The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина-конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань Эйгон продолжал идти сквозь пелену серого тумана, серого смога; виноватая гримаса на его лице казалась тяжелой, словно стальные цепи, обвившие лоб. Стоны, оглушительные стоны продолжали преследовать его, пока он шел и шел, бесцельно, но с одной лишь целью — найти выход, убежать — однако с каждым шагом прочь от них он лишь приближался к цели. Эйгон шел вперед, бессмысленно, но не сдаваясь, и на мгновение ему показалось, что серый смог слабеет, редеет, но всё, что он обнажил за собой, было пустотой. Эйгон остановился, широко раскрыв глаза, пытаясь осознать то, что чувствовал. Пустота была осязаемой, будто сама материя была стерта из бытия, оставив лишь слабый силуэт того, что когда-то существовало; мир помнил об утрате и страдал от нее, словно от фантомных болей, и это зрелище заставило его замереть на месте. Стоны стали громче. Намного громче… И Эйгон понял, что бежать некуда… негде спрятаться, кроме как встретиться с ними лицом к лицу. Эйгон обернулся и увидел в сером тумане темную фигуру вдалеке. Фигура становилась всё чернее и чернее, пока серый туман больше не смог хранить свои секреты и явил её истинный облик. Масса сгустившейся маслянистой материи перекатывалась, скулила и ползла к нему; огромные маслянистые лица с дырами вместо ртов, глаз и ушей бурлили, сливаясь в черную массу, лишь для того, чтобы на их месте возникли другие — бесконечное напоминание о безликой толпе, которой он положил конец. — Ты убил на-а-а-ас… — крик сквозь стоны и стоны был эфемерным, как мимолетная вспышка молнии во время грозы, но он отозвался в его костях с силой боевого молота. Эйгон мог только смотреть, стиснув зубы и силой заставляя глаза оставаться открытыми, наблюдая, как маслянистая масса приближается, ни разу не моргнув, даже когда тварь подобралась достаточно близко, чтобы коснуться его ног. Лица начали меняться, и Эйгон почувствовал, как его самообладание рухнуло: на макушках маслянисто-черной массы начали пробиваться серебристые пряди, сияющие, словно звездный свет в ночной тьме. — Оте- Он проснулся от резкого толчка, всё его тело содрогнулось, заставив кольчугу звякнуть. Эйгон пришел в себя, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха, и обнаружил, что сжимает в вытянутой руке кинжал. Только тогда он осознал, что рядом раздается тихое поскуливание. Повернувшись на звук, он увидел Рекс, старую борзую — её морда была заперта в стальной проволочный намордник, и она смотрела на него пугливыми, полными тревоги глазами. Эйгон тихо вздохнул, слабо улыбнулся старой собаке и положил руку ей на голову, погрузив пальцы в складки пушистой кожи. — Я в порядке, девочка, — голос Эйгона был тихим; окончание фразы он оставил невысказанным. «Просто еще одна такая же ночь…» Он оглядел остальную часть комнаты, глядя в дальний конец. На двух кроватях у дальней стены, стоящих бок о бок, спали двое его гвардейцев, сир Раэвор и сир Дэрил. Они всё еще были облачены в поддоспешники — толстую одежду, подбитую кожаными полосами для защиты уязвимых зон груди под кольчугой и латами — и крепко спали. Эйгон посмотрел в окно и увидел, что небо едва начинает светлеть. Рассвет. Рано. Очередной тихий скулеж вернул его внимание к собаке. Он улыбнулся ей, сел и устроил её голову у себя на коленях. — Еще немного, обещаю… — сказал Эйгон, потянувшись к засову на её наморднике. Вернувшись на эти проклятые земли, зная то, что он знал о так называемых «Старых Богах», и особенно учитывая его планы, которые вполне могли стать последним делом в его жизни, если он оступится, пытаясь поставить им мат, — он понимал, что должен сделать всё возможное и невозможное для собственной безопасности. Включая защиту от самого преданного из