыбнулась в ответ. — Хм. Судя по вашему молчанию, дела принимают скверный оборот, — констатировал Эйгон и залпом осушил бокал. — Твой брат написал о ситуации в столице? — Корлис задал вопрос, который вертелся на языке и у Рейнис. Если Визерис действительно написал об этом… она была бы поражена. Обычно Визерис предпочитал игнорировать проблемы: для него то, что было вне поля зрения или слуха, попросту не существовало. И даже при этом он поддавался желаниям своей королевы из Хайтауэров, дойдя до того, что позволил своему пятилетнему сыну заявить права на взрослого дракона! В пять именин! Это было неслыханно… и глубоко тревожно по многим причинам. Хайтауэры были настолько амбициозны, что подвергали ребенка опасности, а Визерису не хватало духу сопротивляться. Каждый раз, когда она навещала Корлиса в столице и видела этих детей, ей казалось, что они во многом обделены. А Деймон намеренно провоцировал Хайтауэров, лишь раздувая пламя розни через страх. — Нет, об этом он не писал, — ответил Эйгон, возвращая её к реальности. — Однако он упомянул возможность отдать Эймонда на воспитание мне и, потенциально, обручить его с одной из моих дочерей. Рейнис изумленно подняла брови. — Он попросил тебя взять на воспитание своего второго сына? — Корлис был настроен скептически, и Рейнис понимала почему. Алисента Хайтауэр никогда на это не согласится. Или, вернее, Отто Хайтауэр этого не допустит. — Не совсем попросил. Лишь упомянул такую возможность. Мы обсудим это подробнее, когда я прибуду в Королевскую Гавань, — Эйгон слегка вздохнул. — Значит, ты принял его условия, — констатировал Корлис. Рейнис видела, как мужу не терпится узнать, что еще предложил Визерис. Эйгон явно заметил это любопытство, взглянув на Корлиса с усмешкой. — Принял, — кивнул Эйгон и снова откинулся на спинку стула с легкой гримасой. — Однако мой приезд займет время. Скорее всего, я прибуду не раньше, чем за неделю или две до свадьбы Рейниры и Бейлона. Это было… почти через год. — Он не будет этому рад, — заметила Рейнис, и Эйгон усмехнулся. — К несчастью, у меня есть множество обязательств перед моим народом и теми людьми, которых я освободил. Уверена, вы заметили, что этот город переполнен. Она видела, что в городе живут многие тысячи людей. Их нужно было кормить, доставляя зерно и прочее продовольствие через порт. — Да, — кивнул Корлис, пристально глядя на Эйгона. — Я был удивлен, увидев столь развитое место. Не припоминаю, чтобы здесь раньше было нечто подобное. — Раньше это было просто крупное поместье, по сути. То, что вы видите — результат нашего строительства. Или, вернее, того, что построили в основном лисенийцы при поддержке моих людей, — ответил Эйгон. Рейнис увидела, как брови Корлиса поползли вверх, прежде чем он прищурился. — Включая стены? — Включая стены, — подтвердил Эйгон, и по тому, как в его глазу заблестело веселье, она поняла, что он окончательно расслабился. — Если вы хотите знать «как», я отвечу прямо. Жидкий камень — тот же метод, что я использовал в Коринфе. Ну и, конечно, избыток рабочей силы: как освобожденных рабов, так и людей из Лиса, которые также поставили большую часть необходимых мне ресурсов. — Я тоже буду прям. Меня интересует этот жидкий камень, — сказал Корлис, ставя бокал на стол. При этих словах Эйгон улыбнулся — шире, чем когда-либо за весь сегодняшний день. — Я-то думал, вас больше интересуют другие вещи… например, Эламаэрис… или Закатное море. — О, несомненно, — ответил Корлис с медленно растущей ухмылкой, которая не была ни дружелюбной, ни враждебной. — Но это разговор для ужина, не беспокойтесь. Среди прочего. Вы задолжали мне немало историй. Эйгон негромко рассмеялся; было видно, что он наслаждается моментом. Он перевел свой единственный глаз на Рейнис. — Кузина… Надеюсь, ты сумеешь унять гордыню своего мужа, когда я поведаю ему истории, что померкнут на фоне его собственных. — Пф! И не надейся! — проворчал Корлис в ответ на подначку кузена. — Ты, может, и совершил нечто великое с этим Эламаэрисом, и в делах против работорговцев преуспел, но твои достижения — как яркие вспышки, что сгорают мгновенно. Мои же… Мои… Я видел такое, от чего стынет кровь, и такие чудеса, что не описать словами. Я дошел до края мира и вернулся целым… Друг мой, твои заслуги велики, но мои — это вспышки, сияющие целую эпоху. Эйгон подался вперед и начал отвечать Корлису, рассказывая о том, что видел и чего добился сам. На его лице расцветала улыбка, которая находила зеркальное отражение на лице Корлиса. Рейнис не могла сдержать ответной улыбки, глядя, как эти двое в шутку подкалывают и обесценивают подвиги друг друга. Она слишком хорошо помнила, как часто Эйгон в юности расспрашивал о местах, где побывал Корлис, и знала, что в нем всегда была часть, роднящая его с её мужем. «По крайней мере, это никогда его не покидало. Да… Эйгон изменился… но он всё тот же». И Рейнис была этому искренне рада. Ей было бы невыносимо потерять своего любимого кузена.