The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 114 года от З.Э. — Узкое море… Эйгон откинулся на спинку стула. В глубоком зеленом сиянии свечи он читал фолиант за авторством валирийца по имени Элларес, который писал о Ни Саре в те времена, когда тот правил «двумя притоками Матери Ройны, реками Нойной и Айной», включая два крупнейших города — Ни Сар и Ар Ной. Это было захватывающее чтение — одно из немногих сокровищ, найденных им и его учеными среди пяти тысяч книг, выплаченных Миром в качестве контрибуции. Эйгон был почти уверен, что мирийцы вряд ли хотели отдавать ему что-то по-настоящему ценное: большая часть присланного состояла из талмудов по бухгалтерскому учету и налогам, а также переписанных историй о завоеваниях и порабощениях народов за всю историю Валирии. Он также остро подметил, что они старательно избегали давать ему что-либо о магии… что было понятно. Мелочно, но понятно. В любом случае, этот фолиант давал глубокое представление о ройнарах той эпохи, когда Волантис был лишь маленькой колонией. Судя по всему, экземпляр Эйгона — а ни одна книга не могла пережить столько тысяч лет, если только она не была магической — мог быть верной копией подлинного отчета о Ни Саре и Ар Ное. У ройнаров в тот век было немало уникальных культурных особенностей. Оригинальный автор ярко описывал Ар Ной с его зданиями из зеленого мрамора, где «каналы служили венами». Жители города приносили в дар жемчуг на праздник весны — обычай, который автор, похоже, недолюбливал. Он писал, что другие ройнары благодарили Матерь Ройну «урожаем, взращенным с заботой», в то время как жители Ар Ноя не следовали примеру других, «лучших» ройнаров. Это служило оправданием того, почему Ни Сар должен был подчинить себе Ар Ной. В книге было множество подобных описаний и анализов, где автор тонко принижал жителей Ар Ноя за их инаковость. Это немного забавляло Эйгона. Люди везде одинаковы, они… Эйгон услышал звуки, доносящиеся от стеклянной свечи — звуки, по которым он понял, что Гейль, скорее всего, достает свечу из свинцового ящика. Он поднял взгляд от книги и стал ждать, когда она заговорит. Но затем он услышал всхлипы. Эйгон слегка прищурился, закрывая фолиант. Услышав новые всхлипывания, он понял: это почти наверняка ребенок… одна из его дочерей. Эйгон хотел было заговорить первым, но решил подождать, чтобы не напугать девочку. Вскоре послышался стук дерева о дерево — кто-то устанавливал стеклянную свечу вертикально. Наконец… «Отец?» — позвал детский голос. Он узнал его, хотя в нем отчетливо сквозила уязвимость и неуверенность. — Брианни? — обеспокоенно нахмурившись, спросил Эйгон. — Ты в порядке? Что-то случилось? — он отложил книгу в сторону, полностью сосредоточившись на стеклянной свече. Он должен был поговорить с семьей сегодня, хотя ожидал, что первым услышит голос Гейль, которая расскажет о прошедшем дне, а уже потом он побеседует с детьми. Тем более что день обещал быть знаменательным. Две девочки должны были совершить свой первый полет. Самые юные всадницы в истории их семьи — титул, который обеим очень нравился. Эйгону было немного больно оттого, что он не мог лично видеть первый полет своих дочерей. Девочкам пообещали, что они полетят раньше своих братьев, если будут вести себя хорошо и делать всё, что велит Гейль. Своей активностью они доводили мать до исступления, но со всем справились блестяще и с пугающей решимостью. Эйгон был удивлен — дети обычно не самые сосредоточенные существа, если только речь не идет о драконах… Так что они совершили свои первые полеты в возрасте девяти именин. Она снова всхлипнула. — Я в порядке, отец, — сказала Брианни, хотя её голос дрожал. — Я скучаю по тебе, папа. Очень скучаю, — она заплакала, и Эйгон невольно потянулся к свече, словно пытаясь обнять её через пространство. Тревога нарастала. Неужели что-то случилось во время полета? Или он вовсе не состоялся? Эх… стоило настоять на своем и отложить полеты до его возвращения. — Я тоже скучаю по тебе, моя милая дочь, правда скучаю. Но скажи мне, Брианни, что тебя так расстроило? Ты бы не плакала, если бы всё было хорошо. — Я была так счастлива, отец! И Лисия тоже! У нас всё получалось так здорово, мы были быстрее и сильнее Тирии и Рейны! С Лисией всё было хорошо! Даже лучше чем хорошо! Она была так рада, она хотела большего, и она это сделала! Мы сделали это, отец! Это так несправедливо! — Брианни выпалила всё это на одном дыхании, быстро и эмоционально. Эйгон заметил, как уязвимость в её голосе сменилась негодованием. Он слегка склонил голову. С облегчением и раздражением одновременно. Конечно, Брианни не могла просто следовать правилам. В этой девочке всегда жила безрассудность. — Брианни… — она продолжала говорить, не слыша его. Эйгон поджал губы и повторил громче: — Брианни. На этот раз в его голосе прозвучали строгость и предупреждение, и она замолчала. — Да, отец? — её тон стал тише; она поняла, что виновата. Эйгон мысленно вздохнул и собрался с духом. — Итак, если я правильно понял: твоя мать взяла тебя и твою сестру в ваш первый полет… — …и Касторис с Полэрисом тоже там были, — перебила Брианни. Бровь Эйгона дернулась от этой привычки, но на этот раз он пропустил это мимо ушей. — …и дала вам строгие указания не делать ничего сверх того, что вы обещали, верно? — Да, но… — Никаких «но», — отрезал Эйгон. Он услышал жалкий, тихий всхлип и тут же смягчил тон. — Возможно, прошло много времени с нашей последней встречи, Брианни, но помнишь ли ты, что я всегда говорил тебе о данных обещаниях? Он не стал бы винить её, если бы она забыла. Когда он видел её в последний раз, ей было всего семь. Его не было рядом почти треть её жизни — а первые годы дети почти не помнят. Для неё он был скорее голосом из стеклянной свечи, чем живым человеком. — Не нарушать обещаний, — тихо ответила Брианни. Эйгон был приятно удивлен тем, что она помнит. — Верно, моя милая девочка. Однако я понимаю, почему ты нарушила слово, — он мягко улыбнулся. — Это было великолепное чувство, не так ли? Полет? Словно ты всегда была рождена для этого? — Да! — в её голосе послышалось удивление, и Эйгон понимающе улыбнулся свече. — И я чувствовала Лисию так ясно! Она знала, чего я хочу, мне даже не нужно было ничего говорить! — Я очень рад за тебя. Когда мы связываем свою жизнь с драконами, Брианни, они становятся нашей семьей, понимаешь? — осторожно сказал Эйгон. Брианни было девять лет, и он не был уверен, готова ли она к глубоким разговорам о природе их магической связи. Со старшими сыновьями он начал рано, это правда, но лишь потому, что хотел заложить прочный фундамент их личностей. Не то чтобы он не хотел того же для всех своих детей, но он осознавал, что был весьма суров со старшими, особенно с Касторисом. А с тремя младшими его не было рядом почти до недавнего времени. Даже сейчас общение через свечу не могло заменить личного присутствия, когда можно не только слышать голос, но и чувствовать всё остальное. Как же он ненавидел то, что ему пришлось отложить возвращение… — Да, отец, — уверенно ответила Брианни. Эйгон мимолетно улыбнулся её энтузиазму. — Так ты понимаешь теперь, почему твоя мать расстроилась и почему она тебя наказала? Он услышал, как она замялась, прежде чем пробормотать «нет». — Ну что же… — Эйгон сел прямо, и улыбка сошла с его лица. — Лисия — очень молодой дракон, ей всего пять именин. Она маленькая и юная, почти птенец по сравнению с драконами твоих братьев или твоей матери, верно? Услышав неохотное «да», он продолжил: — В таком возрасте им нелегко даются полеты. Они не могут улетать далеко. И когда ты летишь на ней, даже если ты — очаровательная маленькая девочка, ты можешь подвергнуть её большой опасности, если не будешь осторожна. Конечно, это было не совсем правдой. Обычно дракону из Драконьего Логова требовалось еще несколько лет, прежде чем на нем можно было безопасно летать, но эти драконы росли быстрее, особенно с тех пор, как они прибыли в Эламаэрис. Драконам позволяли летать на свободе всё чаще, особенно в последний год, когда старшие сыновья начали брать молодых ящеров с собой на охоту — Эйгон полагал, что это оказало на них значительное влияние. В любом случае, драконы уже достигли подходящего размера, чтобы их можно было оседлать, особенно его дочерями, которые весили совсем немного. И хотя драконы были еще почти птенцами, а управление ими порой бывало непредсказуемым из-за их юного нрава, девочки вполне годились на роль всадниц, несмотря на нежный возраст. К тому же, со всеми мерами предосторожности — много лет назад он и Гейль тщательно изучили всё возможное, чтобы удержать человека в седле, включая замок, который нельзя было открыть без ключа, находившегося у Гейль, — дети были в максимальной безопасности. Тем не менее, он должен был донести свою мысль. — Но Лисия не боялась! Она была счастлива! — горячо запротестовала Брианни. — Потому что Лисия — отважный дракон, совсем как её всадница. Но твой дракон также очень юн и неопытен, она еще не понимает, что к чему. Вот почему твоя мать была так сурова, требуя от тебя обещания делать только то, что она разрешит, — Эйгон подался чуть вперед. — Или ты хотела причинить Лисии боль, Брианни? — спросил он и услышал шевеление на той стороне. — Нет! Как ты мог такое подумать, отец! — воскликнула Брианни, расстроенная и возмущенная. — Я так не думаю, потому что ты — моя дочь, и ты бы не совершила подобного. Я знаю, что ты никогда не сделала бы этого нарочно, — многозначительно произнес Эйгон. — Но с Лисией всё в порядке! — Брианни расстраивалась всё сильнее, поняв, к чему он клонит. Она была весьма не по годам развитой девочкой. — Но она могла пострадать, — твердо сказал Эйгон. — У тебя есть ответственность перед своим драконом, Брианни. Это как-то, как твоя мать заботится о тебе, или как Касторис, Полэрис или Валарр присматривают за тобой. Лисия — твоя семья, и ты не должна делать ничего, что может ей навредить. Брианни молчала долгие несколько мгновений, прежде чем ответить: — Хорошо… Эйгон слегка улыбнулся и в очередной раз пообещал себе, что вернет долг Гейль в тысячекратном размере, когда вернется. Боги, он и впрямь оставил её одну расхлебывать всё это. — Я горжусь тобой, Брианни, тем, что ты понимаешь мои слова. И теперь ты ведь видишь, что твоя мать была права, когда рассердилась на тебя? — спросил Эйгон, приподняв бровь и внимательно глядя на стеклянную свечу. — Но шесть лун — это слишком доооолго! Рейна тоже ослушалась, когда пыталась меня перегнать, а наказали только меня! — пожаловалась Брианни. Эйгон устало склонил голову, радуясь, что ей не нужно видеть его лица. Ему хотелось сказать, что он наказал бы её на целый год… — Но сделала ли ты еще что-то, что заставило твою мать запретить тебе полеты на шесть лун? — понимающе спросил он. Гейль была какой угодно, но только не несправедливой. Тишина и шорох на том конце стали ответом. Ему не нужно было слышать это от Брианни — он узнает всё от Гейль. — То, что решила твоя мать, справедливо, и решение останется в силе, — мягко, но непреклонно сказал Эйгон. Он слегка прищурился, надеясь, что она не попытается направить разговор в русло, которое его разочарует. Это было бы умно, но манипулятивно. Однако он был поражен, когда она произнесла слова, которых он никак не ожидал: — Мама не наказала бы Рейну так, как меня, если бы та это сделала, — это было глухое бормотание, но Эйгон услышал его, и это его расстроило. Когда она начала так думать? — Брианни, — голос Эйгона стал суровее, чем когда-либо в разговоре с дочерью. В ответ — тишина. Тем не менее, он продолжил: — Почему ты считаешь, что твоя мать наказала бы тебя строже, чем её? Не дождавшись ответа, он слегка прищурился и разжал кулак. Его голос зазвучал мягче, успокаивающе. — Брианни, — произнес он с предельной нежностью. Он слышал, как она зашевелилась. — Пожалуйста, ответь на мой вопрос. Сделай это для меня. Снова последовало молчание, и он уже подумал, что она не ответит… пока она не заговорила. — Потому что она не моя мать… не так, как она мать для Рейны. Или Солониса. Или Касториса, Полэриса и Валарра, — Эйгон почувствовал, как сердце сжалось от того, насколько тихо и подавленно она это произнесла. Как давно это её гложет? И почему это всплыло именно сейчас? Они никогда не делали из этого тайны для Брианни: Гейль и Эйгон не были её биологическими родителями. Разумеется, не в таких терминах, а в словах о том, что они приняли её, так как она — племянница Эйгона, оставшаяся сиротой во младенчестве после смерти матери. Что не было правдой, но лишь немногие знали истину… что её родная мать продала её за несколько золотых монет. И если это в его силах, она никогда об этом не узнает. — Ты бы заставила свою мать плакать, если бы она услышала от тебя такое, — печально произнес Эйгон. — Твоя мать, возможно, не рожала тебя, но она сделала всё остальное, что делает мать. Она любила тебя и любит так же сильно, как и остальных наших детей. Эйгон продолжал, надеясь вбить в голову этой глупышки, что она такая же дочь своей матери, как и Рейна. — В сердце твоей матери для каждого из вас есть место. Для всех поровну. Во всех смыслах твоя мать — твоя мама, и мне очень грустно слышать, что ты не считаешь её таковой. Ведь это значит, что и меня ты не считаешь своим отцом. — Нет! — вскрикнула Брианни, и на заднем плане что-то с грохотом упало, похоже, стул. — Нет, папа, нет! Ты и мама — мои папа и мама! Прости меня, пожалуйста, не грусти, я не это имела в виду! — девочка разрыдалась, осыпая его извинениями, и Эйгон почувствовал укол совести за то, что довел её до такого состояния. Он успокаивал её ласковым «ш-ш-ш» и фразами «всё хорошо, я тебе верю». Наконец, когда Брианни успокоилась, он заговорил снова: — Я рад, что ты так не думаешь на самом деле, Брианни. Но почему тебе это пришло в голову? Ты ведь давно знаешь, как стала частью нашей семьи. — Валэна говорила гадости мне и Рейне, но мне — больше всех. Она сказала, что я бастард и не заслуживаю дракона, — Эйгон поморщился при упоминании имени и того, что эта девчонка наговорила его дочери. Это была дочь Бартимоса. Ему нужно будет поговорить с Гейль… а возможно, и с леди Демерой. Это было неприемлемо. Он также не пропустил мимо ушей, что Валэна наговорила что-то и другой его дочери… — То, что сказала Валэна, было ложью, недостойной благородной леди из дома, присягнувшего на верность нашему дому. Я поговорю об этом с твоей матерью. В любом случае, тебя не должно волновать её мнение. Ты заслужила дракона в тот самый миг, когда стала нашей дочерью, Брианни. Мы не произвели тебя на свет, но ты — наша дочь, а значит, ты стала Таргариеном, потому что мы этого хотели. Эйгон ненавидел то, что чувствовал себя таким раздираемым противоречиями. Всё должно было быть просто, но не было. На самом деле он приложил немало усилий, чтобы искоренить любые слухи о происхождении Брианни среди их людей. Он хотел, чтобы она была известна только как дочь Эйгона и Гейль; в крайнем случае — как их биологическая племянница, чтобы закрепить традицию не вступать в слишком близкие браки. Всё потому, что он не хотел, чтобы широко разошлась весть о том, что… рожденный вне брака ребенок был принят в семью. Это создало бы дурной прецедент, и он опасался, что неразумные потомки могут начать делать то же самое без всяких на то оснований. К бастардам здесь относились не так плохо, как в Вестеросе, это правда, но всё же на них лежало клеймо, которое определенно стало бы еще тяжелее, будь ты бастардом «Повелителя Драконов»… — Хорошо… — тихо сказала Брианни, но в её голосе слышалось радостное облегчение, и он сам почувствовал, как груз спал с души. Эйгон хлопнул ладонями по столу, издав громкий шум, отчего девочка вздрогнула. — Папа, что это было? — О… — нарочито смущенным голосом произнес Эйгон. — Я пытался обнять тебя через стеклянную свечу, но забыл, что я очень далеко, и устроил небольшой беспорядок. — Нееет, неправда! — со смешком возразила Брианни, и Эйгон улыбнулся еще шире. — Правда! Я очень хотел крепко тебя обнять, но забыл об этом, как глупый человек, — серьезно сказал Эйгон, и беседа перешла в гораздо более легкое русло, где он с удовольствием дурачился, стараясь укрепить связь с дочерью. Спустя некоторое время в покои вошли Гейль и остальные дети. После нескольких вопросов к Рейне и Брианни, а затем к старшим сыновьям и угрюмому Солонису (который явно был не в духе из-за того, что единственный еще не летал на драконе), напряжение в комнате рассеялось. Разговор потек легко, чему способствовали Касторис и Полэрис — оба явно понимали, что делает их отец. Гейль тоже всё понимала, но её странное молчание красноречиво говорило о том, что она была немного недовольна им. Скорее всего из-за того, что он помогал Брианни избежать ответственности за то, что та без спроса взяла стеклянную свечу. Он понимал, что она имеет право злиться, но чувствовал, что им всем нужно было это семейное время, чтобы залечить обиды. Позже, когда придет время их личного разговора с Гейль, он попросит Брианни остаться и вместе с матерью отчитает её за самоуправство. Спустя еще некоторое время… Разговоры с детьми затянулись надолго — день выдался куда более насыщенным, чем обычно. Сначала была беседа с Брианни и Гейль о том, что девочка взяла стеклянную свечу без разрешения матери, а затем — долгий разговор с самой Гейль. Они обсуждали детей и расстраивающие новости о том, что Валэна наговорила Брианни; прошло немало времени, прежде чем они смогли перейти к другим делам. Когда она заговорила о встрече с Советом по поводу графика переселения новых людей, прибывших со вторым походом (их нужно было разместить до прибытия третьей волны через несколько недель), в её голосе отчетливо послышалась усталость. — Я слышу, как ты устала, — сказал Эйгон с легким беспокойством, когда она закончила перечислять мириады мелких проблем, с которыми им приходилось иметь дело. — Ты достаточно отдыхаешь? Я знаю, последние недели были сумасшедшими. В районах Гирули, Мейлморис, Логомазда, Быкагелтис, Дораэлмион и Боза Залдризес теперь, пусть и неравномерно, было построено пятнадцать тысяч домов — на несколько тысяч больше, чем планировалось изначально. С прибытием тысяч новых рабочих рук темпы строительства только ускорились. Тем не менее, одновременно происходило слишком много всего: новые земли превращались в пашни, семьи переезжали, а по всему поселению не прекращалась стройка. К тому же постепенно оживали мастерские и фабрики, особенно по мере того, как с каждым приходом флота галеонов поступало всё больше материалов и товаров. — Просто день такой, — успокоила его Гейль, и он услышал её тихий вздох. — Он был суетливее большинства. Она начала описывать свой день, и без того перегруженный Советом, Красным городом и детьми. Оказалось, ей пришлось лететь к одной из мраморных шахт: там рухнули строительные леса, и пострадали рабочие. Один из них был ранен слишком тяжело, чтобы везти его на речном судне. Шахта находилась далеко от тех мест, где работали их сыновья, но ближе к Эламаэрису, и Гейль, узнав о ситуации, отправилась туда сама. Она слетала назад за целителем, затем снова к шахте и даже помогала обрабатывать тяжелую рану. Неудивительно, что она была вымотана… Эйгон негромко хмыкнул, стараясь придать голосу успокаивающий тон. — Ты молодец, Гейль… всё правильно сделала… — мягко сказал он, не зная, что еще добавить, и снова почувствовал укол вины и грусти от того, что его нет рядом и не будет еще какое-то время. — Спасибо, — отозвалась Гейль с ноткой радости, чувствуя его поддержку, и мечтательно вздохнула. — Как бы я хотела, чтобы ты уже возвращался… ты пропускаешь так много… Эйгон прекрасно понимал, о чем она. Он действительно пропускал слишком многое. Как дикие земли становятся пашнями. Как здания растут всё выше и выше… Он пропускал то, как растут их дети. Как старшие сыновья превращаются в мужчин. Как младшие совершают свой первый полет. Эйгон закрыл глаза. Пропасть между ними казалась почти физической. — Я знаю… — его ответ был таким же тихим и полным скрытого смысла. — Еще один поход после этого… всего один… и со следующим я вернусь. Флот галеонов, находящийся сейчас в Закатном море, совершал свой третий рейс из Астапора. Первый поход начался в первой луне 113 года от З.Э. Корабли везли пятьсот взрослых овец, триста ягнят, по три тысячи кур и домашней птицы, тысячу свиней, две тысячи коз и три тысячи индеек. Один только корм для скота весил почти в три раза больше самих животных. Для моряков и капитанов это было тяжелое испытание: уход за таким количеством живности, кормление, чистка… К счастью, животных распределили по всем судам. Кузнецы в Астапоре и Эламаэрисе изготовили специальные загоны, особенно для зайцев, кур, птицы и свиней, чтобы максимально эффективно использовать пространство. Кроме того, свиньям давали изрядные дозы снадобий, чтобы они вели себя тише, — в частности, «сладкий сон». Это лекарство было довольно легко производить из обычных растений теплых широт, так что алхимики, освободившись от работы с диким огнем на кораблях, быстро наладили его выпуск. Сейчас его производили и в Эламаэрисе, собрав второй урожай лекарственных трав. Специи, соль, травы, семена (включая фруктовые), лекарственные растения, смолы, саженцы, джемы, сухофрукты, зерно, слитки стали, олова и меди, латунные котлы, лен, шерсть, кожа, воск, перья, канаты, железные инструменты и гвозди, красители, бочонки вина и бренди, а также сотни других мелочей заняли более трети общей грузоподъемности первого флота из сорока двух галеонов (каждый грузоподъемностью около тысячи двухсот тонн). Оставшееся место было использовано для перевозки первых партий сокровищ и людей. Тысяча сирот, тысяча ветеранов, две сотни Безупречных, фанатично преданных Эйгону и его семье, тысяча горняков (все — мужчины), тысяча батраков (в соотношении семьдесят к тридцати в пользу мужчин) и еще тысяча человек — ремесленники, писцы, кузнецы, ювелиры и наставники (бывшие переводчики, обученные грамоте). Большинство этих людей трудоспособного возраста были родом из Астапора или Юнкая и были довольно молоды — Эйгон сделал это намеренно по ряду причин. Переговоры с Регентским советом позволили ему забрать больше молодежи, которая считалась «менее квалифицированной». Совет удержал более опытных и старших мастеров (хотя на деле им было всего-то под тридцать, и Эйгон с легкой досадой думал о том, что его тоже можно причислить к «старшим»), особенно учитывая, что в города теперь переселяли всё больше сельских жителей. Весь этот груз включал снаряжение ветеранов, их лошадей, доспехи, мечи и трофеи, а также доспехи павших воинов, которые должны были быть возвращены их семьям. Остальное место занимало золото: сотни сундуков с пятьюдесятью миллионами золотых и пятьюдесятью миллионами серебряных монет, восемьдесят ящиков с драгоценными камнями и украшениями, пятьдесят ящиков с семью тысячами книг и текстов, а также около двадцати статуй, достаточно компактных для перевозки. Второй поход, прибывший в Эламаэрис в конце 113 года, был похож на первый, но упор в нем делался на перевозку крупного скота: волов, коров, ослов и коз. Также на борту было две тысячи лошадей — как боевых коней солдат, так и захваченных во время кампании в Заливе Свободы. Всё это заняло основную часть места. Количество товаров было несколько меньше, чем в первый раз, но всё равно внушительным. Сокровищ взяли столько же: чуть менее ста миллионов монет, остатки драгоценностей и статуи из Элирии. Но больше всего места заняли люди. Две тысячи мужчин (три четверти из них — жители Эламаэриса, четверть — солдаты из Залива Свободы, которых Эйгон согласился взять по совету командиров); две тысячи разнорабочих, освобожденных в «Пяте Эссоса»; две тысячи женщин и еще тысяча сирот. Также прибыли сто Безупречных, которые сами просили отправить их в Эламаэрис для охраны семьи Эйгона. Большинство новых жителей имели смешанное валирийское и эссосское происхождение — у них были серебристые или золотистые волосы и голубые глаза, но встречались и выходцы из Астапора, Юнкая, Мира или андальских земель. Третий поход, который ожидали в ближайшие недели, вез большую часть оставшегося золота и трофеев — около восьмидесяти миллионов монет, включая основную часть контрибуции из Мира, а также множество статуй из Элирии и Толоса. Остальное снова составляли товары и люди. Скота на этот раз не было, за исключением трех тысяч лошадей дорнийских пород и пород из Спорных земель. Главным грузом были семь тысяч человек: еще тысяча ветеранов (все — жители Эламаэриса), две тысячи рабочих валирийского и астапорского происхождения, три тысячи женщин (все — валирийской крови) и тысяча сирот, в основном наатийцев и астапорцев. Четвертый поход из Астапора, ожидаемый в Эламаэрисе в начале 115 года, должен был стать последним. Эйгон планировал лично проводить его и отправиться следом. На этих кораблях должны были уплыть остатки сокровищ и основная масса его людей: шесть тысяч эламаэрийцев, тысяча рабочих и три тысячи женщин, а также около сорока миллионов монет. Сам Эйгон собирался вернуться именно с этим рейсом, но планы изменились, когда они с Гейль трезво взглянули на состояние колонии. Зимний урожай оказался не таким обильным, как они рассчитывали. Условия были сносными, но дождей выпало мало, а температура постоянно снижалась. Теперь, когда благополучие колонии напрямую зависело от ферм, неудача даже с третью посевов могла иметь серьезные последствия. Это не привело бы к голоду, но заставило бы людей затянуть пояса, что для Эйгона было неприемлемо. К счастью, им удалось разобраться с тем, что необходимо, еще до того, как второй флот галеонов прибыл в Астапор. Там, под началом Келлера и оставшихся командиров, корабли загрузили крупным скотом, который мог давать молоко или служить небольшой добавкой к рациону, а в случае ухудшения ситуации — пойти на убой. Включая лошадей. Он также отправил Ломериса и Галаэниса обратно в Эламаэрис, чтобы помочь поддерживать порядок, если дела примут скверный оборот. По счастливой случайности ни одна из этих мер не потребовалась: урожай не погиб, по крайней мере, не в значительных масштабах. Однако это вызвало задержку: третий поход фактически стал вторым, а сам Эйгон теперь должен был вернуться не с четвертым рейсом, а только с пятым. Пятый поход отправится не раньше середины или конца 115 года от З.