животных. Мало того, что ему приходилось постоянно притворяться, увиливать от вопросов знати, ни разу не оступившись, чтобы не оказаться на скамье подсудимых на каком-нибудь позорном судилище, пока он юридически закрепляет независимость перед Короной ради своих потомков — так ему еще приходилось беспокоиться и о метафизических угрозах… Эйгон вытащил болт и осторожно снял намордник. В ответ Рекс разразилась серией громких гавков, которые начали будить спящих мужчин. Она принялась разминать челюсть, и улыбка Эйгона стала шире — он ласково потрепал её по затылку. Внезапно двери его покоев распахнулись, и двое мужчин, сир Раэвор и сир Бранн, в полном доспехе и с обнаженными мечами, ворвались в комнату. — Мой принц.! — встревоженно окликнул сир Раэвор, но Эйгон поднял руку, приказывая верному стражу замолчать. — Это просто старая девочка сообщает мне о своем недовольстве тем, что её морда была на замке, — произнес Эйгон с легкой улыбкой, прежде чем осторожно отодвинуть голову собаки в сторону и встать. — Понимаю, — сир Раэвор решительно кивнул. — Мой принц. Он вложил меч в ножны, в то время как сир Бранн направился к только что проснувшимся, заспанным воинам. Четверо гвардейцев, которых Визерис разрешил ему держать в Красном Замке, дежурили посменно: двое спали, двое бодрствовали, пока спал Эйгон. — Поднимайтесь, бездельники! — крикнул сир Бранн, расталкивая мужчин. Те начали было огрызаться, но, осознав, где находятся, быстро привели себя в порядок. Эйгон не обратил на это внимания и повернулся к сиру Раэвору. — Позови слугу, пусть велят поварам приготовить наш обычный завтрак. — Разумеется, мой принц, — ответил сир Раэвор, поклонился и вышел. Спустя некоторое время Раэвор вернулся, а чуть позже слуги принесли еду из кухни — множество тарелок. Когда слуги ушли, Эйгон негромко свистнул. Рекс тут же оказалась у его ног, а затем подпрыгнула, поставив передние лапы ему на колено. — Давай, девочка, — сказал Эйгон и дважды коротко щелкнул зубами. Рекс тут же запрыгнула лапами на стол и начала обнюхивать еду и кувшины своим крупным носом. Она двигалась вдоль стола, мужчины расступились, наблюдая, как Рекс делает свое дело. Наконец, спустя какое-то время, она подошла к Эйгону и снова уперлась лапами в его ногу, из её горла вырвался тихий скулеж. Эйгон ласково почесал её за ухом. — Хорошая девочка… Рекс была лучшей из собак, выращенных заводчиками, ныне официально именуемыми «Королевскими мастерами над псарнями». Этих псов учили беспрекословному подчинению и умению распознавать любые известные человеку яды. Её успехи, даже когда она была щенком младше года, были почти безупречными, а по мере взросления она сдавала каждое испытание без единого прокола — даже те, где яды маскировали так, чтобы сбить её с толку. «Она настоящая звезда», — подумал Эйгон, продолжая гладить её по голове. К счастью, судя по тому, что говорила Гейль, третье поколение обученных собак перенимало навыки так же успешно, как и Рекс. И, судя по всему, взять её с собой было правильным решением, даже если это мало помогало за пределами этой комнаты. Но именно поэтому он съедал сейчас почти дневную норму еды за раз — чтобы в течение дня в этом… месте лишь едва притрагиваться к пище. Он взял одну из тарелок, на которой лежало несколько килограммов нарезанной баранины, и поставил её на пол перед собакой, которая тут же принялась за еду. Эйгон жестом пригласил людей занять свои места, и вскоре, после короткой молитвы, мужчины принялись за трапезу. Когда они уже порядком насытились, Эйгон заметил нерешительное выражение лица и вороватые взгляды, которые бросал в его сторону сир Джон. Эйгон какое-то время игнорировал это, пока взгляды не стали совсем уж настойчивыми. — Говорите, сир Джон, — заметил Эйгон, не отрывая глаз от куска ветчины, который он нарезал. Спустя