Э. На нем отплывут последние четыре тысячи эламаэрийцев, а в Велосе останется около полутора тысяч человек вместе с отрядом солдат из Залива Свободы, чтобы управлять колонией в ближайшие несколько лет. Также прибудут еще около двух тысяч поселенцев, а остаток груза составят различные товары и медные слитки — теперь, когда они нашли источник железа в двадцати лигах от города Эламаэрис. В любом случае, отсрочка возвращения была горькой пилюлей, но необходимой: они не могли рисковать безопасностью своей колонии. — Хотя сначала, — сказал Эйгон с нарочитой бодростью в голосе, — сначала я должен преодолеть шторм, что ждет меня в Королевской Гавани. Который, признаюсь, жена, будет почти так же ужасен, как моя мучительная тоска по дому. — Твое чувство юмора стало совсем скверным, — отозвалась Гейль с некоторым раздражением, но её следующие слова застали его врасплох. — И мне интересно, будешь ли ты так же весел по возвращении домой, когда узнаешь, до какой степени тебя здесь боготворят, дорогой муж… или мне стоит называть тебя Святой Эйгон? — дразнящие нотки в её голосе ясно давали понять, как сильно ей нравится подшучивать над ним. — Ох, боги, не напоминай мне. Пожалуйста, — Эйгон оперся локтями о стол и уронил голову на правую руку, поморщившись. С её стороны это наверняка выглядело забавно. Он много рассказывал ей о битвах и о том, что совершил или что с ним случилось, но так и не смог передать словами, насколько… насколько сильное влияние он оказал на жизни людей. А она видела это воочию с прибытием солдат, других эламаэрийцев и бывших рабов. Слышала, как они произносят его имя с благоговением и трепетом. Даже Безупречные, что теперь охраняли его семью, не избежали этого… феномена. Его радовало лишь то, что младшие дети были ограждены от всего этого. Старшие сыновья были немного сбиты с толку, но принимали всё как должное, и он не был уверен, радоваться этому или нет. Его сыновья всегда были слишком высокого мнения о нем… — Тогда прекрати свои жалобы, замаскированные под шутки о месте нашего рождения, — сказала Гейль, и он буквально услышал, как она закатила глаза. — Хорошо, хорошо, — ответил Эйгон, и мягкая улыбка пробилась сквозь его заросшее бородой лицо. Он знал, что она не беспокоится — по крайней мере, не так сильно, как он, во многом потому, что они бесконечно обсуждали его план действий. Благодаря помощи Веларионов, которым он собирался отплатить (и не только из чувства долга, но и потому, что они ему искренне нравились), Гейль была уверена, что всё пройдет гладко. Даже его худшие опасения, которые она называла «нелепой и мрачной паранойей», не могли поколебать её уверенности. Что было довольно иронично — даже после его объяснений она оставалась непоколебимой до безрассудства — учитывая, что у Селейсы были уши в стенах Красного Замка, и если она смогла туда проникнуть… то и другие могли. Да, Эйгон не был так уверен в благополучном исходе. Свадьба была событием долгожданным и громким; ожидалось множество гостей, включая, как он слышал от Корлиса, высокопоставленных лиц из Браавоса, Пентоса и, возможно, других Вольных Городов… Таких как Мир. Или Тирош. И они будут знать, что он тоже там будет. Как легко будет там на него что-то повесить? Устроить репликацию — или «пре-пликацию», если такое слово существует — Пурпурного Джоффри, только обвинив в убийстве Эйгона? Учитывая его небезызвестные отношения с Деймоном, это был бы идеальный способ заставить Деймона прикончить его, при этом самим оставаясь в тени. Не было секретом и то, что у Эйгона огромное количество врагов. Теперь к ним добавились, по крайней мере открыто, Новый Гис и Кварт, после того как он огнем ответил на их попытки покушения. Да и Хайтауэры могли быть причастны: это отличный способ избавиться от всех угроз королю, в котором течет кровь Хайтауэров и который был ими воспитан… Жаль, что ему нужно было лично объясниться с Визерисом. Эйгон понимал: уверенность Гейль росла из её веры в него, но это был конфликт иного рода, и Эйгон не считал себя мастером в таких делах. Он не был плох, но уж точно не Годвин Уэссекский. Эйгон мог утешать себя хотя бы перспективой встречи с Веларионами и старыми друзьями в лице Элдрика и Бартимоса. Кроме того, предстояло уладить другие важные дела: забрать дядю Вейгона и ту группу людей, которых Селейса хотела отправить в Эламаэрис. И, что, пожалуй, важнее всего — попытаться решить последний крупный вопрос, стоящий перед его семьей… Вопрос подходящих партий. — Ты думала еще о потенциальных женихах для Рейны? — внезапно спросил Эйгон, обращая взор к стеклянной свече. Из всех детей за Рейну он переживал больше всего. Он не хотел, чтобы она погрязла в том дерьме, которым был Вестерос, и не желал ей участи племенной кобылы для какого-нибудь омерзительного лорда — не говоря уже о том, что выдать её замуж в другую семью означало усилить чужой дом. И, разумеется, он хотел, чтобы она сохранила свою власть как Повелительница Драконов и имела в жизни иную цель, кроме исполнения «женского долга». Для этого ей пришлось бы заключить матрилинейный брак. И он был более чем готов на это пойти. Вопрос лишь в том… кто станет её парой? Кто-то с подходящей кровью, кто поймет и примет свое положение лишь в качестве консорта, и чьи дети не будут носить его имя? Выбор был скудным. Поразительно скудным. Наступила тишина, прежде чем Гейль ответила. — Эймонд был бы хорошей партией. Он почувствовал нейтральность в её голосе. Она не держала зла на детей, но Алисенту недолюбливала. Эмма не заслуживала того, чтобы её заменила такая девчонка, как Алисента, о которой у Гейль сложилось дурное впечатление еще тогда, когда та стояла рядом со своим отцом с книгой в руках, притворяясь Сейрой. Не впечатлил её и Десница, когда пытался добиться разрешения для Алисенты читать старому королю, заявляя, что такова воля Джейхейриса — что было чертовски нагло, учитывая, как сильно старик страдал от деменции. Гейль, как «последняя» дочь старого короля, имела достаточно власти, чтобы пресечь эти поползновения, а Эйгону и Эмме пришлось вмешаться, когда Визерис снова поднял эту тему во время ужина… — Был бы, — согласился Эйгон. — Если бы не всё то, что идет с этим в придачу. Эймонд, если смотреть критически, был идеальной парой для его дочери. Примерно того же возраста, обладает лучшей кровью, если не считать его братьев и юного Корвина, не пришлось бы так сильно беспокоиться о патрилинейности или матрилинейности, и, что немаловажно, если бы он взял мальчика на воспитание в Эламаэрис, он вырастил бы из него достойного человека. — Да, — со вздохом сказала Гейль. — Они захотят нашей поддержки, которую мы не дадим. — Нет, не дадим, — твердо подтвердил Эйгон. Если бы все обернулось так скверно, как он опасался, то втягивать свою семью и Эламаэрис в войну было бы верхом безответственности. После… когда война пойдет на спад настолько, что его родные не окажутся в ловушке братоубийства… Это уже совсем другая история. В том, чтобы подождать и исправить всё в самом конце, если Визерис и остальные не внемлют его предупреждениям, было слишком много преимуществ. Проблема, конечно, заключалась в том, что у него было бы мало рычагов влияния. Но, по правде говоря, это могло стать благословением. Позволить кому-то саморазрушиться после того, как сделал всё возможное для помощи — совсем не то же самое, что самолично столкнуть его в пропасть… — И Деймон, а возможно и Рейнира, восприняли бы этот союз как угрозу и своего рода предательство, — продолжила Гейль, и Эйгон задумчиво хмыкнул. — Только Деймон, — ответил он. Если только Рейнира действительно не возненавидит своих единокровных братьев и сестер (а судя по тому, что Селейса узнала от своих шпионов в Красном Замке, это было не так), её не слишком заботил бы этот брак. Напротив, он мог бы даже прийтись ей по душе, ведь это устраняло одного из братьев как конкурента. — Только Деймон может увидеть в этом угрозу. Хотя, думаю, я смогу уладить дела, когда он осознает, насколько сильно я… недолюбливаю Вестерос, — дипломатично добавил Эйгон. Гейль легонько фыркнула. — Только не в том случае, если ты продолжишь так упрямиться, — она вздохнула. — Ты можешь произносить пламенные речи, вдохновлять самых строптивых и даже противостоять темной колдунье вроде той Лесселы, не выдавая своих истинных намерений, но стоит тебе оказаться в более… придворной обстановке, ты сам всё себе усложняешь, хотя прекрасно знаешь, как нужно действовать. У тебя было полно союзников, когда ты старался, например, во время прогрессии с Визерисом. В её голосе слышалось раздражение, и он понимал, о чем она. Он во многом утратил желание лепить из себя нечто угодное лордам, наследникам и всей их обширной семье после того, как совершил ту ошибку с Гейль. Он понимал, что ему придется вернуть часть этой «маски», но в глубине души противился этому. Возможно, виной тому была гордость. Возможно, что-то другое, но он не желал играть в «игру» так, как это претило его натуре. Впрочем… учитывая ставки, он над этим работал. — Я осознаю, что должен делать, Гейль, — сказал Эйгон, глядя на стеклянную свечу. — Как знаю и то, как мне вести себя с Деймоном и Визерисом. — Он произнес это без тени беспокойства. — Впрочем, — продолжил он, тряхнув головой, — кого еще ты рассматривала с нашего последнего разговора? Вариантов было действительно немного. Уж точно не в Вестеросе. Другие потенциальные женихи находились в Лисе, среди уцелевших там знатных семей. В частности, среди тех, кто вовремя примкнул к «поезду» Джоанны без потери положения или богатства. Таких было предостаточно. Джоанна поступила очень умно, сохранив большинство благородных домов, при этом лишив их возможности представлять угрозу. Существовало три семьи, чью родословную можно было проследить на шесть-одиннадцать поколений назад — семьи с кровью повелителей драконов, что подтверждалось записями и редкими упоминаниями в документах. Было еще четыре подобных семьи с весомыми доказательствами, но они не были политически привлекательны для родства. Так что выбирать приходилось из трех, и, вероятно, это были не Рогаре, которых он и так всерьез рассматривал, поскольку у них были дочери подходящего возраста для Касториса. — Я снова обдумываю кандидатуры Монтериса или Геймона Веларионов. — Я думал, ты отвергла их как слишком незнатных, — тихо заметил Эйгон, пристально вглядываясь в сияние свечи. Сам он склонялся к одному из них, если не удастся заполучить Эймонда для Рейны. Их статус значил для него мало, важно было лишь то, что они могли предложить. А предлагали они кровную связь с Веларионами и верную кровь. Богатство и военные союзы для его ветви дома Таргариенов не стоили ровным счетом ничего. — Так и есть, — ответила Гейль с ноткой досады. — Однако ты ясно дал понять, что примешь только консортные браки с правильной кровью и мальчиков, которых мы сможем вырастить среди нас. Это не оставляет нам выбора. Эйгон лишь согласно хмыкнул. — Не то чтобы я не согласна… особенно после всего, что мы видели. — Гейль тяжело вздохнула. — Просто… мне это не нравится. Гейль, возможно, и выросла под удушающей тенью Алисанны, но она всё же воспитывалась как принцесса и усвоила соответствующие уроки. Выдать дочь — принцессу во всех смыслах — за представителей столь далеких безземельных ветвей дома Веларион было унизительно. Это могло даже стать поводом для насмешек в глазах лордов и леди Вестероса. — Мне тоже, — признался Эйгон. — Эймонд или Джейхейрис были бы идеальны, но, учитывая положение дел в Королевской Гавани, велик шанс, что они не захотят с ними расставаться. Не без заверений, которые мы не можем дать. И не дадим. Так что оставались только Монтерис и Геймон Веларионы как наиболее подходящие по возрасту мальчики для их Рейны. Им было шесть и девять именин соответственно. Они были сыновьями Эйрина Велариона, единственного сына Виктора Велариона, который приходился Корлису дядей. Он поручил Селейсе изучить генеалогическое древо Веларионов на предмет подходящих кандидатур (у дома было множество ветвей), и эти двое оказались лучшим выбором… если не считать сыновей Визериса и Корвина, сына Лейны. Виктор Веларион, как и дед Корлиса Корвин, был сыном Деймона Велариона, дяди Алиссы Веларион, которая стала королевой и его предком. Виктор женился на дочери из младшей ветви дома Селтигаров, от которой родился Эйрин. Эйрин же взял в жены женщину по имени Вора Сорроуз, дочь безземельного рыцарского дома с Дрифтмарка, обладавшую явной валирийской внешностью. Он велел Селейсе присмотреться к этому дому Сорроуз (ну и название же!), и она обнаружила необоснованные слухи о том, что основатель дома был бастардом Эйриона Таргариена. Отца Завоевателя. Шанс на то, что это правда, был мал, но он существовал. Право первой ночи практиковалось — и в какой-то мере практиковалось до сих пор, хоть и было официально запрещено — на протяжении тысячелетий, и Таргариены с Драконьего Камня не были исключением. Орис Баратеон был результатом такого союза. Разница лишь в том, что Эйрион, по-видимому, питал симпатию к тому конкретному бастарду. Чертовы Баратеоны… В любом случае, Селейса не нашла о них ничего больше, кроме косвенных улик: мать Воры Сорроуз, скорее всего, была бастардом Корвина Велариона. На это указывал тот факт, что дом, где она жила одна с двумя детьми, был собственностью Веларионов и был изъят только после её смерти. Сама она при жизни была лишь кожевницей и никогда не состояла в браке. Да, весьма вероятно, что эта женщина была любовницей Корвина или другого Велариона. Как бы то ни было, это означало, что кровь Монтериса и Геймона Веларионов была настолько хороша, насколько это вообще возможно за пределами линий Рейнис и Визериса, что гарантировало наличие следов крови повелителей драконов у супругов его детей. Ну, были еще Баратеоны — линия Гарона Баратеона, брата Рогара и дяди Боремунда. Единственная ветвь, кроме главной, у которой еще оставалось мужское потомство. У Гарона был сын от дочери дома Коннингтонов по имени Ройс Баратеон, переживший Дрожь и имевший троих детей: дочь и двух сыновей — Арстана, которому было пять именин, и Реймонта, которому исполнилось семь. Этот Ройс Баратеон правил небольшим наделом на южном берегу Мыса Гнева; его резиденция находилась в Плакучем Городке — поселении, основанном более двух десятилетий назад как следствие его брака с дочерью дома Мертинсов. Судя по всему, Ройс был близок с семьей жены, так как его личным гербом теперь стала голова белого сыча на сером фоне — дань уважения знамени со стоглазой совой. Для Эйгона это был самый нежелательный вариант. Мало того, что валирийская кровь там была разбавлена до такой степени, что с тем же успехом он мог выдать Рейну за Ланнистера, так он еще и искренне не любил Баратеонов. Чертовы Баратеоны… — Ты ведь попытаешься, верно? — спросила Гейль после долгого молчания. — Попытаюсь заполучить Эймонда? — уточнил Эйгон. Визерис намекал на возможность восстановления родственных уз — не только между ним и его двумя братьями, но и между их детьми. Визерис как раз не был бы тем, кого трудно убедить. Нет… проблемой станет Алисента Хайтсхауэр. И он понимал, что ему придется изрядно попотеть, чтобы заставить эту женщину уступить. Одним сыном меньше — значит, одним драконом меньше на их стороне. Это была холодная, жесткая и простая математика. И Отто Хайтхауэр вместе с остальной родней, без сомнения, это осознавали. Визериса же легко было склонить на свою сторону женщине — матери, умоляющей мужа не отсылать сына прочь на десять с лишним лет. — Я попытаюсь, — честно ответил Эйгон. По правде говоря, Эймонд был не единственным, кого он присматривал для своей семьи. Хелейна, хоть она и гораздо младше Касториса, стала бы прекрасной парой для его первенца. Но Эйгон не хотел заставлять старшего сына ждать больше десяти лет… Эх… если бы у Рейнис была еще хоть одна дочь… — Обещаю тебе это, — добавил Эйгон, и вскоре они продолжили разговор, переходя от темы к теме, пока незаметно не пролетели часы. Несколько дней спустя… Эйгон резко пришел в сознание: каракка дергано взмывала вверх и стремительно проваливалась вниз. Рев шторма доносился свистом отовсюду, а дождь, барабанящий по кораблю, сливался с завыванием ветра в единую песнь. Эйгон прищурился, глядя в стеклянное окно в дальнем конце своих покоев. Небо было черным, дождь — резким и яростным; всё это было куда хуже того шторма, в который они попали вчера вечером, когда он решил немного отдохнуть. Видимо, он устал сильнее, чем думал… Тихий поскуливание под кроватью привлекло его внимание. Он повернулся и увидел Рекс: борзая смотрела на него вопросительно, из её горла вырывался низкий звук. — Знаю, девочка… Кажется, снаружи наступили веселые денечки, — подумал Эйгон, поднимаясь с постели. Он оперся о стену каюты, чтобы устоять на ногах, и быстро подошел к столу, с которого на пол посыпались книги, документы и небольшая банка с прототипами самодельных чернильных ручек. Он оступился, когда корабль качнуло особенно сильно, но быстро восстановил равновесие. Эйгон создал огненный шар, чтобы осветить комнату, так как свет из коридора был слишком тусклым. Дождавшись момента относительной устойчивости, он быстро сгреб всё в ящики стола, затем перешел к книжным полкам и затянул винты деревянных планок, удерживавших книги на месте. Убедившись, что вещи закреплены, он мимоходом почесал макушку своей борзой и направился к двери. Его рука машинально коснулась кольчуги — которую он никогда не снимал, за исключением случаев, когда нужно было вымыться губкой и мыльной водой. Он открыл дверь и вышел. — Мой принц, — почтительно произнесли гвардейцы, сир Рейвор и сир Джон, склонив головы. Они придерживались руками за стены, на которых были закреплены лампы с ворванью. Эти воины всегда охраняли его сон, даже на кораблях. В самой двери на уровне груди было проделано небольшое отверстие, позволявшее страже заглядывать в каюту, когда шторки были открыты — а во время сна они были открыты всегда. Они взяли на себя обязанность нести вахту, когда он не мог защитить себя сам. И они были не единственными среди его людей, кто жаждал этого долга… Его столкновение с «демоном», последующее выживание в пламени дракона, эпизод в Мире и всё, что было до этого, сильно изменило то, как люди смотрели на него. «Святой» было самым мягким из возвышенных слов, которыми его описывали, и по возвращении солдат домой эта слава только росла. Его почти пугало, насколько непоколебимой была их преданность. Он знал: даже если он совершит какой-нибудь макабрический кровавый ритуал, они спишут это на «необходимость». Он поклялся себе, что никогда не станет злоупотреблять их верностью больше, чем уже делал, фактически обожествляя себя и свою семью в глазах народа… Эйгон велел стражам оставаться на посту и кивнул им, направляясь к лестнице на палубу. Он прошел мимо матросских кубриков, где люди пытались отговорить его выходить наверх из-за разбушевавшейся стихии, но он успокоил их, сказав, что это лишь короткий визит. Преодолевая качку, он добрался до люка, ведущего на главную палубу. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы открыть люк, и когда он это сделал, его встретили яростные порывы ветра, швырявшие дождь почти параллельно палубе. Он огляделся и увидел моряков, из последних сил пытавшихся уберечь паруса от повреждений. К счастью, они были далеко от Ступеней и Тарта, иначе всё могло быть куда опаснее. В текущем положении они должны были выйти из шторма без особых потерь, а людей на борту было достаточно для мелкого ремонта. Стиснув зубы, Эйгон ухватился за поручни и поднялся к рулевому. — МОЙ ПРИНЦ! ВАМ НЕ СТОИТ ЗДЕСЬ НАХОДИТЬСЯ! — крикнул капитан Албин, пробиваясь к нему сквозь потоки воды. Его лицо было напряжено от усилий. — ЧТО С ОСТАЛЬНЫМИ КОРАБЛЯМИ? — прокричал Эйгон, указывая на бушующее море. Капитан понял его с полуслова. — МЫ ПОТЕРЯЛИ ИХ ИЗ ВИДУ, НО РАНЬШЕ БЫЛ ДАН СИГНАЛ ДЕРЖАТЬ КУРС МЕЖДУ СЕВЕРОМ И СЕВЕРО-СЕВЕРО-ЗАПАДОМ, МОЙ ПРИНЦ! — объяснил капитан, когда они оба добрались до укрытия у штурвала. Там было подобие навеса. Рулевой лишь на мгновение удостоил их взглядом и тут же вернулся к своей работе. Албин повернулся к Эйгону и продолжил: — За последние несколько часов шторм усилился, мой принц, и мы потеряли из виду остальные одиннадцать кораблей незадолго до этого. — Было мудро дать им сигнал держать такой курс, — сказал Эйгон, переводя взгляд с капитана на рулевого, который намертво вцепился в штурвал, следя за большим компасом на помосте. Они находились в самой глубокой части Узкого моря, за Тартом, где-то посередине между Эссосом и Вестеросом. Курс на северо-северо-запад вел их к побережью Клешневого Мыса, где-то между Клешневым островом и Драконьим Камнем. Это позволяло избежать опасного столкновения с Крюком Масси. До Крюка Масси оставалось еще как минимум пять дней пути, но сейчас был сезон штормов, и никого бы не удивило, если бы через пару дней на них обрушилась новая буря. Держаться глубоководных районов Узкого моря было самым верным решением. Главная опасность любого шторма — оказаться слишком близко к берегу, особенно если твои корабли не были спроектированы как плавучие крепости. Эйгон задержался на мостике у штурвала еще ненадолго. Он наблюдал за тем, как корабль кренится и качается на гребнях яростных волн; шум воды, разбивающейся о корпус, и глухие крики матросов казались далекими, пока он просто смотрел вдаль. Эйгон взглянул на темные тучи; глаз уловил короткую вспышку молнии. Он замер, прислушиваясь и ожидая грома, который грохнул лишь спустя полных десять секунд. Он отвел взгляд и снова посмотрел на главную палубу, наблюдая за тем, как его люди — чьи силуэты, окутанные мягким сиянием, он без труда различал сквозь пелену дождя — делают всё возможное, чтобы удержать судно на ходу. Глядя на беснующееся море, он поймал себя на случайной мысли. Ему вспомнилось нечто из древней книги из коллекции Элирии, которую он дочитал два лунных цикла назад. Это был один из многих текстов, отобранных им для изучения в Астапоре. Его ученые услужливо пометили книгу как нечто, представляющее интерес для Эйгона, и, в общем-то, так оно и было: она открывала окно в жизнь типичного валирийца ранних времен Империи. Однако сегодня он вспомнил один короткий, почти незначительный абзац. В нем говорилось о Боге Шторма, которому поклонялся народ под названием «хородии», когда-то населявший земли к югу от Пентосского залива. Места, мимо которых они сейчас проплывали. Этот народ жил там задолго до основания Пентоса и задолго до появления Волантиса. Если бы ему пришлось гадать, Эйгон предположил бы, что книга была написана вскоре после завоевания Гисской империи — настолько автор был зациклен на том, что Повелители Драконов должны были вычистить «гисское зловоние» у самого порога матери-Валирии… При этом автор писал нечто вроде антологии истории Элирии до того момента, воспевал славу своего предка-генерала, от которого он столь благородно происходил, и, как ни странно, собирал заметки на случайные темы — вплоть до того, как приучать к послушанию певчих птиц с «золотым» оперением, которые, видимо, были очень популярны в материковой Валирии… И было почти пугающе, насколько представления автора о «гисском зловонии» перекликались с мыслями самого Эйгона… Как бы то ни было… Среди прочего, в главе о невольничьих рынках Толоса и о народах, населявших Эссос в те времена, встречалось упоминание хородиев. Автор, который, к досаде Эйгона, почти никогда не давал контекста или подробных описаний, назвал их «народом светловолосым, низкорослым и коренастым, обитающим в землях южных болот ниже серповидного залива», а в конце статьи вскользь добавил: «подходящий материал для тяжелого труда»… Самым же интересным было описание их песен-плачей, обращенных к Богу Шторма. Автор находил всё это «столь же забавным, как отчаяние избалованного ребенка — то, как они воют, взывая к своему Богу, которого именуют Штормовым Вестником, и поют ему призыв принести бури и утопить их всех, как Бог уже сделал когда-то с народом по имени далросы». И сейчас, взирая на ярость шторма, Эйгон невольно размышлял об этом Штормовом Вестнике: какова была его природа и существовал ли он на самом деле? Как бы ему ни претило об этом думать, те сущности, которых он ощутил на астральном плане, вероятно, были достаточно могущественны, чтобы подобным образом влиять на реальность мира. Вопрос лишь в том, являло ли человечество подобную мощь воочию? Учитывая легенды об Императорах Драгоценных Камней и об Императоре Кровавой Яшмы в частности, он сомневался не так сильно, как ему хотелось бы. Эйгон тряхнул головой, отгоняя философские думы, и взглянул на капитана, который стоял у штурвала и что-то шептал на ухо рулевому. Он окликнул мужчин, сообщив, что возвращается на нижние палубы. Спустившись по ступеням к люку и направляясь к своей каюте, он снова невольно вернулся к прежним мыслям. Если легенды правдивы и действительно существовали люди, ставшие фактически «богами»… что потребовалось им, чтобы достичь этой точки? Те «Камни», которых он чувствовал в том астральном плане, были за пределами человеческого понимания, и всё же… был немалый шанс, что когда-то они были людьми. И, что немаловажно, они не ощущались такими омерзительными, как Жабий Камень; значит, то, что они совершили, не превратило их Суть в нечто чудовищное. Как? Почему? Когда? Что они сделали, чтобы стать тем, чем стали? Было ли это, как в случае с этим Штормовым Вестником, своего рода линейным развитием? Человек с «магией», затем человек с «великой магией», и, наконец, сущность, подобная тем Камням? — Пусть никто не беспокоит меня, пока не придет время завтрака, — бросил Эйгон стражам, подходя к каюте. Получив подтверждение, он закрыл дверь и задернул шторки на смотровом отверстии, после чего подошел к шкафу. Он достал вчерашнюю булку, бурдюк с водой и деревянную миску. Эйгон наклонился к старой собаке, которая начала ласково тереться головой о его ногу, за что получила нежное почесывание за ухом, и налил воду в миску. — Придется подождать еще немного, прежде чем мы поедим, старая девочка, — сказал он борзой, которая уже начала жадно лакать воду. Эйгон выпрямился, сел за стол и отпер ящик. Достав книгу и черный камень, он откинулся на спинку стула, задумчиво перекатывая камень в левой ладони. Прямо в центре ладони, вокруг черного камня, он зажег пламя. Погруженный в свои думы, он машинально начал повышать температуру огня. А может, всё было гораздо проще… приземленнее. Вполне могло быть так, что этот Штормовой Вестник был каким-нибудь странствующим ройнаром — возможно, весьма могущественным, — который сочувствовал этим хородиям и призвал свою магию воды со всеми её связями со штормом, чтобы смыть врагов хородиев. А невежественный народ обожествил того, кого не мог понять. Точно так же, как его собственный народ обожествлял Эйгона. И, возможно, такое же ройнарское происхождение было у Эленеи, богини ветра, на которой, по легенде, женился мифический основатель дома Дюррандонов. Впрочем, возможно, он слишком глубоко копал. Люди любят истории. И любят их преувеличивать, особенно те, что важны для них лично. Древние боги его родной Земли были не более чем историями, объясняющими устройство мира: боги шторма, солнца и луны служили фундаментом того, как вселенная функционировала в глазах тех людей. Люди всегда были такими — искали или создавали ответы, чтобы придать смысл окружающему. Этот Штормовой Вестник мог быть таким же плодом воображения, созданным для объяснения мироздания. Точно так же, как Эленея могла быть выдумкой или, в крайнем случае, обычной женщиной, увековеченной в истории — случайно или намеренно — как богиня. И все же… он не мог не задаваться вопросами, учитывая всё то, что узнал на личном опыте. Эйгон взглянул на свою ладонь, где пламя теперь было поглощено парящим расплавленным камнем. Он сжал кулак, и раскаленный добела жидкий камень завис над ним. Эйгон повел пальцами правой руки, заставляя его вращаться вокруг своей оси, внимательно изучая расплавленную массу. Это заставляло его смотреть на легенды иначе. У него всегда был такой взгляд на вещи, с самого момента реинкарнации в этом мире, но его недавние «подвиги» и пережитый опыт заставили его видеть всё с пугающей ясностью. Эйгон вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Спустя пару секунд он открыл их и погасил внутреннее пламя в камне, впитывая отданную энергию обратно в себя. Он быстро раскрыл левую ладонь, чтобы поймать почерневший и снова холодный камень. — Игры закончились. Пора снова за чтение, — пробормотал он себе под нос. Поскольку стратегия общения с Королевской Гаванью, братьями и расчет множества опасных сценариев, которые могли возникнуть во время свадьбы, были уже продуманы, в этом путешествии у него оставалась уйма времени на чтение в перерывах между сеансами связи с семьей и редкими звонками Селейсе в столицу, Лоргану в Астапор и Баэрросу в Лис. Он убрал камень в ящик, откинулся на спинку стула и создал маленький шарик пламени — не больше серебряной монеты, но достаточный, чтобы освещать страницы. Он взял книгу, которой было уже несколько веков. Её написал путешественник, который, помимо прочего, описывал свои встречи со странными и опасными народами Моссовии — земли, лежащей далеко на востоке и севере Эссоса. Это был лучший отчет, который ему доводилось читать об этих землях и народах, столь далеких и неведомых для большинства обитателей этой стороны Костяных гор. Впрочем, описания жителей Моссовии стоило воспринимать с долей скепсиса, особенно учитывая бахвальство путешественника и его сомнительные рассказы о том, как правящий принц Цзинь Ци принимал его как почетного архонта. Описания вроде «люди с бледной кожей, настолько тонкой, что видно, как кровь течет по их синим венам» и «высокий зеленокожий народ с волосами более ярко-красными, чем воды Кровавого моря, и обладающий уродливыми черными глазами размером с мельчайшую жемчужину». Это был тот самый человек, который описывал ийтийцев как «богатый народ, которому не повезло быть слабым телом и обладать слабым зрением»… Да, не самый надежный источник знаний, но этот отчет о Моссовии был одной из немногих книг, содержавших хоть что-то о том далеком северо-востоке. И это было единственное свидетельство, в котором упоминался какой-либо город в тех краях, кроме Нефера. Город Воросык — разрушающийся полис, окруженный мертвыми землями; место, которое путешественник называл «обителью призраков и злонамеренных духов», но которое всё еще было населено разными народами. Путешественник заметил у них странные традиции и привычки, которые не на шутку раззадорили любопытство Эйгона. О народе всегда можно многое узнать через его традиции и культуру… Позже… Шторм утих спустя несколько часов, когда день уже клонился к вечеру. Им потребовалось еще несколько дней, чтобы воссоединиться с остальной флотилией из двенадцати кораблей. Все они получили повреждения, но ничего критического. Это было хорошо, так как они уже отставали от графика как минимум на два дня. Задержка была невелика, учитывая, что путь из Астапора на Дрифтмарк обычно занимал три луны, но в любом случае Эйгон не особо возражал — это сокращало время его пребывания в Вестеросе. Он лишь надеялся, что Веларионы сдержат обещание и не отправятся в Королевскую Гавань до его прибытия… Распорядок его дней оставался неизменным, пока они шли к Дрифтмарку. Пробуждение, проверка связи с Мисарагорном через их узы, физические упражнения (иногда с мечом), чтение, общение с командой и солдатами, пересмотр планов на пребывание в Вестеросе, редкие разговоры с Селейсой или Лорганом и почти ежедневные беседы с семьей. По правде говоря, это мало чем отличалось от его обычного ритма жизни после окончания войны с Миром. Разница была лишь в том, что сейчас он не охотился на дотракийцев (что помогало ему лучше манипулировать духовной энергией и учиться сохранять жизненную силу в драгоценных камнях) и не отправлял «послания» — вроде того раза, когда он прилетел в Кварт и сжег здание гильдии убийц Жалобщиков, или его ответа Новому Гису, когда он испепелил дворец Ражана зо Хижа, человека, подославшего к нему этих самых убийц. Теперь он был меньше вовлечен в текущие дела, хотя и мог следить за ними через стеклянные свечи. От подготовки грузов и людей для отправки в Эламаэрис до участия в делах городов-государств Залива Свободы, Браавоса и Лиса, а также управления самими городами Залива с законодательной и юридической точек зрения. Не то чтобы он был слишком глубоко погружен в это после возвращения из Мира. Регентские советы искали его советов, да, но в конечном итоге они привыкли к своим ролям лидеров и представителей своих городов. Знания, которые он и его ученые-правоведы и философы передали им, были использованы и расширены, чтобы соответствовать нуждам городов, которыми они теперь правили. Это расширение включало законы, защищающие права собственности и активы как отдельных лиц, так и те, что находились внутри границ городов-государств. Это возникло из необходимости защитить источники дохода городов и населения, поскольку Браавос стал проявлять всё большее желание инвестировать в регион. И Советы решали не только насущные проблемы. Они вкладывали средства в обучение и содержание регулярной армии, первоначальной численностью в пять тысяч воинов, которых муштровали Безупречные и гладиаторы, принявшие выгодные предложения от советников. Орда дотракийцев, которую его армия совместно с Безупречными и ополчением Миэрина сумела отбить, послужила суровым предупреждением для всех городов, и особенно для самого Миэрина. Его личная охота на дотракийцев помогла донести до людей важную мысль: Эйгон и его воины не всегда будут рядом, чтобы спасти их. Поэтому народ полностью поддержал введение налогов — концепция для них новая, но она хорошо легла на почву идеи «общего блага», к которой всегда тяготели бывшие рабы. Налоги шли на содержание регулярной армии, инвестиции в инфраструктуру и гражданские институты, такие как недавнее расширение бюрократического аппарата в гавани и портах — именно так Регентские советы обосновывали повышение сборов. Да, дела у них шли отлично, тем более что советники адекватно готовили себе преемников, усвоив его уроки о том, что не стоит бессмысленно цепляться за власть в ущерб себе и тем, за кого ты в ответе. Он гордился ими, хотя его и настораживало то, как они игнорировали растущее присутствие красной веры в городах. Ему бы очень хотелось, чтобы они разобрались с этими фанатиками, но он понимал, почему они не спешат этого делать… В рамках своих… неофициальных обязанностей «героя» и «защитника» народа Залива Свободы, он часто летал из одного города в другой, выступая с речами или просто появляясь на публике по просьбе Регентских советов, которые вовсю использовали его «мягкую силу». Было довольно иронично, что они применяли его же собственные учения против него самого, чтобы заставить его помогать в работе с трудными группами населения. В любом случае, он видел неуклонный рост влияния красной веры, точь-в-точь как на картинах Каэрелла много лет назад, и замечал, как жрецы используют его имя для привлечения новых последователей. Подобно его собственному народу, красные жрецы лепили из него образ Святого в глазах жителей Залива Свободы, и он не мог этому открыто противостоять, как бы ни хотел. «О, я не святой, я всего лишь человек, не верьте им, они сумасшедшие фанатики, преследуйте их» — вот что ему хотелось бы сказать, но он знал, что это лишь создаст опасную ситуацию, с которой сам Эйгон даже не сможет разобраться, так как его здесь не будет. К тому же оставался довод, что красная вера станет союзником в борьбе против Долгой Ночи… Так что ему приходилось смириться, держать язык за зубами и делать вид, что он ничего не замечает. Иначе он мог спровоцировать великие беспорядки и нажить в лице красной веры врага, способного стать серьезной угрозой для будущего Эламаэриса и Залива Свободы. И хотя он верил, что может изменить будущее и обмануть судьбу, мир, казалось, упорно помнил то, чему суждено было случиться — как и предсказывали картины Каэрелла. После разговора с человеком по имени Джейррос, чье лицо было покрыто татуировками в виде черно-красного пламени, уверенность в этом лишь окрепла. Джейррос, несомненно, занимал важное положение в иерархии жрецов, хоть и притворялся смиренным монахом. Каким же мерзавцем был этот человек: он улыбался Эйгону, провозглашая его истинным поборником Р’глора и явно намекая на то, что Эйгон — предок Азора Ахая. Сволочь. Эйгону по-настоящему хотелось пронзить его мечом… Всё это лишь усиливало его желание сделать так, чтобы эламаэрийская ветвь Веры в Семерых стала незыблемым фундаментом их общества. И ему нужно будет изобрести какое-нибудь средство, которое вправит мозги его потомкам, когда фанатики снова поднимут свои уродливые головы… Впрочем, в ситуации с красной верой были и свои плюсы. Волантис, который до сих пор не предпринял никаких ожидаемых действий, словно был политически кастрирован, и Эйгон мог указать только на одного виновника. У волантийцев обычно не хватало выдержки не реагировать на то, что он вытворял. Как минимум, он ожидал агрессивных шагов: либо попыток сблизиться с уязвленным и разгневанным Миром, обещая тому молочные реки, либо экспансии на восток, в сторону Мантариса. Вместо этого «Старая Кровь» хранила пугающее молчание, и Волантис жил так, будто за последние годы ничего не произошло. Когда он спросил об этом Джейрроса, тот уклонился от прямого ответа, лишь сказав, что их Господь заговорил, и Волантис слушает — формулировка, которая заставила Эйгона еще больше насторожиться по поводу планов красных жрецов. Это была еще одна причина, по которой он решил оставить всё как есть и забрать из Велоса как можно больше переселенцев прямо сейчас. Эти люди были во многом изолированы от остального Залива Свободы. К тому же в Велосе находилась значительная часть его оставшейся армии и народа, многие из которых взяли на себя труд обучать жителей Спорных земель Вере в Семерых — дело, которое Эйгон всячески поощрял. Дни сменяли друг друга в однообразии рутины. Единственным проблеском в этой монотонности были виды земли глазами Мисарагорна, который теперь охотился на Крюке Масси, с нетерпением ожидая прибытия кораблей на Дрифтмарк. И вот этот момент настал: они увидели знакомые вестеросские суда, проходящие мимо, включая корабли под парусами с Морским Коньком. Вскоре показалась суша и знакомый порт Дрифтмарка. Когда Эйгон сошел на пристань, его взгляд выхватил знакомые фигуры Корлиса, Рейнис, повзрослевшей Лейны и её мужа. На лице Эйгона появилась слабая улыбка, которая стала чуть шире, когда он вдохнул привычный аромат морепродуктов и похлебки, которым славились лавки у причалов. Эйгон игнорировал любопытные взгляды, прикованные к нему, и продолжал не замечать их, даже когда люди начали осознавать, кто перед ними. Он шел к Веларионам, а за его спиной мерно шагали гвардейцы. Улыбка сошла с его лица, сменившись привычной маской, когда он увидел, что Корлис со своей стражей идет ему навстречу. Мельком Эйгон подумал, что Корлис, должно быть, велел гаваням немедленно сообщать о появлении кораблей с гербом его ветви Таргариенов — кругом из восьми драконьих голов. Мысли прервались, когда он остановился перед лордом Веларионом. — Принц Эйгон из Эламаэриса, — официально произнес Корлис с легким поклоном головы. — Добро пожаловать на Дрифтмарк. — Он жестом указал на стражника, державшего поднос с хлебом и солью. Эйгон взял хлеб, проигнорировав вытаращенные глаза стражника, уставившегося на его лицо. Он заглушил в голове крик о том, что нельзя доверять еде в месте, которое ты не контролируешь, макнул кусок в соль и слегка откусил. — Лорд Корлис, благодарю за встречу и за право гостя, — ответил Эйгон так же официально. Корлис коротко улыбнулся, хмыкнул, кивнул и жестом пригласил его следовать за собой. — Идем, старый друг, — сказал Корлис с обаятельной улыбкой. — Лейна ждала встречи с тобой долгие луны! Эйгон позволил себе едва заметную улыбку. Лейна ему нравилась. Пылкая девчонка с твердыми убеждениями, даже если она ими не всегда делилась. Он подошел к остальным Веларионам и заметил удивление на лицах молодой супружеской пары при виде шрамов на его лице. Игнорируя это, он тепло улыбнулся им и повернулся к Рейнис, которая сделала шаг вперед. — Кузен, — сказала Рейнис, тепло обнимая его. — Кузина. Рад видеть тебя снова, — ответил Эйгон. Когда они отстранились, он перевел взгляд на молодых людей. — Теперь сир Дейрон, не так ли? — спросил он с любопытством. Он встречал этого юношу — и его брата Деймиона — много лет назад и видел его несколько раз перед отъездом из Вестероса. — Так точно, мой принц, — ответил сир Дейрон с серьезным и сухим кивком. — Я был посвящен в рыцари через несколько лет после начала войны на Ступенях. Эйгон слегка кивнул ему и повернулся к Лейне. На его заросшем бородой лице промелькнула теплая улыбка. — Леди Лейна. Ты стала красавицей. Такой же прекрасной, как твоя мать. Лейна присела в реверансе, и он заметил едва округлившийся живот, но не стал заострять на этом внимание. — Добро пожаловать, принц Эйгон. Я рада видеть вас снова спустя столько лет, — произнесла она очень официально. Эйгон решил, что пришло время задать тон этому… воссоединению. — Я тоже рад, хотя, полагаю, выгляжу я несколько иначе, чем в нашу последнюю встречу. Прибавилось шрамов, да и глаз был довольно неплох, — сказал он с тонкой усмешкой. Окружающие были явно застигнуты врасплох тем, как открыто он говорит о своих увечьях. Лейна подошла к нему на пару шагов ближе и нахмурилась, хотя было видно, что она с трудом сдерживает улыбку. — Хм. Думаю, вам это идет. — Лейна улыбнулась с дразнящей искоркой в глазах. — Принцу-воину полагается иметь шрамы, а вы всегда были слишком уж смазливы с этим вашим изумрудным глазом, дядя. — Лейна, — предостерегающе и устало произнесла Рейнис, но Эйгон только шире улыбнулся. — Всё в порядке, кузина, — сказал он со смешинкой в голосе. — Малышка Лейна совершенно права в своей оценке: шрамы мне к лицу. Особенно учитывая, что мне приходится запугивать немало людей, чтобы они делали то, что я хочу, — а теперь это стало гораздо проще. — Эйгон посмотрел на Лейну особенным взглядом. Не самым яростным или угрожающим, но достаточным, чтобы заставить людей нервничать. — Впрочем, сомневаюсь, что смогу легко напугать ту, что оседлала саму Вхагар. — В этом вы правы, дядя, — ответила Лейна, вызывающе вскинув подбородок. Они несколько мгновений мерились взглядами, пока Эйгон не рассмеялся, а Лейна в ответ не расплылась в широкой красивой улыбке, после чего они обнялись. — Я рад видеть тебя в добром здравии, Лейна. С нетерпением жду встречи и с твоим братом. — Мы велели мейстеру отправить ворона в Орлиное Гнездо. Скоро он будет здесь, — ответила Лейна. Её улыбка чуть померкла. — Жаль, что тети Гейль нет с вами. — Она пристально посмотрела на него. — И ваших детей. — Однажды ты снова встретишься с ними, — пообещал Эйгон. Много-много лет спустя. Или, если получится, он пригласит Лейну и Лейнора, вместе с их родителями, посетить Эламаэрис. — Я бы этого очень хотела, — сказала Лейна. Вскоре они все направились к замку Дрифтмарка, и Эйгон к своему удивлению почувствовал себя на удивление непринужденно в этот момент. Такое чувство посещало его с момента отъезда из Эламаэриса только тогда, когда он был верхом на Мисарагорне. Но даже продолжая разговор, Эйгон ощутил нарастающее беспокойство от этой легкости. Это было ложное чувство. Опасное чувство. Он знал, что Веларионы не предадут его, но он всё еще был в Вестеросе. В месте, которое не было ему домом и где ему были не рады. И Эйгону стоило об этом помнить. ****** Высокий Прилив, середина-конец 114 года от З.