несколько мгновений сир Джон произнес серьезно и просительно: — Мой принц… вам стоит попытаться еще раз и убедить брата позволить вам носить оружие. Перед отплытием Эйгон был предельно прям и честен со всеми своими людьми и моряками — по крайней мере, настолько, насколько это было возможно. Они вступали на территорию, которую можно было считать вражеской; территорию тех, кто вполне мог использовать его присутствие, чтобы внести раскол в семью и подстроить устранение его самого или его близких. Это было правдой — настолько, насколько он мог её открыть. Эта свадьба была прекрасной возможностью для их врагов, скрытых и явных, что-то предпринять против него, ведь здесь он совершенно не контролировал ситуацию. Это признание оказалось полезным: оно заставило его людей еще сильнее сосредоточиться. — Он не позволит, — отрезал Эйгон, прежде чем отправить в рот кусок ветчины. И только когда он начал жевать, он поднял взгляд и встретился с глазами сира Джона. Визерис едва не заставил его остаться в комплексе особняков у доков вместе с остальными людьми, не желая допускать его стражу в Красный Замок. Только увидев, что Эйгон смертельно серьезен в своем недоверии к безопасности замка, он уступил и разрешил ему взять четырех гвардейцев и Рекс, хотя последнюю Эйгон представил как «драгоценного питомца», из-за чего Визерис посмотрел на него с полным недоумением… Как бы то ни было… Согласие Визериса последовало лишь после ряда недвусмысленных фраз, подробно описывающих опасности, которые могут таиться в залах и стенах Красного Замка. Эйгон лишь сгустил краски, сказав брату, что свадьба, собравшая столько знати и членов королевской семьи в одном месте, — опасно заманчивая цель для врагов их Дома. Ему не понравилось завершать их… примирение в ту первую ночь на такой ноте, ведь это снова перевело разговор на войны Эйгона, хотя список врагов Дома был обширен и без тех, кого Эйгон нажил лично. Презрение и гнев, которые Визерис пытался скрыть, когда речь зашла о способах, которыми враги могут испортить свадьбу… В любом случае, за всем этим презрением и гневом читалось беспокойство, а скорее даже страх — и это было именно то, что Эйгон хотел увидеть. Его слова задели за живое. В итоге кухню стали охранять строже, да и охраны в Красном Замке в целом прибавилось. Королевская Гвардия тоже, казалось, была настороже, учитывая количество гостей, заполнивших залы. По мнению Эйгона, этого было недостаточно, но всё же стало лучше. — Когда Визерис что-то решил, он будет держаться за это с вызывающим упрямством, — продолжил Эйгон, проглотив ветчину и принимаясь разрезать сосиску пополам. — Если я заговорю об этом снова, это лишь усилит его гнев. Честно говоря, Эйгон уже жалел, что вернулся. И не потому, что увидел не то, что ожидал — всё было почти в точности так, как он и думал, — а потому, что не был уверен, сможет ли он справиться с последствиями, какими бы они ни были, и выбраться отсюда живым. Возможно, это была паранойя, но Эйгон сомневался в обоснованности своих опасений так же сильно, как и в своей способности покинуть Красный Замок живым. На этой свадьбе было слишком много векторов угрозы. Хайтауэры, Деймон, Вольные города — особенно Тирош, Мир, Волантис и даже Браавос, — а также дома-приспособленцы со своими собственными интересами. Перед отъездом из Астапора он просил Эдвина дать Каэреллу еще немного из иссякающих запасов разбавленной «Вечерней тени», и эти картины… Первая из восьми картин была повторением одной из ранних работ: пара огней в форме глаз, взирающих на монолиты из черного камня, возвышающиеся над красными кирпичными громадами, но на этот раз на заднем плане всего этого пылало более яркое, желтое пламя. Очевидно, это означало Волантис и Красную веру. И некое новое развитие событий, которое, казалось, было