Э. ПОВ Корлиса Скрипки, арфы и плавные голоса музыкантов разливались легким приливом звуков среди веселого моря празднеств. Смех, разговоры и шепот сливались воедино, пока мужчины и женщины беседовали друг с другом на протяжении всего пира. Взоры сидящих за почетным столом то и дело обращались к Эйгону, самому Корлису или молодому лорду Санглассу — человеку веселому по натуре, который своим задором мог бы посрамить любого Баратеона. Слуги непрерывным потоком подносили блюда с едой и кувшины с питьем: отборную оленину, сочнейшие кушанья из свинины и бекона, сладчайшие крепкие вина и самое горькое эль. Всё это превращало малый пир, устроенный в честь Эйгона, в торжество развязанных языков и безудержного смеха. Пока лорд Элдрик Сангласс оживленно рассказывал о годе, проведенном в компании Эйгона во время поездки Визериса по королевству, и о своих последующих деяниях, принесших ему рыцарство, Корлис на мгновение окинул взглядом немногих дворян, присутствовавших на этом пиру. Лорд Криспиан Селтигар и его жена Лианна Селтигар (дочь Джакейриса Велариона, племянника отца Корлиса по линии Йоргена Велариона) присутствовали здесь вместе с наследником Бартимосом Селтигаром и его женой Касселлой из дома Бар-Эммонов, а также их одиннадцатилетним сыном-наследником Клементом. Вместе с ними прибыл дом Бар-Эммонов, представленный лордом Джастином Бар-Эммоном, его женой Элинор (урожденной Брюн и кузиной Криспиана Селтигара по материнской линии) и их сыновьями: наследником Селвином и вторым сыном Осуином. Лорд Элдрик Сангласс и его жена Мередит (урожденная Стонтон) также присутствовали вместе со своим наследником Саймондом Санглассом и младшим братом лорда Элдрика, Терренсом Санглассом, который служил ему оруженосцем. Рядом с ними находились несколько менее знатных дворян, приглашенных с позволения Корлиса домами Санглассов и Бар-Эммонов: лорд Раймонт из дома Торнов с женой и наследником, лорд Перкин из дома Хартов с наследником сиром Оливером и Гормон из дома Боггсов с супругой. Они сидели подле двух командиров, представленных Эйгоном как сир Эндрю и сир Тритас. Корлис постепенно начинал понимать, что это способные люди, занимавшие командные должности в кампании в Спорных землях — теме, захватившей большую часть вечерних разговоров. Рейнис сидела подле Корлиса во главе стола, а по правую руку от нее — Лейна, чье место было рядом с лордом Криспианом Селтигаром. По другую сторону от Корлиса сидел Эйгон, а рядом с ним — Дейрон. За столом ниже, в центре зала, расположились присяжные рыцари, эскорт знати, а также свита, которую Эйгон привез с собой в Высокий Прилив (остальные его люди остались в Пряном городе). Между ними шел оживленный разговор, хотя казалось, что большую часть времени говорили люди Эйгона; Корлис временами слышал, как они рассуждали о войнах и славе, добытой в сражениях. Эйгон попросил Корлиса об этой услуге — среди прочих — пригласить дома Селтигаров и Санглассов на Дрифтмарк до его ожидаемого прибытия. Корлис хорошо понимал молодого человека, даже если его мотивы были прикрыты налетом сентиментальности. Это был расчетливый ход, приуроченный к его долгожданному возвращению, призванный показать, что Эйгон не лишен поддержки среди знати Королевства. Учитывая слухи, оборачивающиеся против Эйгона — шепотки с обвинениями в колдовстве и ереси, несомненно подогреваемые домами, затаившими обиду за старые оскорбления, — это было благоразумным шагом. Тем более что даже Селтигары и Санглассы казались настороженными по отношению к Эйгону, пока барьеры не были сломлены, хотя Корлис сомневался, что Эйгон сможет во всем полагаться на старую дружбу и скорое родство с другими дворянами королевства. Вести о почти полном уничтожении Мира под облаком синего пламени достигли всех уголков королевства. И хотя Корлис понимал, что большинство не верит в эти россказни, считая их преувеличенными, его шпионы доносили: немало домов в Просторе и Королевских землях настроены не столь скептически. Сам Корлис мог их понять, даже если знал, что их скептицизм подпитывается страхом и инстинктом самосохранения. Хотя он не видел никакой магии в Филлорисе (Эйгон с весельем отметал любые вопросы об этом от него или Рейнис), Корлис слышал достаточно свидетельств, чтобы поверить: в том, что случилось в Мире, есть доля истины… И, глядя на Эйгона, на его лицевые раны, большая часть которых была скрыта серебристой глазной повязкой, он воображал, что в Заливе Работорговцев могло произойти еще много подобных инцидентов… В любом случае, в сочетании со слухами о ереси — которые, по мнению Корлиса, исходили от мейстера Меллоса (Веймонд рассказывал, что тот присутствовал при его докладе Визерису), — «геройский прием», которого заслуживал Эйгон, вполне мог оказаться сдержанным. Вместо этого при его прибытии в Красный Замок основное внимание, вероятно, уделят его проступкам и неповиновению Короне. Визерис мог дать слово, что будет придерживаться договоренностей относительно возвращения Эйгона и его независимости от Короны, но Корлис счел бы его дураком, если бы тот (или, что вероятнее, лорд Десница) не рассматривал возможность использовать эту брешь в броне Эйгона против него самого. Пусть это была лишь малая брешь, учитывая борьбу Эйгона против греха рабства и его завоевания, которые всё еще воспевались и превозносились в народе — особенно простолюдинами по всему королевству и рядом септонов в Королевских и Речных землях, — но это всё же была брешь. К счастью для Эйгона, Корлис сомневался, что король воспользуется этим как поводом для действий против него — Визерис слишком упорно сопротивлялся любым шагам, нарушающим его драгоценный мир. А заточение Эйгона, или, упаси боги, его казнь, определенно было бы поступком, совершенно не свойственным этому слабому человеку. Да, Визерис желал призвать Эйгона к ответу за его независимость от Короны, но к нему пришло осознание: эта независимость началась еще тогда, когда Эйгон покинул берега Драконьего Камня с тысячами людей, и со временем лишь окончательно закрепилась. Резкая и, если Корлис был до конца честен, полная смена позиции по отношению к Эйгону — перемена, которую Корлис презирал, ибо она буквально кричала о слабости и непригодности к власти из-за «примирительных» уступок, от которых вывернуло бы желудок даже старого бастарда, — свидетельствовала о том, что Визерис всё понял. И теперь Визерис хотел использовать «семейные и родственные» узы, чтобы сохранить или, возможно, установить влияние и контроль над Эйгоном и его ветвью рода. Доказательством тому служила возможность того, что Эймонд станет воспитанником и, вероятно, женится на дочери Эйгона. Безусловно, это был лучший ход, чем карательная политика, которая привела бы к точке невозврата в отношениях между двумя ветвями дома Таргариенов. Даже глупец осознал бы опасность такого курса. Члены ветви Эйгона все были наездниками драконов, и со временем их число будет только расти… к тому же среди них была как минимум одна самка дракона. Разговор снова сменил русло, перейдя к теме Эламаэриса. Корлис внимательно прислушался, когда Эйгон заговорил об этих землях. В его голосе несложно было уловить великую гордость за край и за свой простой народ, который заметно преуспел за тот год, что прошел с последней встречи Корлиса с Эйгоном в Филлорисе. Эйгон живо рассказывал об Эламаэрисе с красноречием одаренного сказителя (Корлис был уверен, что этому юноша научился у него самого). Он говорил о горах, реках, плодородной почве, простирающейся так далеко, что она до сих пор не нанесена на карты, и о теплом климате, питающем тело. В его словах сквозила теплота и забота, которые Корлис считал абсолютно искренними. Сказать, что Корлис не испытывал зависти, было бы ложью, хотя он никогда бы в этом не признался. Одним из его первых вопросов, как только формальности были улажены, был вопрос о путешествии в Эламаэрис… Каково это — чувствовать Закатное море? Каково идти под парусом по морю, волны которого могут вырастать выше гор и заставлять даже самые прочные корабли казаться сделанными из хрупкого пергамента? И каково это — одержать победу над жестокой господщицей, когда впереди показываются земли за пределами водяной могилы Закатного моря? Он не был разочарован: Эйгон подробно рассказал ему о природе Закатного моря и о том, почему его корабли способны выдерживать эти воды. Море было неспокойным половину времени, но хуже всего приходилось во время штормов. Его галеоны сталкивались с ними несколько раз, и лишь толстые корпуса и усиленные палубы спасали суда от разрушения, хотя мачты порой получали тяжелые повреждения. Эйгон поведал о случае, когда во время бури на одном из кораблей лопнули закрепленные канаты, а фок-мачту буквально вырвало с мясом, из-за чего судну пришлось ковылять до самого Эламаэриса под присмотром двух других кораблей, направлявших его на ремонт. Эйгон поведал еще несколько подобных историй — в них было мало конкретики, но достаточно сведений, чтобы утихомирить любопытство Корлиса. Морской Змей не стал настаивать на деталях, понимая, что Эйгон всё равно не расскажет об устройстве своих судов больше, чем уже счел нужным. Тем не менее, Корлис догадался: Эйгон черпал вдохновение в иббенийских китобойных судах, славящихся своими толстыми бортами и невероятной прочностью. Именно они послужили прообразом для первых кораблей, спроектированных Эйгоном и его корабелами — его собственной версии каракк, тех самых судов, что сейчас стояли в порту Пряного города. Благодаря Веймонду, которому удалось взглянуть на эти корабли (лишь взглянуть, к его великому неудовольствию), они по крайней мере знали, что те были длинными, а их поперечное сечение имело форму, расширяющуюся посередине и сужающуюся кверху. Корабли были широкими — гораздо шире любых, что Веймонду доводилось видеть прежде; их нос изгибался внутрь, а затем заострялся, подобно наконечнику стрелы. Корлис мгновенно уловил суть: такая форма позволяла судну с большей легкостью разрезать гребни волн, наподобие «кораблей-лебедей» летнийцев. Всё это, включая наблюдения Веймонда за такелажем, слегка скошенными носовыми и кормовыми парусами, размером судов и мощью балок, образующих корпус, дало Корлису богатую пищу для размышлений, чтобы озадачить своих мастеров. И пока Эйгон продолжал соловьем заливаться о землях Запада, Корлису казалось немыслимым, чтобы тот не осознавал: другие непременно попытаются повторить его путь, независимо от него самого. Как мог любой, кто любит море и имеет возможность, не попытаться воспроизвести его подвиг? Если не ради славы, то хотя бы ради богатства и земель. Корлис знал: пожелай он того, Эйгон отвез бы его в Эламаэрис. Младший из Таргариенов всем своим поведением не скрывал намерения сблизиться с его Домом, хотя еще не обмолвился об этом ни словом. Нет, Эйгону и не нужно было много говорить; всё было ясно по его поступкам. Но Корлис был человеком гордым. Он скорее потратит десятилетие на строительство собственных кораблей, чем позволит перевезти себя через Закатное море тем, кто его уже укротил. Он сомневался, что другие будут столь же щепетильны, но был почти уверен: прочим не будет дарована та «привилегия», которую Эйгон, как он знал, охотно предложит своему Дому. Пока они беседовали, Корлис не сомневался: в Вестеросе полно лордов, жаждущих славы и богатства. Особенно когда они поймут, что земли Эламаэриса не будут дарованы Короной… как не будут они получены и через благосклонность Эйгона, хотя Корлис и подозревал, что тот может подыграть им какое-то время, пока находится здесь, в попытке нейтрализовать врагов среди знати. Редвины, Ланнистеры, даже проклятые Хайтауэры — все захотят попытать счастья на Западе, и со временем, вероятно, преуспеют. Он лишь надеялся, что эта попытка пустит их по миру… Были еще Вольные Города, хотя Корлис подозревал, что им может потребоваться несколько поколений, прежде чем они окажутся в состоянии предпринять такое, — войны Эйгона изрядно их подкосили. Даже Пентос был в смятении: «Три Шлюхи» радикально сменили политический облик, а Лис в их глазах и вовсе потерял всякое подобие приличия. «Да… — подумал Корлис. — Если на Западе и появится другой игрок в поисках земель или славы, он придет из Вестероса». И Корлис был полон решимости сделать так, чтобы дом Веларионов стал первым среди всех. Корлис взглянул на Лейну, которая завороженно слушала описания Эламаэриса — теперь Эйгон заговорил о тамошней дикой природе. Взгляд Морского Змея упал на ее живот, который она нежно поглаживала рукой. Он надеялся, что Корвин станет его преемником и заслужит титул Морского Змея, но его внук, к великому сожалению, был слабого телосложения. Со временем он станет достойным лордом, об этом Корлис позаботится, но тот сын, что сейчас в чреве Лейны, или тот, что родится следом, — именно он должен будет продолжить его наследие. Тот, кто совершит кругосветное путешествие и навеки впишет имя Веларионов в историю, подобно тому как его кровь однажды взойдет на престол. Такова была надежда Корлиса на одного из своих внуков, и он сделает всё возможное, чтобы она сбылась. Разговор продолжался. Рейнис и Лейна всё активнее включались в беседу, когда тема сменилась с Эламаэриса на Залив Работорговцев — или, вернее, Залив Свободы. Этому Эйгон уделил даже больше времени, чем рассказам об Эламаэрисе: он говорил о низости работорговцев, о красоте освобожденных рабов и об их духе единства, что неизбежно привело к обсуждению усмирения Мира. Эту тему Эйгон лукаво объяснил как проявление драконьей мощи, которая «вышла из-под контроля» так, как он не ожидал. Сказано это было с почти изнуренным, побежденным видом, и Корлису стоило немалых усилий не фыркнуть на ту небрежность, с которой Эйгон придерживался своей версии. Корлису казалось, что Эйгон получает удовольствие, намеренно запутывая дело и доводя его до абсурда. Моряк отметил, что Эйгон особенно старательно уклонялся от прямого ответа на вопрос об использовании магии — он делал это и при встрече с дворянами, когда один из них спросил напрямую, и продолжал делать на протяжении всего вечера. Единственное обвинение, которое Эйгон отверг как ложное, — это то, что он является пророком. Впрочем, даже это было сделано так, что можно было понять: пусть сам Эйгон себя таковым не считает, на деле всё может быть иначе. Ведь он постоянно твердил, что Боги направили его к Эламаэрису, объясняя этим свою уверенность в существовании тех земель. Не он один это заметил, но, как и Корлис, никто не стал давить на Эйгона, на что тот, вероятно, и рассчитывал. Обычно такая уловка срабатывала, тем более что Эйгон был человеком власти, чьи слова нельзя было оспорить без последствий, однако наверняка найдутся дворяне, которые рискнут. Но, судя по всему, что Корлис узнал об этом человеке, по остроте его взгляда, закаленного на оселке битв и войн, он не сомневался: Эйгон это понимает. Корлису не терпелось увидеть, как всё обернется… Беседа текла дальше, перейдя к дочери Бартимоса — Корлис понял, что та ведет переписку с их дочерью и семьей его брата в Эламаэрисе. Хотя он не мог ничего разузнать, ему было крайне любопытно, что молодая девушка могла писать матери и отцу. Наконец разговор свернул в иное русло: другие лорды принялись обсуждать дела своих Домов или сыновей, некоторые из которых присутствовали за столом. Корлис вспомнил, что даже мелкое дворянство в то или иное время встречалось с Эйгоном, тем более что большинство из них были связаны с лордом Санглассом и наследником Бартимосом. Из услышанного становилось ясно: в массе своей они не принадлежали к той фракции, что подвергла Эйгона остракизму во времена исчезновения Гейль. «Вероятно, — подумал Корлис, — именно поэтому Элдрик и Бартимос специально пригласили этих дворян на пир». К тому моменту, как эта часть беседы подошла к концу, вечер уже клонился к закату, замирая на пороге ночи. Именно тогда Эйгон встал, и на его бородатом лице промелькнула тень улыбки. Он поднял кубок, и в зале воцарилась тишина в ожидании его слова. — Прошло более десяти лет с тех пор, как я в последний раз был в Вестеросе, — Эйгон повернулся к Корлису. — И я не нахожу зала величественнее и достойнее для своего возвращения, чем Высокий Прилив — замок, построенный человеком, которого я глубоко уважаю и почитаю как своего сородича. Эйгон поднял кубок в сторону Корлиса, и тот едва заметно улыбнулся, принимая это почтение кивком. Затем Эйгон перевел взгляд на Рейнис: — Этот чертог также принадлежит моей кузине, моей любимой кузине, к которой я отношусь так же тепло, как к родной сестре. Я рад видеть ее столь счастливой, как она того заслуживает. Эти слова вызвали улыбки у дам и легкие смешки у знатных мужей. Корлис видел, что Рейнис польщена. — Я обязательно запомню это оскорбление! — вмешалась Лейна, с улыбкой вскинув бровь в шутливом вызове. В зале раздался смех — все знали о пресловутой долгой памяти Эйгона на обиды. Эйгон салютовал кубком в сторону Лейны, в его глазах блеснули искорки веселья. — И прошло десять лет с тех пор, как я видел свою любимую племянницу, милую малышку Лейну, которая превратилась в прекрасную женщину, воплотившую в себе всё лучшее от своих родителей. Лейна улыбнулась еще шире, поднимая свой бокал. — Считай оскорбление забытым, дядя, — тепло произнесла она с лукавой улыбкой, что вызвало еще больше смеха и одобрительных возгласов. — Ты милосердна, — ответил Эйгон с поклоном и явной улыбкой, которая, впрочем, немного угасла, когда он повернулся к Элдрику. — И прошло десять лет с тех пор, как я видел юного оруженосца Элдрика Сангласса, и годы не прошли даром, — произнес Эйгон с легкой улыбкой, вызвав смешки в зале. Элдрику Санглассу было двадцать шесть именин — молодой лорд, выросший в мирное время. — И всё же ты стал тем, кем, по моему убеждению, ты всегда был способен стать, лорд Элдрик из дома Санглассов. Человеком добродетели и чести, которого я буду рад называть своим другом до скончания веков! Эти слова вызвали восторженные возгласы и стук кубков у мужчин за нижними столами, воодушевленных духом товарищества. — Вы оказываете мне великую честь, принц Эйгон, — произнес лорд Элдрик, склонив голову. — Быть столь высоко ценимым человеком, чье имя останется в легендах спустя долгое время после нашего ухода, называться вашим другом… вы безмерно льстите мне. — Это не более чем то, чего ты достоин, мой друг, — с легкой улыбкой ответил Эйгон. Когда крики снова утихли, он повернулся к Бартимосу, и улыбка его стала более сдержанной. — Прошло больше десяти лет с тех пор, как я видел и говорил с сиром Бартимосом Селтигаром, наследником дома Селтигаров, — голос Эйгона стал торжественным, и в зале воцарилась тишина. — Человек, с которым я сражался на турнирах, человек, с которым я изъездил добрую часть Вестероса в юности. Человек, ставший мне братом, который отказался отвернуться от меня, когда так поступило большинство. Хотя выражение лица Эйгона не изменилось, Корлис почувствовал, как в воздухе нарастает напряжение. И Морскому Змею это казалось забавным. Этот человек держался за свои обиды так же крепко, как портовая девка держится за кошель с серебром. Корлис обменялся взглядами с Рейнис. Оба они понимали, о чем говорит Эйгон. Иного и быть не могло. Бартимос Селтигар был среди тех немногих дворян, кто не отстранился от Эйгона, когда это сделали даже «старый бастард», Алисанна, Бейлон и Визерис. В тот период у Эйгона не было более преданного сторонника, чем Бартимос; дело дошло до того, что молодой человек последовал за ним в изгнание, чтобы истреблять бандитов, не принимая ничьих отказов. Корлис взглянул на Криспиана Селтигара и увидел гордость в его глазах. Решения Бартимоса принесли дому Селтигаров великие плоды. Благодаря им второй сын Криспиана стал одним из столпов армии, уничтожившей Залив Работорговцев, и, вероятно, самым влиятельным человеком в Эламаэрисе после самих Таргариенов. А затем последовали браки. Браки, которые позволили Селтигарам достичь одной из их величайших амбиций — стать достойными союза с Таргариенами. Это вполне могло привести к возвращению их крови в главную ветвь династии и, со временем, открыть путь к короне для королевы из рода Селтигаров. И всё это началось с Бартимоса Селтигара, которого Эйгон, как не сомневался Корлис, действительно ценил столь высоко, что называл братом. Каким бы безжалостным и неумолимым ни был Эйгон к врагам, он — искренне или напоказ — демонстрировал такую же непоколебимую верность друзьям и своим людям. Корлис видел это в Филлорисе, и его мнение лишь укрепилось после рассказов Веймонда: такая преданность могла возникнуть только на основе взаимности. — И этот человек — тот, с кем я буду рад однажды разделить общих внуков, — Эйгон поднял кубок в сторону наследника дома Селтигаров, который выглядел одновременно смущенным и благодарным. — За человека по имени Бартимос Селтигар! Зал взорвался криками под ритмичный стук кубков, которым рыцари и свита присутствующих домов сопровождали тост. Когда приветствия стихли, сир Бартимос Селтигар поднялся со своего места с признательной улыбкой. — Принц Эйгон оказывает мне честь, — скромно произнес будущий лорд Клешневого острова, слегка склонив голову, прежде чем взглянуть на Эйгона. — Я человек немногословный, милорды, миледи и добрые рыцари, поэтому буду краток. — Он поднял кубок к Эйгону. — За человека, которого я имею счастье называть братом, за человека, чье имя будут поминать на одном дыхании с самим Завоевателем. За принца Эйгона! На этот раз крики были самыми громкими. В основном неистовствовали люди, привезенные Эйгоном, но ликование подхватил весь зал, и праздничное настроение достигло своего пика. Эйгон остался стоять, даже когда Бартимос сел. Он жестом приказал своим людям вынести длинный сундук размером в два человеческих роста — Эйгон настоял, чтобы он находился здесь. Корлис понимал, что внутри дары, хотя и не знал, какие именно. — Пока мы не забылись в празднествах, у меня есть подарки. Сир Рейвор! — Эйгон окликнул рыцаря, и тот вместе с товарищем поднял тяжелый сундук, поставив его перед почетным столом. Когда крышку откинули, глаза Корлиса расширились: внутри сверкали драгоценности и, несомненно, лежало оружие, скрытое белой тканью. Один из рыцарей достал из сундука украшенное самоцветами ожерелье из золота и серебра. Эйгон указал на леди Бар-Эммон, которая выглядела необычайно польщенной. — Леди Бар-Эммон, пусть ваша красота сияет еще ярче с этим украшением на вашей шее. Упомянутая дама, обладавшая внешностью заурядной и совершенно незапоминающейся, вскочила с живостью, не подобающей леди ее положения, и повернулась к Эйгону спиной. Губы Корлиса дрогнули в усмешке. Он был не единственным: они вновь обменялись взглядами с Рейнис. Эйгон понял намек, взял ожерелье из рук рыцаря и застегнул его на шее женщины. Далее церемония пошла своим чередом: Эйгон одарил ожерельями леди Торн и Боггс, а затем перешел к Рейнис и Лейне. Обе получили украшения с алмазами — крупнейшими из тех, что Корлису доводилось видеть (а он повидал немало сокровищ, часть которых хранилась в его собственной казне). Корлис также приметил, что цепочки были выполнены из валирийской стали. «Война в Заливе Работорговцев, должно быть, была весьма прибыльной, если он раздает такие сокровища…» — расчетливо подумал Корлис, наблюдая, как Лейна восхищенно разглядывает свой подарок. Мужчины тоже не остались обделенными. Лорд Харт, лорд Торн, лорд Бар-Эммон, лорд Боггс, лорд Селтигар, лорд Сангласс, сир Бартимос, сир Терренс и Дейрон получили свои дары. Но то, что они извлекли из сундука, повергло Корлиса и весь зал в шок: каждому был вручен полуторный меч из «валирийской стали». Корлис видел характерные узоры на клинках — разводы, напоминающие текучую воду, переливающиеся черным и серым. Единственное отличие, которое он заметил: цвета лезвий, помимо серо-черных вихрей, казались слишком яркими. В них не было той темной глубины «Черного Пламени» или «Тёмной Сестры», и, вглядевшись ближе, он не заметил в металле красных всполохов. — Это не валирийская сталь, — пояснил Эйгон, когда последний меч был вручен сиру Терренсу Санглассу, который вцепился в оружие так крепко, будто боялся его потерять. — Он легче, чем мечи замковой ковки, — заметил лорд Торн, и его слова тут же подхватили остальные одаренные. Корлис пристально изучал клинки, пока его внимание не приковал голос Эйгона. — Искусство ковки валирийской стали, к сожалению, по-прежнему утрачено, — продолжил Эйгон. В зале воцарилась тишина; Корлис заметил, как в глазах людей за нижними столами — в основном оруженосцев и рыцарей — вспыхнула жажда и алчность. — Однако мои кузнецы и ученые многое узнали о мастерстве создания оружия. Эти клинки — пример того, чего мы достигли. Эламаэрийская сталь. Лучшая в мире после валирийской. Эйгон посмотрел на Корлиса. Тот понял взгляд и коротко, сурово кивнул, подав знак одному из своих гвардейцев выйти вперед. — Я сам испытаю этот меч! — с энтузиазмом воскликнул лорд Элдрик Сангласс, поднимаясь с мечом в руке. Он вышел к гвардейцу, который обнажил свой клинок обычной замковой ковки. Мужчины встали в стойки в паре шагов друг от друга, и спустя мгновение по залу разнесся резкий, звонкий лязг металла о металл. Лорд Элдрик тут же осмотрел свой меч и широко улыбнулся. В его глазах читалось благоговение. — Ни единой зазубрины, — прошептал он. Гвардеец же предъявил свой меч почетному столу, и Корлис увидел на кромке отчетливый скол. Лорд Элдрик показал и свое лезвие: Корлис не обнаружил на нем ни малейшего повреждения, разве что едва заметную царапину. Он перевел тяжелый взгляд на Эйгона. — Ты утверждаешь, что это произвели твои кузнецы? — переспросил Корлис, желая подтверждения. Пусть это и не была истинная валирийская сталь, не оставалось сомнений: это лучший металл из всех существующих. И это внушало опасения. Валирийская сталь была величайшим материалом, но ее запасы были ограничены. Если же эта эламаэрийская сталь, пусть и уступая оригиналу, станет доступной, это радикально сократит разрыв в качестве вооружения. И что еще более важно… Это также позволило бы создавать превосходные доспехи. Броня, которая, как отчетливо понимал Корлис, могла стать решающим фактором в войне. Армия из пяти тысяч хорошо обученных воинов, полностью облаченных в эламаэрийскую сталь и вооруженных мечами, копьями и топорами из того же металла… Такая сила потенциально могла бы разгромить в открытом поле войско, вдвое или втрое превышающее ее по численности. И глядя на Эйгона, Корлис видел, что тот прекрасно это осознает. «Опасно…» — Так и есть, — подтвердил Эйгон. — Сейчас они уже вернулись в Эламаэрис, — добавил он, и Корлис подавил желание застонать. «Ну разумеется». Не было сомнений, что Эйгон спланировал этот показ именно здесь и сейчас, когда его кузнецы были уже далеко — хотя было очевидно, что они сопровождали его во время кампании. Этим он ясно давал понять: подкупить мастеров и переманить их на Дрифтмарк не получится. И когда вести об этих клинках разлетятся по свету — а Корлис не сомневался в этом, ведь все присутствующие лорды будут на королевской свадьбе будущей королевы, которая соберет больше гостей, чем любое другое торжество на его памяти, — всем станет ясно: получить такое оружие можно лишь по милости Эйгона Таргариена. «Хитрый бастард», — с внутренним смешком подумал Корлис. Любой, кто не имел доступа к валирийской стали, захочет себе такой меч, а ведь великое множество благородных домов, включая четыре из пяти Великих Домов, не владели оружием из валирийской стали. — Впрочем, у всякого, кто пожелает, будет возможность обсудить со мной заказ на эламаэрийские клинки, — произнес Эйгон с едва заметной улыбкой. На этот раз Корлис не сдержал хмыканья, оценив масштаб схемы. «То есть каждый, кто хочет меч, должен будет заслужить его расположение». — Ясно, — отозвался Корлис с понимающей усмешкой. Похоже, у Эйгона было припасено немало способов обезоружить оппонентов во время своего пребывания в Вестеросе. — Однако я еще не закончил, ведь я до сих пор не вручил подарок хозяину этого пира. — Эйгон жестом приказал рыцарю, сиру Рейвору, достать один из последних предметов из сундука. Рыцарь развернул ткань, скрывавшую клинок, и глаза Корлиса расширились. Он невольно поднялся, а на его губах заиграла улыбка. — Когда-то дом Веларионов владел мечом из валирийской стали, столь уникальным, что на его поверхности были вытравлены темно-синие разводы — редкий цвет, отличавший его от большинства других валирийских клинков, — начал Эйгон, принимая меч из рук рыцаря и направляясь к Корлису. — Валирийцы выковали немного мечей с такими отличительными цветами, и чаще всего они предназначались лишь для знати Фригольда. Дому Таргариенов достались такие великолепные клинки, как Черное Пламя и Тёмная Сестра, чей багряно-красный отлив вторит цветам их дома, — продолжал Эйгон, остановившись перед Корлисом, чей взор был прикован к бастардному мечу. Поверхность стали шла бирюзово-голубыми волнами, вплетенными в серые, черные и редкие красные узоры. — Это не тот родовой клинок, что ваш дом утратил два столетия назад, но это самое близкое к нему, что мне удалось найти, — произнес Эйгон, протягивая меч Корлису. Руки Морского Змея сами собой потянулись к оружию. Медленно его пальцы сомкнулись на эфесе. Он принял меч из рук Эйгона и поднес его к самым глазам, впитывая каждую деталь. Владеть валирийским мечом было его заветной мечтой. Он вырос на легендах о великих Веларионах. О тех, кто сражался за Фригольд, и о тех, кто бился плечом к плечу с Таргариенами. И он знал историю последнего Велариона, владевшего мечом: тот пал в Ступенях в первые десятилетия после Рока, канув в бездну Узкого моря со своим родовым клинком, «Последним Приливом», в руках. Эта потеря тяжким бременем лежала на их доме и его лордах на протяжении поколений. Даже у Селтигаров было валирийское оружие — топор, который они благоразумно не брали в бой, ревностно его оберегая. Кто-то назвал бы это трусостью, но Корлис считал это мудростью, ведь так они сохранили частицу своей истории, чего не сумели сделать его предки. Тоска по мечу всегда жила в глубине его души. В своих странствиях он всегда держал ухо востро, надеясь купить валирийский клинок, но возможность так и не представилась. Одно время он думал, что добудет его в бою — например, в войне за Ступени, но ни разу не слышал, чтобы такой меч оказался в руках у грязных работорговцев или пиратов. Он не оставлял надежды, хотя и перестал активно искать его. И вот, в момент, когда он меньше всего этого ожидал, ему вручили клинок, столь похожий на легендарный «Последний Прилив», что Корлис засомневался — не тот ли это самый меч? Держа его, он чувствовал себя на годы моложе. С огромным трудом он оторвал взгляд от стали и посмотрел на Эйгона, который внимательно за ним наблюдал. И тогда Корлис в полной мере осознал значимость этого дара. Все те одолжения, все просьбы, на которые Корлис согласился, — всё это было ничто по сравнению с этим мечом. «Нет, — подумал он. — Теперь я в долгу перед Эйгоном, и он это знает». — Благодарю тебя, принц Эйгон, — твердо произнес Корлис, уложив меч на ладони. — Это бесценный дар. — Подарок, который мог стоить миллионы золотых драконов, но для которого еще нужно было найти продавца. Ни один лорд не продал бы свой родовой меч, а заносчивые купцы Эссоса, даже если бы владели подобным оружием, вряд ли соизволили бы продать его Корлису. — Не стоит благодарности, — ответил Эйгон с легкой улыбкой. — Это лишь скромный жест в знак моей признательности за нашу общую кровь, за дружбу и за доверие, которое я питаю к твоей семье, Корлис, Рейнис. И пусть этот меч служит защитой тебе и твоим потомкам во веки веков. С нижних столов донеслись восторженные крики: люди скандировали «Морской Змей!» и «Дом Веларион!». Корлис почти не слышал их, не сводя глаз с меча, пока ему подносили ножны. — Корлис… — голос Рейнис вывел его из оцепенения. Она смотрела на него с нескрываемым весельем и легким беспокойством. Тут он заметил, что все взгляды устремлены на него, а крики стихли. Корлис взял себя в руки и поднял меч над головой. — У дома Веларионов снова есть свой «Последний Прилив»! — провозгласил он, и зал снова взорвался ликованием, подхватив новое имя меча. Корлис вложил клинок в ножны и, сев, положил его рядом со своим креслом. — Это прекрасный подарок, — шепнула Рейнис, наклонившись к нему. Корлис лишь молча кивнул. Разговоры в зале возобновились — несомненно, все обсуждали розданные сокровища. Взгляд Корлиса вновь остановился на Эйгоне, который увлеченно беседовал с лордами, засыпавшими его вопросами. «Прекраснейший из даров. И прекрасный ход». Пир закончился глубокой ночью. Гости и их стража разошлись по покоям. Корлис вернулся в зал, пройдя мимо двух гвардейцев Эйгона и четырех стражей Высокого Прилива. Там он увидел Рейнис, беседующую с Эйгоном. Несмотря на поздний час, разговор казался весьма оживленным. — Чему вы так улыбаетесь? — спросил Корлис, подходя к ним. Рейнис обернулась с видом крайнего предвкушения, в то время как Эйгон казался более сдержанным, хотя Корлису почудилось, что это скорее напускное спокойствие. — Ты как раз вовремя. Мы обсуждали сира Тритаса и его… увлечения. Корлис фыркнул. Ах да… увлечения этого человека. — Ты про его одержимость рыбалкой? — иронично уточнил он, присаживаясь рядом с Рейнис. Она положила руку ему на бедро. Он на мгновение взглянул на нее и заметил, как в уголках ее губ заиграла улыбка. Корлис постарался сохранить невозмутимость, хотя понимал: когда они удалятся в свои покои, вечер для них еще не закончится. — В любви к рыбалке нет ничего дурного, — вставил Эйгон. Корлис посмотрел на него и поймал на себе его взгляд, а затем взгляд на Рейнис — в глазах принца блеснуло озорство. «Этот человек слишком наблюдателен, хоть у него и остался лишь один глаз». — Очевидно. Учитывая, что вы дали ему слово составить компанию в этом деле, — сухо заметил Корлис. Этот Тритас рассуждал о рыбалке куда охотнее и подробнее, чем о своих битвах в Спорных землях или Заливе Работорговцев. Любую тему, даже самую далекую от воды, этот человек ухитрялся свести к рыбной ловле, после чего пускался в долгие рассказы о реках и озерах Эламаэриса. Сначала Корлис думал, что тот делает это нарочно, но со временем понял: человек просто искренне предан своему хобби. Странная черта для того, кто прошел путь от фермерского сына до моряка, рыцаря и командира. Поистине, этот человек не был похож ни на кого из тех, кого Корлису доводилось встречать; и если бы он не наслушался достаточно во время бесед о кампании в Спорных землях, он бы принял его за обычного мужлана. — Он это заслужил, по крайней мере, — произнес Эйгон с небрежным пожиманием плеч, откидываясь на спинку кресла. На его губах играла лукавая улыбка. — У меня будет полно времени, чтобы набить в этом руку — так, чтобы первый раз стал единственным, когда он меня об этом попросит. Корлис хотел было фыркнуть, но сдержался. Принц крови… на рыбалке. Ну и картина. — Не уверена, что это сработает. Похоже, он, напротив, будет преследовать тебя при каждой возможности, — сухо заметила Рейнис. Корлис был согласен с этой оценкой. — Возможно, — ответил Эйгон с понимающей улыбкой. Прошла минута — достаточно долгая, чтобы стало ясно: Эйгон не намерен ничего объяснять дальше. Корлис предположил, что тот просто не хочет давать лишней пищи для размышлений о своих людях. Тем не менее, Морской Змей не собирался так легко сдаваться. — Я полагал, что для Тритаса, которого, как я предполагаю, вы намерены возвести в дворянство, не подобает быть столь бесцеремонным и… простонародным в своих желаниях. Корлиса крайне интересовало, что Эйгон планирует делать с землей, по площади равной трети Вестероса. Тот говорил об этом вскользь, когда его спрашивали, заявляя лишь, что его солдаты и командиры получат «справедливую награду» за службу его Дому и Эламаэрису. Что именно это означало — никто не знал. Эйгон продолжал уходить от ответа всякий раз, когда разговор сворачивал в эту сторону. В какой-то момент даже сир Эндрю и сир Тритас вмешались, смиренно заметив, что они просто служат и сама служба для них — достаточная награда, чем пресекли любые дальнейшие расспросы. Это бесило — натыкаться на столь упорное сопротивление в получении базовой информации, и это лишь подогревало подозрения Корлиса относительно планов Эйгона на Эламаэрис. Он вытянул из Криспиана Селтигара, что Эйтану Селтигару был обещан остров, однако по ходу беседы понял: за этим кроется нечто большее, судя по тому, как туманно Криспиан пересказывал слова Эйтана об условиях владения. Корлис продолжил: — Даже если можно понять то… простое происхождение, из которого он вышел. — Его простое происхождение ничем не отличается от корней многих мужей, коими ныне гордятся знатные Дома. В конце концов, человека создают его поступки, а не происхождение, — отрезал Эйгон пренебрежительным тоном. Он добавил: — И рыбалка ничем не хуже соколиной охоты или верховой езды, Корлис, пусть она и кажется необычной. — Улыбка Эйгона угасла, когда он продолжил. — А то, как я намерен или не намерен награждать своих людей — не та тема, которую я желаю обсуждать. Корлис прищурился, прежде чем нарочито расслабиться. «Тебе не удастся скрывать свои намерения вечно, Эйгон», — подумал он про себя. Было ясно: что бы Эйгон ни планировал в отношении Эламаэриса, это вряд ли придется по вкусу… знати. Зная, как легко этот человек возвышает простолюдинов, Корлис понимал суть его политики. — Понимаю, — просто констатировал Корлис. — Тогда я спрошу прямо: чего ты хочешь от меня в обмен на этот подарок? — Он сурово взглянул на принца, указав на свой меч. На это Эйгон имел наглость лишь весело улыбнуться, хотя в его голосе веселья не чувствовалось: — Нельзя требовать чего-то взамен подарка, Корлис. В этом сама суть того, что зовется даром. — Ни один дар не приходит без подспудного желания, Эйгон, — парировал Корлис с усмешкой. — И уж точно такой подарок не дается без требований, высказанных или негласных. И я хочу, чтобы твои требования были ясны сейчас, а не позже. — Хм. Эйгон откинулся в кресле и молчал несколько долгих мгновений, что раздражало Корлиса, но прежде чем он успел заговорить, это сделала Рейнис. — Корлис хочет сказать, что это тот тип… подарка… который соразмерен руке единственной дочери и ребенка короля, — Рейнис мягко объясняла монументальность жеста Эйгона. — Особенно учитывая его… сходство с утраченным мечом дома Веларионов. Рейнис кротко улыбнулась Эйгону, хотя взгляд ее был пронзителен. — Такие вещи нельзя дарить, не налагая долг. О чем ты, кузен, прекрасно осведомлен. Уголки губ Эйгона приподнялись в подобии улыбки, и он слегка склонил голову. — Это правда. В обоих смыслах, — признал он. Корлис прищурился, готовясь. — Однако долг, который этот дар должен наложить на вас, не совсем обычный. — Эйгон перевел взгляд с Рейнис на Корлиса. — Он скорее призван укрепить тот долг, что связывает родичей. Корлис на миг замер, сузив глаза еще сильнее. Эйгон продолжил после минутной тишины: — Узы между домом Веларион и домом Таргариен уходят корнями в века. Когда кому-то из нас нужен брак и есть свободная дева или сын, другой их предоставляет. Когда сыновьям нужны друзья и братья, взоры обращаются к дому Веларион. — Эйгон посмотрел Корлису прямо в глаза. — Когда дом Таргариен шел на войну, рядом с ним неизменно стоял Веларион. — Кроме твоей войны, — заметил Корлис с тонкой улыбкой. — Кроме моей войны, — согласился Эйгон. — И я сожалею, что не взял с собой хотя бы одного из твоих кузенов. — Он помолчал, и выражение его лица снова изменилось. — Тем не менее, дом Веларион был и, надеюсь, останется самым верным союзником дома Таргариен. Этот дар, — Эйгон указал на меч, — лишь символ долга, который Таргариен несет перед верным Домом, состоящим в столь тесном родстве, что его вполне можно считать ветвью нашей династии. Корлис сдержал реакцию на мысль о том, что дом Веларион, имеющий не менее славную историю, чем любой Великий Дом, может считаться всего лишь «ветвью». — Любопытное… суждение, — решил ответить Корлис. Он подался вперед. — Так чего же ты ждешь от меня? Ты говоришь о верности. Говоришь о родстве. Говоришь о наградах за вещи, которых большинство просто ожидает от своих вассалов. — Корлис прищурился. — Я не слеп и вижу, что ты замышляешь нечто большее. Каковы твои ожидания? — Я хочу упрочить связи между нашими Домами, — прямо сказал Эйгон, внимательно глядя на Корлиса. — Между моей ветвью дома Таргариен и домом Веларион. Для начала, я готов принять сира Эйрина Велариона и его семью, даровать им землю и почетное место в Эламаэрисе. Упоминание его дальнего кузена было неожиданным, и Эйгон снова сказал «земли», а не «феоды», что лишь усилило подозрения Корлиса, но времени на раздумья не было. Эйгон продолжал: — Также я желал бы заключить брачный пакт между моей ветвью и линией Лейны: чтобы дочь твоей Лейны вышла замуж за одного из моих внуков. Корлису хотелось рассмеяться. Он согласился бы на всё это и даром. Как только у него появилась возможность осознать новости об Эламаэрисе, он захотел привязать свой Дом к этим землям так же крепко, как он был привязан к Вестеросу. Конечно, он надеялся, что к тому времени у него уже будет выводок внуков, что сейчас казалось маловероятным. Ему может достаться всего лишь пара внуков, особенно если Лейна останется столь же напуганной… — Почему только линия Лейны? — подала голос Рейнис. Она старалась казаться спокойной, но Корлис видел тревогу в ее глазах. И это заставило Корлиса окончательно протрезветь. Слухи об их сыне становились всё настойчивее, особенно с тех пор, как этот проклятый рыцарь, сир Джоффри, оставался с Лейнором в Орлином Гнезде. Ходили слухи и о Джейне, и о той девице из Редфортов… Лицо Корлиса помрачнело. Он делал всё возможное, чтобы не думать о своем… сыне и его браке — браке, который, казалось, был дважды проклят богами. А когда и Корвин был столь… Временами он задавался вопросом: неужели боги и впрямь его ненавидят? Единственным облегчением во всем этом было то, что его сын успешно теснил горные кланы и пользовался добрым расположением лордов Долины. Эйгон на мгновение почесал бороду, прежде чем ответить: — Нет какой-то особой причины. Я бы не возражал против союза с дочерью Лейнора, хотя это может оказаться маловероятным, учитывая, что Джейн Аррен может быть… бесплодна. — Эйгон встретил взгляд Корлиса. — Если только в этом проблема между ними, меня бы вполне устроил такой уговор. Неважно, от кого именно родится девочка, лишь бы она была вашей внучкой. Корлис счел этот ответ вполне удовлетворительным. — Это всё? — спросил он мгновение спустя. — Я также хотел бы, чтобы Ларисса Веларион, дочь Малентина, и Дейнира Веларион, дочь Монфорда, вышли замуж за наследников домов Калнэрион и Каргарис, — спокойно пояснил Эйгон, не отводя прямого взгляда от Корлиса. Лариссе и Дейнире было меньше тринадцати именин, если он правильно помнил, хотя уверенности не было. В конце концов, кузенов у него было великое множество… — Их отцы не согласятся выдать дочерей за представителей простых рыцарских домов, — прощупал почву Корлис, отвечая на взгляд младшего мужчины. Главы этих домов, а именно сир Галаэнис Каргарис и сир Маэрро Калнэрион, могли бы считаться завидными партиями благодаря своей славе и доблести, но даже славы было бы недостаточно. Они оставались не более чем рыцарскими домами, которые едва владели землей, пока не рискнули всем ради Эйгона. — Дома Калнэрион и Каргарис будут возведены в дворянство; они обладают богатством, которое поставит их в один ряд с любым великим домом Королевства, — последовал спокойный ответ, и Корлис прищурился. — Ты разделил сокровищницу между своей армией, не так ли? — Это было скорее утверждение, чем вопрос. Обычная тактика, чтобы купить преданность людей и предотвратить воровство. — Да, — лаконично ответил Эйгон, не вдаваясь в подробности. Корлису очень хотелось, чтобы тот пояснил, что имеет в виду под землей и титулами, но он знал, что не получит ответа. Не сейчас. Придется набраться терпения. — Брак, который может и не состояться, если боги не будут к нам благосклонны, союзы моей дальней родни и твоих вассалов, да предложение пристроить нескольких из моих многочисленных кузенов… это не совсем равноценно такому подарку, — заметил Корлис после недолгого молчания, по-прежнему глядя в единственный глаз Эйгона. Эйгон легко вздохнул и глубже откинулся в кресле. — Меч никогда не задумывался как плата за то, что я предлагаю сейчас. Как я уже сказал, он должен был укрепить долг, связывающий сородичей. Ни больше ни меньше. Корлис прищурился, услышав ту же самую фразу. «Долг, связывающий сородичей…» — Ты встревожен, — заговорила Рейнис, и Корлис увидел, что она пристально смотрит на Эйгона. Он перевел взгляд на принца, но лицо того оставалось бесстрастным. — И что же, по-твоему, меня тревожит? — спросил Эйгон спокойным тоном, в котором, как показалось Корлису, промелькнула тень любопытства. — Визерис, — просто ответила Рейнис, и Корлис полностью повернулся к молодому человеку. — Ты хочешь, чтобы мы поддержали тебя на случай, если он решит пойти против тебя, несмотря на его письменные заверения и принятие твоих условий. Значит, Рейнис пришла к тому же выводу, что и он. Всё, о чем просил Эйгон, могло быть согласовано и без подношения меча из валирийской стали. А это означало, что он ожидает от Визериса серьезных проблем — настолько серьезных, что ему придется полагаться на мощь их Дома, чтобы избежать беды. — Возможно, — отозвался Эйгон обманчиво спокойным голосом. — Много времени утекло с тех пор, как я видел Визериса в последний раз. Слишком много, и многое изменилось. — Его взгляд переместился с Рейнис на Корлиса. — Визерис уже десять лет как король. Он привык, что ему повинуются, привык принимать решения, которые, как он верит, будут исполняться и долгое время после его ухода. Корлис прищурился, и, обменявшись взглядом с Рейнис, понял, что она тоже уловила суть. — То, кто я есть и что я совершил, явно задевает его сверх всякой меры, — Эйгон поджал губы. — Если бы не ваше прибытие с письмом и не вы в целом, я бы трижды подумал, прежде чем соглашаться на просьбу Визериса приехать в Королевскую Гавань и уладить дело лицом к лицу. — Голос его стал еще серьезнее. — Я говорю о том, что доверяю вам и полагаюсь на вашу помощь, если — подчеркиваю, если — Визерис нарушит свое слово. Вот тот долг крови, который я прошу чтить. Сейчас и до тех пор, пока наши Дома будут существовать. Корлис и Рейнис на мгновение обменялись взглядами в воцарившейся тишине. Первой ее нарушила Рейнис: — Ты получил бы нашу поддержку в любом случае, — произнесла она мягко и тепло, но с ноткой легкого разочарования в голосе. — Ты её любимый кузен. Она бы с меня живьем кожу содрала, если бы я позволил тебе томиться в черных камерах, — добавил Корлис с усмешкой, хотя его разум уже лихорадочно анализировал сказанное. Он не верил, что Визерис способен на такое вероломство, на которое намекал Эйгон. Это казалось дикой переоценкой старшего брата. Но Корлис мог его понять. Он понял, почему Эйгон пошел на такие траты ради подарков лордам на этом пиру и почему он сделал это для него и Рейнис. Принц просто не желал оставлять ничего на волю случая. Это подтверждало и количество «гвардейцев», которых Эйгон привез с собой, включая двух закаленных в боях командиров — сира Тритаса и сира Эндрю, ни один из которых, как заметил Корлис, не притронулся лишний раз к вину. — Учитывая, что моими соперниками за это звание выступают Визерис, Деймон и Боррос Баратеон, я бы обиделся, не будь я любимчиком, — ответил Эйгон с легкой улыбкой. — Боррос — достойный кузен, — заступилась Рейнис за своего порывистого и вспыльчивого родственника. Корлис был удивлен горячности ее защиты: они виделись всего несколько раз с момента их свадьбы, и уж точно не после смерти лорда Боремунда пару лет назад — особых причин для такой верности не было. — Так и есть, Рейнис, — примирительно произнес Корлис, прежде чем снова повернуться к Эйгону. — У тебя есть наша поддержка. Даю слово, что Визерису придется держать ответ, если он отступит от оговоренных условий. Эйгон едва заметно кивнул, и Корлис, удовлетворенный, продолжил: — Что касается предложений… я не вижу причин отказывать, хотя тебе придется самому поговорить с названными Веларионами, чтобы получить их согласие. — Корлис мог бы просто приказать им, но ему было любопытно посмотреть, согласятся ли они на условия Эйгона сами. Что же до брака между его будущей внучкой и внуком Эйгона… что ж, он определенно был открыт для этой идеи. Рейнис, несомненно, тоже. Однако Лейна… — Брак между нашими внуками — дело решенное, — заявил Корлис, пристально глядя на принца. — Однако, как ты понимаешь, нет никаких гарантий, что родится вторая