связано с тем напряженным бездействием, в котором пребывал Волантис. Вторая и третья картины намекали на нечто такое, что удивило Эйгона и чего он не понимал. На них были изображены черные горы с острыми, чудовищными зубами, резцы которых были размером с мечи по сравнению с остальными зубами. Были еще две картины, о которых Эйгон не имел четкого представления по описаниям Эдвина; в них использовался неясный символизм солнца или чего-то на него похожего. На первой был изображен огненный шар, занимающий почти весь кадр на черном фоне, похожем на ночное небо, но Эйгон не мог быть уверен. Что мог означать этот символ? На второй из этой пары картин был тот же огненный шар, но рядом присутствовал второй, гораздо меньший шар фиолетового оттенка, соединенный с большим шаром нитями, похожими на корни… Он просил Эдвина велеть Каэреллу рисовать снова после того, как закончится период воздержания, призванный отучить художника-алхимика от зависимости, но, похоже, ничего нового не появилось — Каэрелл лишь бесконечно воспроизводил одни и те же сюжеты… В любом случае, самыми тревожными были две из трех оставшихся картин. На них (и Каэрелл повторял это в поздних работах) были изображены червеподобные вирмы, выглядевшие мертвыми после попытки выползти из пылающих пещер, а на другой — единственное оторванное серебристое драконье крыло на кровавом берегу. Это можно было соотнести с видениями о драконьих брюхах, которые грызут крысы — видениями, что он узрел в пламени в Толосе, где зрел заговор с целью убивать Таргариенов еще в утробе. Или, возможно, убивать всех Таргариенов, живущих ныне. Если это не предупреждение, к которому стоит прислушаться, то что тогда? Сказать, что он был параноиком, чувствуя себя невольной пешкой в некоем заговоре, в котором его же и собираются подставить — значило бы ничего не сказать. Учитывая, что Визерис заставлял себя притворяться, будто он «заботится» об Эйгоне, разыгрывая этот странный спектакль о братском и патриархальном долге (что было лишь жалкой ширмой для его истинной цели — не дать Эйгону и его ветви стать смертельными врагами его собственной линии, раз уж он не может заставить его или его детей быть покорными приживалами), подставить его в преступлении было бы несложно. Деймон оставался Деймоном. После утренней трапезы с ним, Бейлоном, Рейнирой и Визерисом Эйгон понял, что брат всё еще относится к нему с презрением и неприязнью, граничащей с ненавистью… и все последующие краткие взаимодействия лишь подтверждали это. Единственным сюрпризом было то, что Деймон до сих пор не вызвал Эйгона на «дружеский» поединок… и единственной причиной, по которой это еще не случилось, Эйгон считал Визериса… Эйгон негромко хмыкнул, отгоняя эти мысли и возвращаясь к раздумьям о Бейлоне и Рейнире. Оба были отражением своих отцов. К сожалению. Рейнира даже в большей степени, чем Бейлон. Всего несколько часов общения с этой девочкой — маленькой девочкой, которую он помнил когда-то ярким и счастливым существом, — дали это ясно понять. Она подначивала его с чувством собственного превосходства, рассуждая об Эламаэрисе как о великом достижении их Дома, и заявляла, что «вознаградит» его за службу Дому, если бы только Эйгон позволил ей это… И на этом она явно не собиралась останавливаться. Стало ясно, что все присутствующие за столом узнали о соглашении, которого он достиг с Визерисом, и ни Рейнира, ни Деймон не были от него в восторге. Бейлон, что любопытно, по большей части держался особняком, едва проронив за всю трапезу хоть слово; единственное, что Эйгон в нем заметил, — это полное отсутствие интереса как к самому Эйгону, так и к его кузенам в Эламаэрисе. Если не считать нескольких вопросов Визериса о сыновьях брата, на которые Эйгон ответил настолько кратко, насколько позволяла вежливость, никто из них не проявил