внучка. Эйгон долго и внимательно смотрел на него, прежде чем кивнуть. Было ясно, что он всё понял. Им уже было обещано, что одна из внучек станет королевой. А если Лейна будет так же сильно опасаться новых беременностей, как сейчас, шансы на появление «запасных» были невелики. — Я понимаю, — сказал Эйгон. На миг показалось, что он хочет добавить что-то еще, но он промолчал. Корлис гадал, что заставило его запнуться. Впрочем, долго раздумывать не пришлось: Эйгон поднял кубок. — Да благоволят боги обоим нашим Домам, чтобы мы успели увидеть этот союз при жизни. Некоторое время спустя… Корлис тяжело вздохнул, опускаясь на край кровати; на него навалилась усталость. Он почувствовал на спине руку, нежно массирующую плечи. Улыбка тронула его лицо, когда он оглянулся на жену. На её прекрасном лице сияла нежная улыбка, хотя по её взгляду он понял: сейчас она не в том настроении, которое он привык ассоциировать с близостью. — Слишком устал? — спросил он с пониманием. Она лишь улыбнулась чуть шире, хотя на её лице проступило еще больше признаков утомления. — У нас есть утро, — предложила она, и Корлис тихо рассмеялся. Его это вполне устраивало. Этой ночью он и сам был не в том расположении духа. — Конечно. — Он опустил голову на подушку и на мгновение закрыл глаза. — О чем ты думаешь? — спросил он, не открывая глаз. — У меня много мыслей, муж мой, и, разумеется, многие из них связаны с нашим почетным гостем, — ответила Рейнис. Корлис приоткрыл один глаз и сквозь щелку взглянул на неё; он увидел, как она вздохнула, глядя в потолок. — Он скрытен, — наконец произнесла она. Корлис издал согласный звук — глубокий и тяжелый. — При всей его болтовне о том, как он нам доверяет, мне кажется, он весьма избирателен в том, что именно нам доверять. — Свою безопасность в Королевской Гавани, но мало что еще, — согласился Корлис, открывая глаза и поворачиваясь к ней. Она слегка кивнула, а затем тихо вздохнула. — Я еще не решила, стоит ли мне оскорбиться тем, что он нас так использует. Корлис хмыкнул. — Не стоит, — сказал он, и когда она повернулась к нему, продолжил: — Я знаю таких людей, Рейнис. Люди вроде него не желают полагаться на чужую добрую волю или честное слово. Они видят мир через призму обмена. Услуга за услугу, даже если речь идет о сородичах. Что бы там Эйгон ни говорил об обратном. Корлис приподнялся на локтях и тяжело вздохнул. — Я и сам когда-то был таким. — Он ненавидел то состояние, в котором находился дом Веларионов, несмотря на то что их род был краеугольным камнем в свершениях Завоевателя. Да, три дракона стали средством покорения королевств, но война держалась на людях и флоте Веларионов. Без них Завоевание было бы неизмеримо более трудным делом. И все же, когда он был ребенком, всё это едва не обратилось в прах. Он видел, как его дяди, тети и кузены гибли от Дрожи. Он видел, как его дед, гордый Деймон Веларион, всё больше уходил в себя, и видел, как его отец, Корвин Веларион, изо всех сил пытался сохранить за домом Веларионов право считаться вторым домом в королевстве. К тому времени, как Корлис решился отправиться в свои плавания, дом Веларионов начали забывать. Обида, которую он затаил в детстве, к тому моменту лишь выросла. После Дрожи он отверг предложения отца поехать воспитанником в Королевскую Гавань, чтобы восстановить их статус, потому что не желал уповать на жалкие крохи с высокого стола, который построили Таргариены, позабыв пригласить за него Веларионов. Нет, Корлис посвятил себя тому, чтобы создать имя самому себе — имя, принадлежащее дому Веларионов, имя, которое будет возведено на фундаменте из золота, сокровищ и славы. И он сделал это. Именно это принесло ему руку единственной дочери принца Эймона — руку той, кто, как он тогда думал, станет будущей королевой. Не потому, что он ждал милости от «старого бастарда» или принца Эймона, а потому, что он вновь превратил дом Веларионов в ту гору, которой он и должен был быть — гору, на которую Таргариены сами взошли, чтобы договориться с ним. И Эйгон был скроен из того же полотна, что и Корлис. Корлис повернулся к Рейнис: — Эйгон сколотил первый капитал благодаря открытию улучшенного стекла и своей смекалке, вовремя поняв, что ему нужна поддержка Вольного Города вроде Браавоса, чтобы это открытие принесло ему нужное состояние. Состояние, которым он поделился с твоим дедом, что, в свою очередь, дало ему больше свободы, чем когда-либо получал Деймон. Дошло до того, что ему практически отдали Драконий Камень в качестве феода, что и проложило путь к его окончательному отбытию. Корлис посмотрел мимо неё, собираясь с мыслями, а затем вновь взглянул в её задумчивое лицо: — И когда брат предложил ему собственный феод, он отказался и предпочел сам творить свою судьбу. Каковы бы ни были причины, даже если Эйгон уже тогда задумал поход на Запад, я знаю, просто знаю: он не хотел быть в долгу у брата. Не в его характере собирать объедки со стола. — Корлис выразительно махнул рукой. — Он всё тот же мальчишка. Тот же самый. Он не примет несбалансированных даров или незаслуженных милостей. Гордость не позволит. — Корлис встретился с ней взглядом. — И именно поэтому он не станет просить нас о заступничестве напрямую, если оно ему понадобится, не компенсировав наши усилия. Независимо от того, семья мы или нет. — Относится к нам так же, как к остальным лордам на пиру, — заметила Рейнис с оттенком недовольства, и Корлис тонко улыбнулся, кивнув. Да, эти псевдо-валирийские мечи были в той же мере взяткой для конкретных лордов, в какой и способом склонить остальных к нейтралитету или даже дружелюбию. Разница была лишь в том, что Корлиса Эйгон «подкупил» даром, который выходил далеко за рамки обычного. — «Долг перед сородичами»… значит, это была скорее ложь, чем правда? — спросила наконец Рейнис. Это был из тех вопросов, в которых она скорее хотела услышать его рассуждения, чем получить конкретный ответ. — И то, и другое, — честно признал Корлис. — Он действительно относится к нам благосклонно, почти наверняка считает семьей, но при этом он человек, который не может принять условия, если не он сам их выдвинул. — Корлис криво усмехнулся. Иногда он задавался вопросом, не был ли Эйгон его собственным отпрыском от Алиссы… в молодости он бывал весьма буен… возможно, одна пьяная ночь… Пустые мечты. — Мужчины и ваша гордость, — тяжело вздохнула Рейнис, слегка покачав головой, но вскоре на её лице вновь появилось задумчивое выражение. — Как ты думаешь, не в этом ли причина того, что он не намерен следовать вестеросским нормам в вопросах феодов? Вопрос застал Корлиса врасплох, но он быстро оправился, обдумывая его. — Ты тоже считаешь, что он не намерен жаловать лордства? — серьезно спросил он. Это было единственным логичным объяснением всей этой туманности. — Я верю, что он говорит правду о намерении возвысить людей до дворянства, но также верю, что он не собирается давать им феоды. Те немногие разы, когда он касался этой темы, и то, что ты рассказал мне о бахвальстве лорда Криспиана его вторым сыном… кажется, Эйгон намерен сделать их в лучшем случае благородными землевладельцами. — Рейнис помедлила. — Это вполне в его духе. Награда за службу, но не такая, которая напоминала бы то, что он ненавидит, — добавила она с тенью иронии. Корлис тяжело кивнул. Они знали, что отношение Эйгона к знати испортилось после того, как Гейль на время исчезла. Дворяне, наследники и лорды, которые когда-то были друзьями, отвернулись от него или и вовсе примкнули к толпе никчемных придворных. Это объясняло многое в поведении Эйгона. Подобно тому как Дрожь и трудности его Дома сформировали основу личности Корлиса, так и пренебрежение знати — и его собственной семьи — легло в основу характера Эйгона. И, вероятно, именно поэтому он так жаждал искоренить то, что ненавидел больше всего, в том месте, которое любил больше всего. — Прямо как во Фригольде. Это замечание удивило Рейнис, но, поразмыслив, она слегка улыбнулась и кивнула. — Поразительно, насколько три сына Бейлона похожи и в то же время бесконечно далеки друг от друга, — с разочарованием произнесла Рейнис, и Корлис хмыкнул. Один одержим архитектурой и историей Валирии, другой — превосходством валирийцев и дома Таргариенов, а последний намерен воссоздать Старую Валирию по своему образу и подобию. По крайней мере, так казалось. Впрочем, Корлис сомневался, что это будет слишком уж похоже на Фригольд. — Это означает, что твои планы по укоренению дома Веларионов в Эламаэрисе могут пойти не совсем так, как ты воображал, — заметила Рейнис, и Корлис недовольно что-то промычал, но без особого жара. — Возможно. Хотя, судя по его словам о почетном месте, которое Эйрин Веларион займет среди эламаэрийских Таргариенов, всё не так уж плохо. — Затем Корлис пристально посмотрел на жену. — И, судя по всему, он более чем открыт для того, чтобы отправить туда еще больше Веларионов. — За исключением, вероятно, твоего брата и племянника Деймиона, — сухо вставила Рейнис, вызвав у Корлиса смешок. Она продолжила: — Довольно любопытное упущение, учитывая его желание упрочить связи между нашими Домами. Корлис наслушался от Веймонда предостаточно воплей о «негостеприимстве», которое Эйгон проявил к нему в Астапоре. Ему почему-то казалось, что чувство неприязни и нелюбви было у этих двоих взаимным… — Хм. Интересно, предложит ли он то же самое дому Санглассов? — размышлял вслух Корлис. — Учитывая его склонность благоволить Домам, перед которыми он чувствует себя в долгу, — Рейнис закатила глаза, — я бы сказала, что это весьма вероятно. — Она снова вздохнула и откинула голову на спинку кровати. Корлис несколько мгновений с любопытством наблюдал за ней, и вскоре Рейнис встретилась с ним взглядом. — Я просто думала о Королевской Гавани и о том, что мы там найдем, — закончила она с явной осторожностью в голосе. Корлис негромко хмыкнул, оторвался от локтей и повалился на спину. Он повернул голову к жене. — Неужели тревога Эйгона заразила и тебя? Рейнис вздернула бровь и не опускала её, пока отвечала: — А тебя это не тревожит? Признаться, я не считала Визериса способным на то, в чем Эйгон фактически обвинил брата, но такая вероятность существует. Особенно если он не сможет смириться с тем, как Эйгона представят перед двором — даже если он знает, что это неизбежно. — Он не пойдет на это. — Корлис покачал головой. Он знал Визериса практически всю его жизнь. По-настоящему тот удивлял его лишь дважды: когда отказал Лейне ради дочери этого змея и когда Корлис узнал, сколь яростно Визерис требовал приструнить Эйгона. И оба раза человек действовал вопреки своему характеру. Лишь в одном из этих случаев Визерис смог исправить содеянное в соответствии со своей натурой — и как только представилась возможность, он ею воспользовался. — А если пойдет? Если сделает это? — настаивала Рейнис, не отводя взгляда. Они смотрели друг другу в глаза, и никто не желал уступать. Наконец Корлис заговорил: — Ты ставишь нас в опасное положение. — В его голосе не было злобы или обвинения, лишь констатация позиции жены и любопытство. — Ты уже согласился, — легко заметила Рейнис, но тут же продолжила, не дожидаясь ответа: — Он этого не заслужил. По крайней мере, не в полной мере. — Она вздохнула. — Он мой любимый кузен. Корлис фыркнул. — Тебе просто слишком дорога твоя тетя, чтобы позволить ей стать вдовой, — бросил он с некоторой небрежностью. Рейнис это не совсем понравилось, но она признала его правоту: — Да, не желаю. И не хочу, чтобы её дети остались без отца. Корлис в очередной раз подумал, что его жена слишком хороша для своей семьи. — Посмотрим, что будет. — Он сомневался, что Эйгон собирается полагаться на него и Рейнис в поисках выхода, если дело действительно дойдет до крайности. Какие бы обвинения ни выдвинул Визерис, всегда остается суд поединком. — Да… посмотрим, — устало промолвила Рейнис, сползая глубже под одеяло и обнимая его. И вскоре сон овладел ими обоими. На следующий день… Утром Корлис сопровождал Дейрона и Лейну на Дрифтмарк, где он вместе с зятем и дочерью приводил в порядок дела острова перед своим возвращением в столицу. Там он, скорее всего, должен был оставаться вплоть до рождения второго ребенка Лейны. Когда утро перетекло в полдень, до него донесся далекий рев — звук, пришедший с запада… со стороны Королевской Гавани. Когда Лейна спросила, не хочет ли он, чтобы она сопровождала его на Вхагар, он отказался: — Нет, скорее всего, это Деймон прибыл по приказу короля, — пояснил он, и выражение недовольства исказило его лицо. Они отправили ворона в Королевскую Гавань, чтобы сообщить о прибытии Эйгона. Только Деймон мог явиться так скоро. Вскоре Корлис поскакал к Высокому Приливу — именно туда направлялся дракон. К тому времени как он проехал по дамбе, Караксес уже приземлился у подножия замка. Корлис прибыл почти сразу после того, как Деймон спустился со спины ящера. Ему пришлось силой усмирять коня, когда змеевидный дракон крутанул головой на длинной шее, обнажая ряды зубов под утробное рычание, вырывавшееся из недр проклятой твари. — Спокойно, Караксес, — как показалось Корлису, прошептал Деймон. Корлис спешился и направился к нему, бросая настороженные взгляды на дракона, который всё еще скалился. — Я бы не советовал подходить слишком близко, Корлис, — произнес Деймон своим скрипучим издевательским тоном. Второй сын Бейлона был в полном доспехе, выглядя так, будто собрался в бой, и опасный блеск в его глазах лишь подтверждал это. — Он сегодня не в духе, — добавил Деймон с раздражающей ухмылкой, поглаживая чешую на шее Караксеса. — Что тебе нужно, Деймон? — сухо спросил Корлис, обходя дракона и направляясь к началу вьющейся лестницы замка, по которой уже спускалась стража. — Ты, должно быть, впадаешь в маразм на старости лет, старый друг. Прямо как мой дед в свои последние годы, если не понимаешь цели моего визита. У Корлиса дернулся глаз от этого оскорбительного сравнения, он стиснул зубы, но сумел взять себя в руки. — Понимаю. Мне знакомо стремление брата увидеть брата. Мой собственный брат примчался с Дрифтмарка, стоило мне вернуться из первого плавания. Корлис ощутил мимолетное удовлетворение, заметив, как помрачнел Деймон от этого намека. — Не сравнивай ваши веларионские замашки с моими, — предупредил Деймон. Из пасти Караксеса вырвался рокот, и Корлис поджал губы, переводя взгляд на уродливую, но смертоносную бестию. Поистине, идеальная пара, созданная в Семи Преисподних. Корлис удивился перемене в лице Деймона, но быстро понял причину, когда тот начал опасно улыбаться, глядя куда-то поверх его плеча. Корлис обернулся и увидел Эйгона: одетый в кольчугу, тот спускался по ступеням в сопровождении двух своих гвардейцев, а следом шла Рейнис. Когда Эйгон подошел ближе, Корлис увидел выражение его одноглазого лица. Оно было жестким — той же самой жесткости, которую он видел в нем в Филлорисе. — А, младший брат! — окликнул Деймон, издевательски раскинув руки. — Деймон, — отозвался Эйгон. Он мельком взглянул на Корлиса, коротко кивнув, и прошел мимо него к брату. — Мне нравится твой новый облик, братишка, — ухмыльнулся Деймон, хотя Корлису показалось, что в глазах того полыхает гнев. — Короткие волосы. Борода. Даже эти шрамы. Выглядишь как воин. Деймон указал на собственное лицо: — Серебряную повязку я бы не выбрал, но, с другой стороны, я бы никогда не навлек на себя позор, потеряв глаз, как ты. Корлис прищурился. Деймон явно пытался вывести Эйгона из себя. Эйгон остановился, когда Караксес снова начал глухо рычать, не сводя с него глаз. Рейнис встала рядом с мужем, и они вдвоем наблюдали за тем, как братья меряются взглядами. Корлис не удержался от проклятия в адрес сыновей Бейлона. — Не стоило нам посылать этого чертова ворона, — пробормотал он так, чтобы слышала только жена. Рейнис лишь крепче сжала его руку. — Ты так соскучился по мне, что не смог дождаться моего прибытия в столицу? — голос Эйгона был ровным. Хотя Корлис видел только его спину, он не сомневался, что лицо принца остается бесстрастным. Это явно задело Деймона — его глаза раздраженно сузились. — Конечно, — ответил Деймон, и его ухмылка стала еще острее. — С чего бы мне не радоваться встрече с тобой? Ты ведь наделал столько шума. Убийца, колдун, лжепророк… Деймон смаковал эти имена, используя их как оружие. Корлис обменялся взглядами с Рейнис. Использование клеветы было вполне в духе Деймона. Однако было неясно, станет ли это предвестником того, что ждет их в столице. Они замерли в ожидании ответа. — Ты тоже преуспел, Деймон. Король Ступеней, кажется? Или ты предпочитаешь титул «бывший Король Ступеней», коим ты являешься сейчас? Корлис видел, что это задело Деймона, хотя тот быстро справился с собой и лишь пренебрежительно фыркнул: — Куча камней, которые ничего не стоят, а потому не заслуживают того, чтобы их удерживать. Уверен, тебе это знакомо, раз уж ты бросил своих рабов из-за их бесполезности. — Разумеется. Я понимаю. Ситуации абсолютно идентичны. — Хотя голос Эйгона звучал спокойно и слова могли показаться примирительными, Корлис знал, что это не так. Это знали все. Включая Деймона. Снова повисла долгая пауза; было видно, что братья сверлят друг друга взглядами, точно переросшие дети. Наконец Рейнис, которой это явно надоело, начала спускаться по ступеням им навстречу. Караксес снова зарычал, уставившись на его жену. — Если только ты не хочешь сжечь меня тем же драконом, на котором летал мой отец, Деймон, — усмири его, — прямо сказала Рейнис, что побудило и Корлиса продолжить спуск. — Выбрось это из головы, — с ухмылкой бросил Деймон. Корлис стиснул зубы, поражаясь дерзости этого человека. С приближением свадьбы тот становился всё несноснее — словно злорадствовал, что победа осталась за ним. Тем не менее, Деймон послушался Рейнис и успокоил Караксеса, приказав ящеру вести себя тихо. Корлис взглянул на Эйгона: лицо того было суровым и бесстрастным, единственный глаз внимательно следил за Деймоном и драконом. — И где же твой зверь? — спросил Деймон, направляясь к ним. — Мы получили несколько воронов от Масси: пишут о каком-то огромном драконе, к тому же в доспехах, который терроризирует местных овец. Я знаю, что Вермитор не настолько опустился, чтобы переходить на овечью диету, Овцекрад предпочитает баранину в Долине — под стать тамошним мужчинам, и я не думаю, что паршивые пастухи вообще понимают, что значит «огромный дракон». Так что остается только твой беспородный вымесок. — Он давно покинул Крюк Масси. Не беспокойся, Деймон. Ни овцам, ни пастухам больше ничего не грозит, — спокойно ответил Эйгон, не мигая глядя на брата. Корлис видел, как в Деймоне закипает раздражение, которое тот в итоге выплеснул в очередном смешке. — Я бы сказал, что сука, разодравшая тебе лицо, повредила и твои мозги, но ты всегда был таким, — прорычал Деймон, подходя к Эйгону почти вплотную. Корлис с удивлением заметил, что в глазах принца не было настоящей ярости. Он знал, как выглядит гнев Деймона, и сейчас его не видел. — Что тебе нужно, Деймон? — просто спросил Эйгон. Корлис был впечатлен тем, что лицо его ни на йоту не изменилось, несмотря на крайнюю напряженность момента. Деймон молчал несколько долгих мгновений, прежде чем презрительно фыркнуть. — Визерис приказывает тебе явиться в течение трех дней, младший брат, — произнес он с вызывающей ухмылкой. — Меньше всего нам нужно, чтобы твоя… дурная слава бросила тень на свадьбу его драгоценной, драгоценной наследницы. Ухмылка Деймона стала еще шире, он развернулся и зашагал к Караксесу. — Всегда рад видеть тебя, милая кузина Рейнис! Никто из троих не проронил ни слова, пока они наблюдали за тем, как Деймон забирается в седло. Тишина нарушилась лишь когда Караксес поднялся в воздух. — Прошу прощения за поведение брата, — произнес Эйгон, поворачиваясь к ним с извиняющимся видом. Корлис сердито сжал челюсти, промолчав, и ответила Рейнис: — Не бери в голову. Мы привыкли к его… истерикам. К удивлению Корлиса, Эйгон негромко рассмеялся, и его лицо наполнилось мягким теплом, когда он посмотрел на Рейнис. — Пожалуй, это самое точное описание поступков Деймона. — Ты придаешь значение его словам? — спросил Корлис, когда они направились обратно к замку, с любопытством глядя на Эйгона. — Деймон всегда любил приправлять крупицы правды преувеличениями и ложью, чтобы раззадорить людей, — Эйгон пожал плечами. — Я не стану обращать на это внимания. — Он на миг задержал взгляд на Корлисе. — Мы ведь и так планировали отплывать в ближайшее время? Свадьба должна была состояться через шесть дней, так что «приказ» прибыть в течение трех был вполне логичен. — Да. Мы готовы выйти в море в любой момент, но я не вижу причин не подождать до завтрашнего рассвета, — ответил Корлис. Эйгон кивнул. — Я тоже. Остаток пути до замка прошел в молчании. Честно говоря, визит Деймона сильно испортил настроение на весь вечер, и этот осадок сохранился вплоть до следующего дня. Почти не переговариваясь, они взошли на корабли и взяли курс на Королевскую Гавань. ***** Середина — конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань. POV Визериса Визерис долго смотрел на корону, корону Завоевателя, покоившуюся на багряной подушке, прежде чем взял её и возложил себе на голову. Его взгляд переместился на Меч Королей, который держал сир Рикард Торн, его лорд-командующий. Визерис взял его за эфес и повернулся, чтобы проследовать к трону, выкованному в огне и на крови врагов их Дома. Визерис воссел на трон и кивнул лорду-командующему. Вскоре прибыли его жена и брат в сопровождении лорда-десницы и остальных членов совета, а затем вошла его дочь Рейнира и её будущий муж, Бейлон Таргариен. Вскоре тронный зал заполнили лорды и леди Королевства, включая глав четырех из шести Великих Домов. Ланнистеры, Тиреллы, Талли и Баратеоны. Все они прибыли на свадьбу его наследницы. И все они присутствовали при прибытии его младшего брата. Взгляд Визериса метался из стороны в сторону: он наблюдал и слушал, как предвкушение толпы рокочет в шепоте, отражается в их глазах и на лицах. Он посмотрел вперед, на открытые врата тронного зала. Все они ждали и высматривали человека, чье имя было у каждого на устах. Как у простолюдинов, так и у знати. Как у безбожников, так и у верующих. Времена, когда Королевство единодушно славило Эйгона за его поход против работорговцев, давно прошли. Наконец подданные начали видеть то, что он видел с самого начала. По мере того как подробности войн в Заливе Работорговцев просачивались в Вестерос, становилось известно о его чудовищных прегрешениях. О массовых убийствах десятков тысяч людей по всему Заливу — вероятно, число жертв было куда выше. Эйгон и его армия бесчувственных Безупречных вырезали всё на своем пути, освобождая рабов ценой жизней десятков тысяч. Лицо Визериса помрачнело. Было… невыносимо осознавать масштаб войны, которую вел Эйгон, и ту бездну, в которую он опустился ради освобождения рабов. Громада новых преступлений в море прежних грехов не делала его дело праведным и уж тем более верным. Нет, Эйгон занялся освобождением рабов скорее по воле случая, чем из убеждений, и его действия в Заливе лишь доказали это: он хотел покарать работорговцев за нанесенное ему оскорбление. В этой мнимой войне Эйгон выместил свою месть бессмысленной резней, и всё это было сделано без его, короля, дозволения и без единого уведомления о намерениях. А затем пошли истории о колдовстве, какого не видели со времен Валирии (хотя Визерис крайне в этом сомневался — несомненно, слухи были раздуты демонстрацией Мисарагорна), и рассказы о ереси Эйгона, которые на деле наверняка были лишь лепетом невежественных рабов, не ведающих, о чем говорят. Визерис слегка стиснул зубы и заставил себя расслабиться. В любом случае… Визерис знал: если бы люди узнали его истинные мысли о поступках Эйгона, некоторые сочли бы его