интереса к его детям. Или к Гейль. Сказать, что трапеза была… тяжелой, значило бы ничего не сказать. К тому же Деймон, казалось, наслаждался попытками Рейниры выказать свое неодобрение и продемонстрировать её видение того, как всё должно быть устроено. В то же время Эйгон из всех сил старался съесть как можно меньше, не вызывая подозрений… После этого он избегал подобных совместных обедов. Даже у его прагматизма и терпения был предел. И он быстро приближался к той точке, когда его готовность прощать, но не забывать, если дело касалось семьи, подвергалась испытанию на прочность… — Не в обиду, мой принц, но ваши братья — те еще сволочи, — прямо заявил сир Дэвар, отчего сир Раэвор поперхнулся вином. — Идиот, следи за языком, где находимся! — прорычал сир Бранн, толкнув старшего товарища так, что тот едва не свалился со стула. — Прошу прощения, мой принц, но я говорю то, что вижу, — сказал сир Дэвар, огрызнувшись на сира Бранна, прежде чем снова ровно сесть на стул. — Говорите это с в тысячу раз большим тактом, сир Дэвар, — отозвался Эйгон с легким упреком во взгляде. Сир Дэвар не был похож на сира Бранна, сира Джона или сира Раэвора — те трое были уроженцами Вестероса, как и сам Эйгон. Они, как и другие вестеросцы, которых он взял с собой, всё еще питали некое уважение к его семье. У сира Дэвара, бывшего раба, ставшего рыцарем и мечтавшего вскоре вернуться к фермерству, таких сантиментов не было. — Конечно, мой принц. Мои извинения. Эйгон отмахнулся. — В любом случае, сир Джон, — начал Эйгон, встретившись взглядом с рыцарем, — у нас нет иного пути, кроме как перетерпеть эту свадьбу. Именно поэтому он поглощал суточную норму калорий сейчас, а не позже, когда на столах будут горы еды и напитков. Разумеется, ему всё равно придется есть, чтобы не навлечь на себя подозрения, но он мог изловчиться и брать еду с тех блюд, к которым уже притрагивались другие гости. Меньше всего ему хотелось привлекать внимание своим отсутствием аппетита… Они продолжили трапезу, в основном в тишине, и когда они уже почти закончили, в дверь постучали. Сир Раэвор встал и подошел к двери; на пороге стоял один из близнецов Каргиллов с несколькими стражниками. Эйгон с любопытством оглядел молодого рыцаря. Риккард Торн, новый Лорд-командующий, явно выказал свое неудовольствие, когда Визерис согласился оставить Эйгону его четырех гвардейцев. Вероятно, он счел пятном на своей чести присутствие «чужаков» в королевском крыле Красного Замка. Любопытно, но на лице этого молодого рыцаря Эйгон не заметил подобного осуждения. — Принц Эйгон, — начал рыцарь Королевской Гвардии, на мгновение замолкнув и окинув взглядом стол с почти пустыми тарелками, после чего снова посмотрел на Эйгона. — Ее Милость Королева просит вас разделить с ней и её детьми утреннюю трапезу. Эйгон на мгновение задумался, прежде чем ответить. — Двое моих гвардейцев пойдут со мной, — произнес он, встретившись взглядом с рыцарем. В глазах гвардейца промелькнуло недовольство, но он резко кивнул. — В обеденный зал их не допустят. В голосе мужчины послышался вызов, но Эйгон лишь тонко улыбнулся. — Они займут пост у дверей, — ответил Эйгон тоном, не терпящим возражений. Гвардеец выказал тень неприязни, но кивнул. Этого Эйгону было достаточно. — Очень хорошо. Дайте мне минуту. Рыцарь слегка склонил голову и вышел, а сир Раэвор закрыл дверь. Эйгон встал, подошел к кровати, взял намордник и опустился на корточки перед лежащей борзой. Она выразила свое недовольство тихим скулежом и мотанием головой, но Эйгон мягко, но решительно закрепил намордник на её морде. Затем он поднялся и посмотрел на сира Раэвора и сира Бранна. — Я вернусь не раньше конца дня. Заприте дверь и отдыхайте, — сказал Эйгон, передавая свой кинжал сиру Раэвору и оставляя свой замокский меч на прикроватной тумбе. Оба