завистником, ревнивым братом, но это было далеко от истины. То, с чем столкнулся Визерис в лице Эйгона, выходило за рамки того, с чем когда-либо имел дело любой другой представитель их Дома. Истинно мятежный принц, который делал что хотел и стремился вывести себя из-под власти Короны, действуя с полным пренебрежением к законам. И у Визериса не было выбора, кроме как принять его условия. Временами он хотел отринуть свой священный долг перед Королевством. Долг, передаваемый от короля к наследнику, начиная с самого Завоевателя. Долг поддерживать мир и силу государства, чтобы, когда придет время, они смогли отразить Долгую Зиму. Но каждый раз, когда он смотрел на свою дочь — Визерис скользнул взглядом по Рейнире, прежде чем снова уставиться на вход — он находил в себе силы вновь нести это бремя. Даже если долг горько требовал от него простить Эйгону заслуженную кару за развязывание ужасающей войны без разрешения и позволить ему сохранить независимость от трона. Всё ради того, чтобы Королевство продолжало процветать в мире, и ради того, чтобы Дом Дракона оставался единым. Вскоре были объявлены первые дворяне из тех, кто прибыл с лордом Корлисом и его братом. Селтигары, Бар-Эммоны, Санглассы и мелкая знать, связанная с этими домами. Они преклонили колени, прежде чем присоединиться к придворным, а следом вошли лорд Корлис и кузина Рейнис. Им Визерис позволил себе слабо улыбнуться; он кивнул, когда они поднялись и отошли в сторону. Внутренне, однако, он начал опасаться их — особенно после того, как они изложили условия прибытия Эйгона. По их словам, Эйгон заявил, что сначала прибудет на Дрифтмарк, а не прямиком в столицу — шаг, который лорд Стронг счел излишне провокационным со стороны Веларионов… По мнению десницы, это могло быть признаком их растущего беспокойства. Несмотря на обещание брака между внуками, который сделает Велариона королем-консортом при наследниках Рейниры, лорд Стронг полагал, что нужно сделать гораздо больше, чтобы уладить этот разлад. «Об этом подумаю позже», — решил Визерис, потому что в этот момент… Вошел его брат. Его младший брат шел размеренным шагом, эхо которого разносилось в наступившей тишине. Он был наполовину облачен для войны: сквозь прорези одежд виднелась кольчуга, на бедре висел меч, а следом шли четверо мужчин в полном доспехе. Тишина сменилась гулом шепотков, но Визерис не обращал на них внимания. Он не сводя глаз смотрел на приближающегося брата, впитывая облик мальчика, превратившегося в мужчину, которого он не видел больше десяти лет. Коротко стриженные волосы — совсем не те длинные локоны, что он помнил, — и аккуратно подстриженная борода. Но не это приковывало внимание. Его глаза. Точнее, единственный фиалковый глаз и серебряная повязка на месте правого. Глаза, доставшиеся им от матери. Визерис любил их, ведь они напоминали ему о женщине, которую они потеряли слишком рано. И теперь… сердце заныло от осознания того, что этот глаз утрачен навсегда. И еще сильнее заныло от того, насколько другим стал его брат. Выражение его лица было суровым, словно высеченным из камня. Никаких эмоций при встрече. Как будто они были не братьями, а врагами, с которыми нужно разобраться. «Неужели ты именно так меня и видишь?» — гадал Визерис, вставая с трона, пока королевские гвардейцы выстраивались в ряд перед ступенями. Эйгон остановился в пяти-шести шагах от гвардейцев, его люди замерли позади. — Представляю вам Эйгона Таргариена из Эламаэриса! — провозгласил один из его спутников. Шепот в зале усилился: все заметили, что Эйгон велел объявить себя без титула принца. Как он и предупреждал в письме. Лорд Стронг выступал за это — лишение титула принца, — но Визерис был в смятении. «Всё не должно было быть так…» Когда-то у Визериса были совсем иные мечты о будущем своего младшего брата. Он знал, что Эйгон умен — так же умен, как дядя Вейгон. Визерис мечтал, что брат станет его мастером над монетой, а со временем — десницей, и после его смерти продолжит служить Рейнире. Эйгон был бы всего в дне полета от него; его дети сочетались бы браком с детьми Эйгона, как его Рейнира выходит за Бейлона, и через их линии, через трех сыновей Бейлона, однажды пришел бы Принц, что был Обещан. Все это было частью его мечты. Мечты, которая начала рушиться, когда Эйгон уехал, и окончательно разбилась, когда Эмма умерла раньше срока, унеся с собой их сына Эймона. И теперь, глядя на Эйгона — на этого каменного Эйгона, который смотрел на него не как на брата, а почти как на врага, — Визерис понимал, что те мечты давно мертвы. — Эйгон Таргариен из Эламаэриса, — торжественно произнес Визерис, начиная спускаться по ступеням, не сводя глаз с брата. — Король Визерис, — ответил Эйгон почтительным наклоном головы, что вызвало шепот в толпе. — Ваше Величество! — Визерис резко остановился, его взгляд метнулся к неуправляемому брату, но он опоздал — Деймон уже заговорил. — Он твой Король, называй его «Ваше Величество»! — Деймон! — голос Визериса прорезал зал, словно валирийская сталь плоть, заставив Деймона осечься на полуслове. Визерис посмотрел на Деймона взглядом куда более опасным, чем тот, которым Деймон смерил его. — Заговоришь еще раз не в свою очередь, и я прикажу вышвырнуть тебя из этого зала, — голос короля был суров и не допускал возражений, несмотря на ярость и чувство предательства, застывшие на лице Деймона. Именно поэтому он не собирался рассказывать Деймону о соглашении, достигнутом с младшим братом. Деймон был слишком незрелым, слишком близоруким, чтобы увидеть картину целиком. Он уже доказал это, отправившись на Дрифтмарк без разрешения. Визерис не был дураком — он знал, что предлог «увидеть брата» был лишь ширмой. На самом деле Деймон вел себя как ребенок, который хочет съесть все сладости со стола, не думая о том, что ему станет плохо. И король точно знал, в чем причина. Эламаэрис и те обещания, которые он в себе таил. Он знал, что Деймон — и Рейнира — хотели взять Эламаэрис под контроль, править им как продолжением владений Короны, но он также понимал, что этот путь уже занят Эйгоном и тетей Гейль. Да, они будут править независимо от трона, но они не станут объявлять себя королями и не отделятся окончательно от основной ветви Дома. На этом придется остановиться. Деймон отступил в толпу, сохранив гнев на лице. Визерис был по-настоящему зол на него за то, что тот так опозорил их Дом. «Я поговорю с ним об этом позже!» — раздраженно подумал король, прежде чем снова повернуться к Эйгону. Тот не шелохнулся, лишь его единственный глаз следил за Деймоном, а затем, когда Визерис подошел ближе, вновь сфокусировался на нем. Королевские гвардейцы расступились, пропуская его, и Визерис смог рассмотреть лицо брата вблизи. Он увидел шрамы, идущие по правой стороне лица: от брови до края глазницы, где след прерывался, чтобы снова возникнуть у челюсти — полоса среди бороды, похожая на просеку в лесу. «Это не обычный шрам… похоже на след от когтей крупного зверя…» — подумал Визерис, оглядывая брата. Не нужно было быть рыцарем, чтобы понять: Эйгон стал очень силен. Визерис снова встретился с ним взглядом. — Эйгон Таргариен из Эламаэриса, — голос Визериса зазвучал громко, так, чтобы его слышали в самых дальних углах зала. — Прошло одиннадцать лет с тех пор, как ты в последний раз ступал по этим плитам. Голос гулко отдавался от стен и высокого потолка; шепот придворных стих, все были захвачены моментом. — За это время ты нажил состояние и купил свободу тысячам рабов, сняв с них цепи. За это время ты нашел путь на запад через коварное Закатное море и открыл Землю Лета, навсегда вписав свое имя в анналы истории рядом с именами Джайнеры Белэрис и Ломаса Странника, — провозгласил Визерис. Краем глаза он видел, что приковал к себе внимание каждого присутствующего. — И за это время, — продолжал Визерис, его голос стал громче и суровее, — ты вел войну против мерзкого греха и несправедливости рабства, против тех, кто практиковал его в худших проявлениях. Ты сражался, ты проливал кровь и получил раны в этой войне. Визерис слегка приподнял руки. — И это было не напрасно! Ты освободил сотни тысяч из оков, возможно, миллионы, и покончил с несправедливостью городов-работорговцев раз и навсегда! Ты вдохновил восстания по всему Эссосу и проложил путь к краху Триархии — врага нашего Королевства, — когда рабы восстали и обрели свободу, как это сделал Тирош при поддержке Короны! — Визерис говорил победным тоном, и его слова эхом разлетались по залу. — Ты победил и стал честью для имени дома Таргариенов! — провозгласил он. В толпе снова послышался шепот, пока Визерис опускал руки и пристально смотрел на Эйгона. Вся эта… театральность была необходима, чтобы никто не заметил трещину в доме Таргариенов, которую еще только предстояло заделать. «Если бы только Деймон мог держать язык за зубами…» — с раздражением подумал он. Единственным утешением было то, что сейчас Деймон молчал. Момент был слишком хрупким и важным, чтобы его портить. — И все же остается вопрос, Эйгон Таргариен из Эламаэриса, брат мой, — закончил Визерис, глядя Эйгону в глаз. — Почему ты пришел именно сейчас? — Король Визерис… брат, — заговорил Эйгон. Его голос был ровным и спокойным. На его лице промелькнула слабая улыбка, что немного удивило Визериса. — Благодарю тебя за эти слова, они — большая честь для меня, — произнес Эйгон, склонив голову. Его глаз оставался немигающим. — Почему я пришел? Я пришел ради семьи. Я пришел повидать братьев и остальных родичей, и я вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как твоя перворожденная дочь, моя племянница, выходит замуж за моего племянника, которого я вижу рядом с ней. Эйгон повернулся к Рейнире. Все взгляды обратились на неё; Визерис заметил, как она слегка улыбнулась под этим вниманием, но вскоре король снова перехватил инициативу. Он заговорил уже с искренней улыбкой на лице: — Тогда — добро пожаловать домой, брат! — Визерис сделал широкий жест, и придворные начали тепло аплодировать. Мгновение спустя слуга поднес поднос с хлебом и солью. Эйгон в письме настаивал на этом обряде, и Визерис поначалу был оскорблен тем, что брат настолько ему не доверяет, что требует гарантий гостеприимства. Эйгон взял кусок, секунду посмотрел на поднос, обмакнул его и съел лишь крошечную частицу, после чего повернулся к Визерису. Король слегка раскрыл объятия, ожидая брата. Эйгон всё понял, подошел и крепко обнял его. Аплодисменты стали громче. Визерис наклонился к самому уху Эйгона. — Мы поговорим, как только представится случай, — прошептал он негромко, стараясь сохранить ровный голос. Когда они отстранились, Эйгон едва заметно кивнул в знак согласия. Визерис улыбнулся и положил руку на плечо брата, вызвав еще более бурные овации зала. Он показал всему миру, что Дом Дракона един. Некоторое время спустя… Визерис сидел напротив Эйгона, лорд Стронг расположился по правую руку от короля; на столе между ними стояли кубки с арборским вином. С тех пор как они удалились в малый советный покои, никто не проронил ни слова. Лорд Стронг, казалось, был вполне доволен тишиной, как и Эйгон, который с интересом разглядывал обстановку кабинета. «Сейчас он помалкивает, хотя совсем недавно у него нашлось немало слов для половины лордов королевства…» Визерис заметил, что после того как Эйгон заново представился Рейнире и Бейлону, ни племянница, ни племянник не проявили особого интереса к общению с дядей. Тогда Визерис поспешил познакомить его со своей невесткой, и Алисента оказалась куда более словоохотливой. Королю даже пришлось буквально оттаскивать Эйгона от неё, когда они с головой ушли в теологические споры — Алисента сразу заприметила амулет с Семиконечной звездой на шее принца. Затем Визерис оставался рядом с Эйгоном, пока лорды и леди подходили засвидетельствовать почтение. Королю оставалось лишь слушать, как Эйгон потчует их историями о войнах в Заливе Работорговцев и страданиях рабов. Он живописал жуткие подробности того, как создаются Безупречные и сколько их гибнет в процессе, вызывая сочувствие и бурные похвалы за уничтожение «злобных работорговцев» — как выразилась леди Коннингтон, едва не разрыдавшись во время рассказа. Когда же лорд Фоссовей спросил об обвинениях в колдовстве, Эйгон лишь добродушно рассмеялся. Он покачал головой, заявив, что мирийские работорговцы проделали великолепную работу по дезинформации, надеясь очернить его репутацию. По его словам, всё их «колдовство» было лишь результатом того, что драконье пламя Мисарагорна «вышло из-под контроля» из-за сильных ветров и теплой ночи, отчего и без того яркое пламя дракона казалось сверхъестественным. Эйгон умело сплел историю о двуличии мирийцев, подчеркнув, что лживость — сама суть их рабовладельческой природы. Он пошел еще дальше, объяснив: он знал, что мирийцы пытались использовать Корону как посредника, фактически стравливая родича с родичем. До конца вечера никто больше не задавал вопросов о магии… — При всём моем уважении к тишине, король Визерис, день не бесконечен, а нам, полагаю, есть что обсудить, — спокойно произнес Эйгон, откидываясь на спинку кресла и глядя на брата так же пристально, как тот на него. Уголки губ Визериса на мгновение приподнялись. — Куда же делось обращение «брат», брат? Эйгон слегка склонил голову. — Ты действительно хочешь, чтобы я называл тебя братом? Учитывая, как сильно ты меня презираешь, и то, что мы находимся в частной обстановке, я подумал, что нам лучше говорить прямо. Спокойствие Эйгона пробудило в Визерисе ярость. — У меня есть все основания презирать тебя, Эйгон! — выкрикнул он. — Ты подорвал мой авторитет сверх всякой меры! — Каким образом? — прищурился Эйгон. — В чем именно я тебя подорвал? Визерис издал злой смешок. — Каким образом?! Ты еще спрашиваешь?! Как насчет того, что ты в одностороннем порядке объявил войну половине Эссоса? Как насчет того, что своими походами против тех, на кого ты затаил детские обиды, ты едва не запятнал моё правление?! — В этот момент Визерис вскочил с места. — Как насчет того, что мои посланники погибли, пытаясь добраться до тебя?! Визерис осознал, что уже вовсю орет. Двери покоев распахнулись, и внутрь вбежали двое королевских гвардейцев. Визерис рявкнул на них: — Вон! И не входить, пока не прикажу! В комнате снова осталось трое. Визерис посмотрел на брата — тот сохранял абсолютное спокойствие под градом его гнева. Это взбесило короля еще сильнее. Эйгон, видимо, заметил это и тяжело вздохнул. — Визерис. Я не подрывал твой авторитет, — ровно произнес Эйгон, глядя на него снизу вверх. — Но прежде чем мы начнем… что это за разговоры о гибели твоих послов? Веймонд и остальные были отправлены назад, мы даже пополнили их припасы. — Первое посольство мы отправили в Коринф, примерно в то время, когда ты мог уйти в Эламаэрис, — пояснил лорд Стронг. — И почему вы решили, что за это в ответе мои люди? — Эйгон сузил глаз. — У вас нет причин верить, что мои подданные настолько варвары, чтобы убивать безоружных послов, зато есть все основания полагать, что на них напали враги моего народа. — Так это действительно то, что произошло? — сурово спросил Визерис. Эйгон встретил его взгляд не мигая. — Я не знаю, что произошло. Мои люди не находили следов нападения, иначе мне бы доложили. Берега близ Коринфа часто патрулируются корсарами — они действуют как разведчики перед набегами на Летние острова. Если твои послы попались им на глаза, их, скорее всего, взяли на абордаж и продали в рабство, если защита корабля была слабой. На лице Визериса сменилась гамма эмоций, пока он не взял себя в руки. — А твой дракон? Мог он сжечь их? Эйгон посмотрел на него взглядом, который Визерису очень не понравился. — Мисарагорн не нападает без причины. Поскольку твои послы вряд ли пытались убить моего дракона… — выражение лица Эйгона на миг потемнело, — он бы просто проигнорировал их, не увидев отличия от обычных судов. Визерис хотел возразить, но сдержался. Он понимал, что у него нет веских причин подозревать Эйгона в намеренном вреде, но мысль об этом было трудно отпустить. Эйгон выждал паузу, и когда лицо Визериса стало более сосредоточенным, продолжил: — Что касается обвинений в подрыве авторитета… мои действия были и остаются независимыми от тебя и от Королевства, которым ты правишь. Я вел войну против врагов моего народа, потому что они нанесли мне оскорбление и потому что я считал своим долгом выжечь это гнилое пятно несправедливости. — Он прищурился. — Семь Королевств эта война не затронула ни в одном сколь-либо значимом смысле. — Из-за тебя в Узком море пиратство расцвело как никогда прежде! — в гневе парировал Визерис, снова садясь в кресло. — Из-за тебя нам пришлось расширять королевский флот огромной ценой, просто чтобы купцы могли торговать и перестали жаловаться! — Он стиснул зубы, успокаиваясь. — И из-за тебя нам пришлось вмешаться в дела Вольного Города — чего мы не делали со времен Эйгона Завоевателя, отбросившего Волантис к его стенам! — Проблема пиратства существовала бы и при сильной Триархии, просто в другой форме, — возразил Эйгон. — И прежде чем ты скажешь, что отношения с ними наладились после войны Деймона… это была лишь ширма. Со временем они снова стали бы проблемой. Сбор пошлин и захват кораблей слишком прибыльны, чтобы они от этого отказались. Эйгон подался вперед, ловя взгляд брата. — Но дело не в этом. Из-за чего бы ты ни злился на меня, все твои доводы — лишь побочные эффекты. Твой гнев проистекает из того, что ты не можешь смириться с фактом: я, моя ветвь семьи и мой народ в Эламаэрисе не подчиняемся Железному Трону. Вот корень. Вот истинная причина твоей ярости. Все события и последствия моих решений — лишь производные от того чувства обиды, которое ты испытываешь. Визерис долго молчал, глядя на брата. — Почему? — просто спросил он спустя время. — Почему ты хочешь отколоться от Королевства, которое строили наши предки? Эйгон на миг закрыл глаз, затем открыл его и встретился с Визерисом взглядом. — Я проясню это прежде, чем начну. Я. Не. Буду. Королем, — отчеканил Эйгон, подавшись вперед. Его глаз впился в Визериса, и тот сдержанно кивнул, принимая это подтверждение из уст брата. Эйгон уже писал в письмах, что Визерис и его потомки останутся единственной линией королей дома Таргариенов. Услышать это вслух от младшего брата было полезно — это немного утихомирило гнев, кипевший в груди короля. Эйгон едва заметно кивнул и продолжил: — Ты знаешь историю Брана Строителя? — Визерис нахмурился, не понимая, к чему здесь поминать основателя дома Старков. — Я говорю не о легендах и его творениях. Я говорю о его происхождении. — Не могу сказать, что уделял много внимания историям основателей Великих Домов, — небрежно отмахнулся Визерис. — Мне знакома история дома Старков, Ваше Величество, — вмешался лорд Стронг. Визерис с удивлением посмотрел на своего десницу. Тот встретил взгляд короля и пояснил: — Род Стронгов восходит к Веку Героев. У нас глубокие исторические связи с Блэквудами, Ридами и, разумеется, Старками. Мы учим свою и их историю с малых лет. Визерис кивнул, и лорд Стронг продолжил, повернувшись к принцу: — Бран Строитель считается сыном Брэндона Кровавого Клинка, который в свою очередь был сыном Гарта Зеленорукого. Визерис вскинул брови: — Отца человека, воздвигшего Хайгарден? — Именно, Ваше Величество. — Лорд Стронг склонил голову, а затем снова посмотрел на Эйгона. — Вы приводите пример сородичей, которые уходили искать свою судьбу и основывать собственные земли, как обоснование вашего решения, не так ли? — Ты сделал отличный выбор, назначив его десницей, Визерис, — заметил Эйгон, на мгновение задержав взгляд на брате, а затем кивнул Стронгу. — Да. Это лишь самый известный пример. На протяжении всей истории сыновья, братья и внуки уходили, чтобы проложить собственный путь. И некоторые из них — как Бран Строитель, или Фоссовеи, или Флоренты, и бесчисленное множество других Домов — основывали свои владения там, где их прежде не было. Визерис стиснул зубы, прежде чем расслабиться и обдумать сказанное. Наконец он заговорил: — Примеры, которые ты привел… половина этих владений со временем превратилась в королевства. — Визерис не смог сдержать обвинительных ноток в голосе, и бесстрастие на лице Эйгона сменилось раздражением. — Это то, что беспокоит тебя больше всего? Что твоя линия не будет единственной королевской в роду Таргариенов? — резко спросил Эйгон. Визерису не понравился этот тон. Тем не менее он ответил: — Нет, меня беспокоит то, что другой Дом, владеющий драконами, действует независимо от Трона! — голос короля стал жестче и властнее. Эйгон прищурился, затем расслабил лицо и откинулся на спинку кресла. — Значит, вот корень того, почему ты решил изменить свое отношение ко мне, — ровно произнес он. Визерис шумно выдохнул через нос и тоже откинулся назад, жестом предлагая лорду Стронгу говорить от его имени. Десница заговорил просительным тоном: — Вы должны понять, принц Эйгон, какой опасный прецедент вы создаете. Мятежный всадник дракона может покинуть Королевство, посеять хаос в Известном Мире и вызвать беспрецедентные политические — а возможно, и экзистенциальные — последствия для всего Государства. — То есть именно то, в чем вы меня обвиняете, — с тонкой усмешкой заметил Эйгон, склонив голову и переводя взгляд на Визериса. — Однако обстоятельства несопоставимы. В тот момент, когда ты решил лишить меня и мою линию наследства без веской причины, ты сам решил, что мое участие в делах твоего Королевства окончено. Любые клятвы, любая верность, которую от меня ждали как от подданного Короны, испарились в тот же миг. Визерис промолчал, предоставив слово лорду Стронгу. — Вас исключили лишь из линии преемственности, принц Эйгон, но не из дома Таргариенов, — веско вставил десница. — Таким образом, по закону вы всё еще подчиняетесь авторитету Его Величества — не только как правителя, но и как старшего брата и Патриарха дома Таргариенов. — Законы применимы лишь к тем, кто проживает в границах Семи Королевств, лорд-десница, — парировал Эйгон с острой усмешкой. Его лицо становилось всё жестче. — У меня нет земель в Вестеросе, я не вассал с феодом внутри ваших границ. Юридически ни старые, ни новые законы ко мне не применимы. Эйгон прищурился, глядя на Визериса: — А притязания на роль патриарха нашего Дома весьма смелы, учитывая, что по праву именно Рейнис должна быть главой дома Таргариенов — как старшая из оставшихся детей старшего сына старшего представителя рода. Даже если брать в расчет королеву Рейну и её дочерей, они умерли задолго до нашего рождения, и титул главы Дома перешел деду. По всем обычаям, Рейнис — глава Дома. Визерис подался вперед. Низким, полным ярости голосом он произнес: — Ты заходишь слишком далеко. — Ваше Величество… — попытался вставить лорд Стронг, но Визерис поднял руку, призывая к молчанию, не сводя глаз с Эйгона. — Мне пришлось лишить тебя наследства, чтобы защитить Рейниру. Возможно, это было несправедливо, но Рейнира — будущая правительница этого Королевства. Её путь должен быть чист, — твердо сказал Визерис. Ему было ясно, что Эйгон всё еще в ярости из-за этой обиды. Визерис мог понять его чувства, но брат переходил границы. Утверждать, что Рейнис — законная глава их Дома… это было не просто мелочно, это было опасно. Внезапно близость Эйгона к Веларионам предстала в совсем ином, неприятном свете. — И это был твой выбор как короля — лишить наследства меня и моих детей от Гейль. — Визерис заставил себя не вздрогнуть. Ему напомнили, что его указ ударил и по тете Гейль, последней дочери деда, человека, которым Визерис так восхищался. И которого он так сильно оскорбил своим декретом. Но… это должно было быть сделано. Рейниру нужно было защитить. Эйгон продолжал: — И как бы ты ни пытался использовать юридическую неопределенность моего статуса, чтобы доказать, что всё еще имеешь надо мной власть… — он сузил глаз, — в конечном счете это не имеет значения, и у меня нет желания обсуждать это дальше. Эйгон выпрямился, глядя на Визериса сверху вниз. — Король Визерис. — Его голос был твердым, хотя в позе сохранялась внешняя корректность. — Условия нашего соглашения… ты по-прежнему их соблюдаешь… или нет? Визерис стиснул челюсти так, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся. Наконец он заговорил: — Я дал слово. И не намерен его нарушать. — Он жевнул лорду Стронгу, и тот выложил на стол документы. — Как и было оговорено: принц Эйгон Таргариен, принцесса Гейль Таргариен и их потомки обладают исключительными правами на Эламаэрис и признаются единственными владельцами земель и островов, известных под этим именем. Дом Таргариенов линии короля Визериса Первого и линии принца Деймона, сына принца Бейлона, отказывается от всех притязаний на Эламаэрис, — произнес Стронг, передавая основной документ Эйгону. — А также документ, подтверждающий и признающий вашу независимость от власти Короны при условии, что формальные и обязывающие связи с Железным Троном будут согласованы позднее. При этих словах на лице Эйгона проступили первые признаки настоящего гнева. — Об этом… об этом мы не договаривались, — проговорил он низким голосом, в котором вспыхнула ярость. Визерис не собирался уступать. — Мой принц… — умоляюще произнес лорд Стронг. — Вы должны понять… Железный Трон не может допустить отсутствия влияния на ветвь Дома, за которой числится восемь драконов. — И в чем же должно заключаться это влияние? — Эйгон перевел взгляд на десницу. — Налоги? Клятвы верности Короне? Позволение вторым сыновьям отхватывать куски Эламаэриса по милости короля? — опасно спросил он. — Ничего из этого, — вмешался Визерис, привлекая внимание к себе. — Суть в том, чтобы гарантировать сохранение уз между нашими Домами. — И как же ты предлагаешь это гарантировать? — спросил Эйгон. Его голос стал тише, но до прежнего спокойствия было далеко. Визерис ощутил некоторое удовлетворение от того, что ему удалось разозлить младшего брата. — Начнем с браков и торговли. Со временем за этим последуют и более тесные… политические связи, — ответил Визерис, и это, казалось, немного успокоило Эйгона. — Оба вида связей я могу принять, — Эйгон прищурился. — Что же касается третьего… я никогда не приму условий, навязывающих земельные пожалования или создание феодов. Даже для младших сыновей или внуков твоей линии. Единственный способ для них получить место в Эламаэрисе — если я или мой первенец дадим на то разрешение. Тон Эйгона не терпел возражений, и Визерис сдержанно кивнул. У него и в мыслях не было навязывать нечто подобное. Весь день и вечер он ни разу не видел Эйгона разгневанным. Лишь сейчас, в этот миг, когда Эламаэрис в его глазах оказался под угрозой, Визерис заметил вспышку гнева. «Ты и вправду дорожишь этой землей, не так ли?» — подумал Визерис и поймал себя на мысли: чувствовал бы он нечто подобное, если бы решил остаться и обосноваться в Клешне? Нет… он сомневался в этом. «Эмма… ты была права, как и всегда… он искал место, которое мог бы назвать домом, и, похоже, нашел его». От этой мысли Визерис окончательно успокоился. Эйгон взял два документа — и две копии — и какое-то время молча их изучал. Наконец, сочтя это достаточным, он закрыл оленью кожу, в которую был вложен пергамент, и заговорил: — Ты ведь понимаешь, что вопросы о статусе Эламаэриса… всё равно останутся? Визерис поморщился, прежде чем кивнуть. — Да. — Стоило признать, что выходка Деймона, возможно, пошла на пользу. С тех пор никто не спрашивал, почему Эйгон упорно называет его «король Визерис», а не «Ваше Величество». — Малый совет, Рейнира и, полагаю, Алисента будут поставлены в известность об этом соглашении. Со временем о нем узнает и всё Королевство. — В самый подходящий момент, я полагаю, — заметил Эйгон с тонкой усмешкой, и лорд Стронг склонил голову в подтверждение. — Свадьба Рейниры и её окончательное вступление в права правительницы Драконьего Камня должны пройти без единой заминки. После этого, возможно, когда у неё родится первенец, полные детали соглашения станут известны остальному миру. — Если ты намерен передать копию подписанного документа в Цитадель, возможна утечка, — заметил Эйгон, на что Визерис лишь фыркнул. — Не посмеют. В противном случае я узнаю источник нарушения тайны, и они не уйдут от возмездия, — недовольно произнес Визерис. — Понятно, — сказал Эйгон. Повисло долгое и неприятное молчание, которое он же и прервал. — Мы закончили? — Эйгон начал подниматься. — Я исполню свою часть договора и буду подтверждать любому вопрошающему, что вел войну с согласия Визериса. — Лорд Стронг, оставьте нас. Эйгон, останься. — Ваше Величество, — лорд Стронг поклонился и вышел. Эйгон остался стоять, пристально глядя на Визериса. Король долго молчал — достаточно долго, чтобы лицо Эйгона стало еще суровее, — но в конце концов произнес то, что хотел, хоть это и давалось ему с трудом. — Как поживает Гейль? — наконец спросил Визерис, заметив на лице брата легкое удивление. — Она в порядке. Я получаю письма из Эламаэриса, хоть и крайне редко. Как и наши дети. — Эйгон мимолетно улыбнулся. — Они здоровы и быстро растут. — Касторис, Полэрис, Валарр, Рейна, Бейла и Солис, если я не путаю? Все они в добром здравии? — спросил Визерис. На лице Эйгона отразилось легкое веселье. — Не совсем так. Брианнеи и Солонис. Но да… все они в порядке. Они присылают мне целые пачки писем, которые я храню как величайшее сокровище, — Эйгон забавно приподнял ладонь. — Моя левая рука стала куда мускулистее правой от бесконечной писанины в ответ. Визерис не сдержался и негромко рассмеялся. Отсмеявшись, он на мгновение задумался. — Я никогда не писал Бейлону лично, хотя моя дочь писала. Они постоянно переписывались. Иногда я думаю, что они — наши дед и бабка, рожденные заново. — Для этого есть все основания. У них даже драконы под стать, — с легкой улыбкой ответил Эйгон, и Визерис удовлетворенно кивнул. — Это так. Они — прекрасная пара. — Снова наступило затишье, и Визерис поймал себя на том, что разглядывает брата. Шрамы… даже через стол они были отчетливо видны. Глубокие отметины, которым уже не один год. «Когда он их получил?..» — гадал Визерис, понимая, как мало он знает о жизни своего младшего брата. Того самого мальчишки, который уехал отсюда, едва став мужчиной. — Я не держу на тебя зла, — сказал Визерис, нарушая тишину. — Я никогда не питал к тебе вражды. Даже в моменты самого сильного гнева. — Я тоже не держу на тебя зла, Визерис. Никогда не держал. Визерис слегка кивнул. — Я рад это слышать. — Он тяжело вздохнул и посмотрел Эйгону прямо в глаза. — Я хочу восстановить узы, которые были разорваны между нами… брат. Не только через дипломатию, но и через ту связь, что есть у нас как у братьев. Эйгон, казалось, обдумывал эти слова. Помедлив, он слегка склонил голову. — Я согласен. Брат, — произнес он с едва заметной улыбкой. Визерис кивнул, на этот раз чуть более решительно. Он еще не перестал злиться на Эйгона за все доставленные проблемы, но знал, что долг превыше всего. Если ради этого ему придется проглотить гордость и самому пойти навстречу… пусть будет так. Даже если он считал, что брат этого не заслуживает. — Возможно, тебе будет интересно узнать, Визерис: мне удалось найти несколько книг о валирийской архитектуре, которые могли бы тебе понравиться. Услышав это, Визерис в изумлении вскинул брови. — В самом деле?.. — протянул он, подаваясь вперед, охваченный желанием узнать побольше о том, что Эйгон смог раскопать об их наследии. И в тот вечер они только и делали, что разговаривали. Слуги приносили вино, а они говорили и говорили. О Валирии, о своих семьях, об Эламаэрисе и зданиях, которые Эйгон надеялся воссоздать по образу Древней Валирии. И все мысли о гневе и горечи были отброшены прочь… по крайней мере, на этот вечер. ***** Конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань, Великая Септа. POV Алисенты Стражники заняли свои посты у входа в септу, когда Алисента вошла внутрь. Пока она шла, три септы и септон узнали её и направились навстречу. — Ваше Величество, — хором произнесли они, склонившись в поклоне. Алисента одарила их теплой улыбкой, после чего прошла по залам септы к алтарю в самом центре. Рука Алисенты легла на живот; она нежно поглаживала его, приближаясь к святыне. У алтаря её встретила септа с подушкой в руках. — Прошу вас, Ваше Величество, — сказала септа, и Алисента благодарно кивнула. — Благодарю вас, септа. Женщина лишь улыбнулась, поклонилась и оставила королеву наедине с молитвами. Алисента опустилась на колени с некоторым трудом, но всё же грациозно устроилась на толстой подушке и облегченно вздохнула. Быть на шестой луне беременности — даже когда ты к этому привыкла — задача не из легких. Она взяла лучину у края алтаря и, сотворив молитву Матери, зажгла её от уже горевшей свечи, после чего поднесла огонек к фитилю новой свечи. Она молилась в тишине, прося Матерь о милосердии для себя и своих детей, включая того, что рос сейчас внутри неё. И она молилась Отцу о правосудии — как делала это всегда, — прося его заступиться за неё… за её детей. Она была глубоко погружена в молитву, пытаясь ощутить присутствие Богов, и не замечала никого вокруг, пока человек не оказался прямо за её спиной. Обернувшись, она широко раскрыла глаза от удивления, которое быстро сменилось глубокой тревогой. — Прошу тебя, не беспокойся, сестренка, — произнес Эйгон, подняв руку. Он мягко и беззлобно улыбнулся ей. Алисента с удивлением отметила, что эта улыбка была теплее всего, что она видела от него за те два дня, что он провел в столице. Её взгляд упал на амулет с Семиконечной звездой на его шее, после чего она быстро посмотрела ему в лицо. — Принц Эйгон, — произнесла она ровным и осторожным голосом. — Я уже разрешил тебе называть меня просто Эйгоном, — ответил он, сохраняя улыбку, и опустился на колени рядом с Алисентой. — Эйгон, — поправилась она, отвернувшись к алтарю. Краем глаза она видела, как он взял лучину. Он закрыл свой единственный глаз, когда зажег свечу от маленького пламени, и продолжал стоять с закрытым веком. Она поспешно отвела взгляд, когда он снова открыл глаз, и подавила желание начать грызть ногти. Она… она не знала, что и думать об Эйгоне. Она помнила его — смутно, но всё же. Он был красив, особенно выделялись его глаза. Многие девицы шептались о них, а с учетом его таргариенской внешности он считался завидной партией, несмотря на статус третьего сына, которому не светило наследство. По крайней мере, в то время. Она также помнила инцидент с принцессой Гейль: её исчезновение и то, как многие винили в этом Эйгона, обвиняя его в ужасном непотребстве. Алисента не верила, что принц способен на такое, но держала язык за зубами — не ей было судить. К тому же отец наказывал ей молчать и лишь прислушиваться к новостям и слухам. Она даже чувствовала некую гордость за себя, когда слухи оказались ложными, и не считала зазорным, что Эйгон начал избегать придворных, которые были столь жестоки в своих пересудах. И всё же, несмотря на это, она почти не знала его. Последний раз они разговаривали — если не считать короткого приветствия в день его приезда, которое прервал Визерис — когда её отстранили от чтения книг королю Джейхейрису. Её отец тогда был крайне недоволен и настаивал, чтобы ей разрешили продолжать. Но ни Гейль, ни Эйгон, а позже и Визерис, не позволили ей этого. В то время ей это казалось несправедливым. Ей нравилось читать больному королю. Пусть он даже не знал её и путал с Сейрой… Алисенте это не нравилось, но она смирилась. Отец говорил ей, что король нежно любил ту Сейру, что была до скандала, а не ту шлюху, которой она стала после. Теперь же Алисента понимала всё лучше. Гейль была последней дочерью короля, единственной, о ком стоило упоминать. И после того, как принцесса потеряла мать вскоре после того, как болезнь подкосила её отца, Алисента — уже как мать — понимала, почему Гейль хотела быть рядом с ним неотлучно. Как бы то ни было, это были единственные случаи, когда она по-настоящему взаимодействовала с Эйгоном. Слишком мало данных, чтобы судить о том, каким стал её деверь сейчас. А истории о нем нынче ходили… противоречивые. Она слышала их все. Включая те, что рассказывал отец о его войне. О том, как он захватывал город за городом в Заливе Работорговцев и устраивал резню правящих классов, попутно разбивая цепи рабов и даруя свободу сотням тысяч людей. Отец говорил, что погибли тысячи, и еще больше пало во время рабских бунтов. Ей казалось это справедливым — видеть, как работорговцы получают по заслугам. Но отец предупреждал её, что всё не так просто… что дело не только в освобождении рабов. Нет, отец твердил, что для любого принца крови опасно делать что вздумается, не считаясь с правилами. Она мало что отвечала, лишь кивала в знак согласия, но втайне гадала: как может быть правильным рассуждать о «законности», когда речь идет о прекращении чужих страданий? Оставаться намеренно слепым к мукам других, многие из которых приняли бы истинных Богов Веры — веры, основанной на любви, справедливости и праведности, которых рабы давно не знали, — тоже не могло быть правильным. «Оковы на руках и ногах правоверных звенели злорадно; но вызвали они гнев Семерых, и гром с чумой обрушились на нечестивых; и осветили Семеры свет на пути обратно к Семи Холмам Андалоса». Семеро ясно дали понять, как они относятся к рабству, и она считала поступок Эйгона, освободившего несчастных, праведным. За это она была о нем высокого мнения. Единственное, что её всерьез беспокоило в его характере, — это обвинения в ереси. Великий мейстер Меллос рассказывал её отцу об отчете делегации, а благодаря её дяде, посылавшему корабли в Астапор и дальше, они узнали больше. Обвинения в ереси были… необоснованными. По большей части. Рабы почитали Эйгона столь глубоко, что считали его великим героем. Это её не удивляло. Для угнетенных даже слабый луч света сладок как мед. Единственным поводом для подозрений было то, что люди Эйгона, по слухам, считали его пророком, что было тягчайшей ересью. Существовало лишь семь пророков Семиконечной Звезды, и последний из них был голосом Богов, по велению которого Хугор с Холма пересек Узкое море. Эйгона спасало лишь то, что он сам не объявлял себя пророком, и доказательств обратному не было. А учитывая, что многие считали Таргариенов ближе к богам, чем к людям (хотя это было не так), Алисента предпочла воздержаться от суждений, пока не увидит доказательств вины. — Твой личный щит — человек весьма преданный, — внезапно произнес Эйгон. От неожиданности она слегка вздрогнула, но быстро справилась с собой и повернулась к нему. Эйгон слегка качнул головой, указывая направление. Алисента посмотрела мимо него и увидела сира Кристона Коля в нескольких шагах от них: тот внимательно наблюдал за обоими. Она снова повернулась к деверю. — Он человек чести и долга, — пояснила она, внимательно следя за его реакцией. — Похоже на то, — ответил Эйгон с тенью улыбки, прежде чем снова перевести взгляд на алтарь. Он взял еще одну лучину, и она наблюдала, как он совершает обряд молитвы. Она видела, как он закрывает глаз и молится. Вновь её взгляд приковал его амулет. Любопытство овладело ею. Визерис не заботился о вере. Он не поклонялся валирийским богам, как это делала (по её собственным словам) Рейнира — Алисента ни разу не видела принцессу за молитвой, та делала что-то религиозное только под присмотром септы Лин. Но Визерис определенно не был благочестивым человеком. А Деймон… её лицо слегка исказилось, она начала нервно перебирать пальцами, но заставила себя остановиться, когда Эйгон снова открыл свой глаз. Он повернулся к ней, и Алисента заставила себя отбросить любопытство по поводу его шрамов — никто в замке толком не знал, как они появились. Она смотрела, как он отводит от неё взгляд и смотрит на алтарь Отца с выражением глубокого умиротворения на лице. Она поняла, кому он молился, и не смогла удержаться от вопроса. — О чем вы просили? — тихо спросила она. Эйгон повернулся к ней с легким удивлением и едва заметно улыбнулся. — Моя первая молитва была Кузнецу. — Это поразило её, и, должно быть, изумление отразилось на её лице, так как Эйгон продолжил: — Мои люди… я молился за тех, кто бороздит Закатное море. Оно опасно. Оно коварно. И я всегда за них беспокоюсь. Я прошу Кузнеца дать им сил, сохранить их корабли в исправности и довести их до безопасного берега. — Я тоже буду молиться за них, — пообещала Алисента, и улыбка Эйгона стала шире. — Благодарю вас, — сказал он, прежде чем слегка нахмуриться. — Моя вторая молитва была Отцу. Чтобы он даровал мне мудрость быть Справедливым и позволил выносить верные решения с честью и достоинством, даже когда исполнять их тяжело. Алисента снова была удивлена. — Я… я понимаю, — искренне улыбнулась она. Эйгон ответил ей тем же, но его взгляд переместился на её живот, и на лице появилось любопытство. — Полагаю, вы молились Матери? — Да, — ответила Алисента, начав поглаживать живот, но больше ничего не добавила. Ему ни к чему было знать, о чем еще она просила Богов. Хотя было ясно, что Деймон и Эйгон (особенно Деймон) терпеть не могут друг друга, она всё еще не знала своего деверя. Она не знала, не обуяло ли и его безумие, толкающее на нарушение законов людей и Богов. Единственным утешением во всем этом было то, что Рейнира явно невзлюбила своего второго дядю. Почему — Алисента точно не знала. Она предполагала, что всё дело в том, что Эйгон не называл её мужа «Ваше Величество» и не преклонял перед ним колено, хотя сама Алисента прекрасно понимала причину такого поведения. Отец объяснял ей, что Эйгон может провозгласить себя «Королем Эламаэриса», но вчера, после разговора с королем, отец упомянул: теперь он верит, что Эйгон и Визерис достигли некоего соглашения. Возможно, это не королевский титул, а нечто иное… быть может, статус верховного лорда, не присягающего Короне. Что именно это было, она не знала. Пока что. Но вполне возможно, что Рейнира знала и была этим крайне недовольна. Впрочем, это не имело значения. Что бы ни делало Рейниру столь близорукой — Алисента была лишь благодарна за это. Она могла только надеяться, что падчерица пойдет дальше и по-настоящему оскорбит его. Этот человек не был из тех, кто прощает обиды; ради мести он был готов уничтожить всё, что дорого его врагам. Освобождение рабов было тому доказательством, пусть даже оно и было слегка запятнано малым грехом мстительности. И, возможно, её отец был прав, полагая, что Эйгона можно склонить на сторону её сына, её Эйгона, чтобы тот занял свое законное место как будущий король. — Я тоже помолюсь Матери за вас… и за моего племянника или племянницу, — произнес Эйгон, и в его голосе ей послышались нотки смирения. — Благодарю вас, — искренне ответила Алисента. — Брат. При этих словах на его лице появилось странное выражение; он отвел взгляд и заговорил: — «Блажен верен тот, кто избегает путей Нечестивых; Славен тот, кто не находит радости и не сидит в компании грешников; Милостив тот, кто упивается законом Семерых. Таковой Муж, таковая Жена не увянут зимой и расцветут летом». Её глаза расширились от цитирования малоизвестного отрывка из «Семиконечной Звезды», и Эйгон негромко рассмеялся, взглянув на неё. — Не смотрите так удивленно. Я благочестивый человек, королева Алисента, — сказал Эйгон, глядя в сторону. — Даже если за моей спиной говорят, что я гнусный колдун и еретик. Алисента помолчала несколько мгновений, прежде чем спросить: — Вас это задевает? Она слышала эти обвинения, разумеется. Слышала и от отца, что в них может быть доля правды. Но опять же — они опирались на слова заморских купцов. Этого было недостаточно. — Это заденет меня только в том случае, если люди перейдут от слов к действию, — ответил Эйгон, легко пожав плечами. Он повернулся к ней. — Я вырос здесь, в Королевской Гавани. Как и вы, в какой-то мере. Слухи окружали меня с самого рождения. Бессмысленные слова других меня не волнуют. Он пристально посмотрел на неё, и она, избегая его взгляда, снова уставилась на алтарь. — Уверен, вы понимаете, о чем я. Алисента промолчала, раздумывая, что именно он имел в виду. Она знала, конечно, что говорят о ней при дворе. Особенно с тех пор, как её отец лишился должности, а Деймон снова вошел в силу. Сейчас она была почти изолирована в столице, но она приспособилась. Она ушла в тень, выжидая, наблюдая и выясняя, кто представляет опасность для неё и её детей. Малый совет в большинстве своем был нейтрален к ней. А некоторые, как лорд Уайлд, даже поддерживали. Однако сам двор, с возвращением Деймона и предстоящей свадьбой Рейниры и Бейлона, был настроен против неё и её сыновей. Но у неё был брат, Гвейн. У неё был сир Кристон Коль. И обещание отца, что скоро всё изменится к лучшему. Она знала, что у отца есть планы вернуть всё в их пользу, но им нужно быть осторожными. Открытые действия сейчас невозможны — если что-то случится с Рейнирой или, упаси Боги, с Бейлоном, пока Деймон в силе, они окажутся в отчаянном положении. — Я понимаю, — сказала Алисента спустя долгую паузу. Они еще какое-то время оставались в тишине, греясь в сиянии Семерых, и она поймала себя на мысли, что чувствует себя спокойнее, чем ожидала. Сказать по правде, это казалось ей почти чудом — видеть Таргариена столь набожным. Она невольно представила своих сыновей, молящихся рядом с ней, благочестивых и добрых сердцем, как законных наследников престола. «Однажды… однажды это случится», — пообещала она себе. Наконец они оба встали и начали выходить из септы. Алисента приняла предложение Эйгона проводить её и стражу до Красного Замка. По пути она решилась задать вопрос, который её лично очень занимал. Вопрос об Эламаэрисе. И тогда она увидела на его лице то же выражение довольства, которое было у него в септе. — Это земля Надежды. Земля Семерых, — сказал ей Эйгон, и по его взгляду она не сомневалась: он в это верит. Он продолжил: — Земля, где почва столь богата, что принимает семена, как младенец — материнское молоко. Где тепло даже в разгар зимы, а лето дарит жизнь, но никогда не душит зноем. Горы приносят прохладу и дожди, а реки и озера столь чисты, что в водах можно увидеть свое отражение. Алисента слушала его, затаив дыхание. — Это звучит… — она на миг замялась, подбирая слово, — прекрасно. Эйгон улыбнулся и посмотрел вдаль. — Да. И Боги предначертали мне найти этот край, — произнес он после недолгого молчания. — Я верю в это всей душой. Путь к Эламаэрису не из легких. Море там бушует, оно непокорно даже под ясным небом. Опасные воды смеются над твоей храбростью и хотят утянуть в бездну, где нет ни света, ни тепла. Но корабли, что построил мой народ, народ Эламаэриса, способны одолеть эту стихию. Кузнец благословляет их в каждом походе, а Воин дарует триумф. — Я вижу, — задумчиво произнесла Алисента. Некоторые говорили, что Эйгон отмечен милостью Богов. Таких было много, в основном среди простолюдинов и септонов, которые восторгались принцем, восставшим против несправедливости мира. Она не считала это чем-то странным. Глядя на его набожность, она вполне могла поверить, что Боги благоволят ему. — Я бы хотела увидеть этот край однажды, — сказала Алисента, и сама удивилась тому, насколько искренне это прозвучало. Она не думала, что это случится скоро, но не хотела отбрасывать эту мысль. Возможно, когда её Эйгон сядет на трон, а её внуки станут взрослыми мужами, она сможет увидеть эту землю. — Я рад это слышать. Мне бы этого хотелось, — ответил Эйгон. — В конце концов, мы семья. И нам с Гейль было бы приятно, если бы вы познакомились со своими племянниками и племянницами. Алисента ничего не ответила, но до самого Красного Замка с её лица не сходила улыбка.