воина подтвердили приказ, и вскоре Эйгон уже следовал за гвардейцем, сопровождаемый двумя своими людьми. Когда они подошли к обеденному залу в самом правом крыле твердыни (всего там было три главных обеденных зала), окна которого выходили на сады и залив Черноводной, он начал различать голоса — гул беседы, в котором нельзя было разобрать слов. Вскоре Эйгон прошел мимо стражи у дверей и вошел в комнату. Его взору предстали четверо детей, Алисента, сир Кристон и несколько служанок, присматривающих за двумя младшими детьми. Четверо детей: Эйгон, Хелейна, Эймонд и Джейхейрис… вокруг каждого из них сияло яркое, светлое гало. В центре их существа виднелись те же характерные отметины, которые он наблюдал у сира Раэвора и сира Галаэниса, и которые были гораздо отчетливее выражены у Лейны, Лейнора и Рейнис. Явные знаки Родовой Песни Повелителей Драконов. «Знаки», возможно, не совсем подходящее слово, ведь он едва мог их воспринимать даже после года тренировок своего «зрения», но это было лучшее определение, которое он мог им дать. И их отметины были такими же сильными, как и те, что он видел у Деймона и Рейниры, хотя ореол Деймона был серым — примерно таким же серым, как и у самого Эйгона… Ореол Визериса был тусклее, а его отметины — слабее, но Эйгон списывал это на болезнь, пожирающую его изнутри. Бейлон… Бейлон был загадкой. Не было сомнений, что он Таргариен. Если связь с Вермитором не доказала этого, то лицо — определенно. Он был очень похож на Деймона, хотя Эйгон считал, что формой лица Бейлон больше напоминает деда. И тем не менее, его родовые отметины были такими же, как у Визериса, пусть даже его ореол был таким же ярким, каким и должен быть у мальчика его лет. Почему — Эйгон не мог сказать наверняка. Он гадал, не было ли причиной его происхождение от Ройсов, дома Первых Людей со столь же древней историей, как у Старков или Дюррандонов. Он не видел в мальчике того, что заметил в Лайонеле Стронге и двух его сыновьях, которых Эйгон встретил два дня назад — отметины тех ощущались совершенно иначе, чем у людей с кровью дракона в жилах. Но тогда, размышлял он, глядя на Алисенту (которая, как ни странно, не была похожа на лорда Стронга), разве у этих детей не должно быть такого же… ослабления отметин? Ведь Хайтауэры — гибридный дом, союз Первых Людей и Андалов. Как и Стронги? Его появление заставило разговоры поутихнуть, и все взгляды обратились к нему. Алисента скромно улыбнулась и поднялась со своего места: — Брат мой. Я рада, что ты принял мое приглашение. Затем она жестом отослала гвардейца в сторону. — Я не мог отказать, невестка, но должен предупредить, что я уже разговелся, — произнес Эйгон, направляясь к свободному стулу, который по удачному совпадению стоял рядом с его маленьким тезкой. Он бросил скрытый взгляд на сира Кристона, который наблюдал за ним ястребиным взором. Он знал об этом человеке лишь немногое из того, чем поделилась Селейса. Рыцарь, победивший его брата в поединке, что позже принесло ему место присяжного щита Отто Хайтауэра, а теперь он был защитником Алисенты. «И весьма преданным, судя по всему…» — Это не имеет значения, — мягко сказала Алисента, положив руки на свой округлившийся живот. Эйгон мимоходом задался вопросом: сколько в её доброте было искренности, а сколько — заученной игры напоказ? — А правда, что ты колдун, который сжигает людей заживо? — этот вопрос заставил Эйгона запнуться на шаге. Он повернулся к спросившему — Эйгону-младшему, чьи глаза горели любопытством. — Эйгон, не смей оскорблять своего дядю! — сердито прошипела Алисента, направляясь к старшему сыну, но Эйгон поднял руку, останавливая её. Послав ей мимолетную улыбку, он повернулся к мальчику и сел на стул. Семилетний мальчик, которому скоро должно было исполниться восемь, немного поник под яростным взглядом матери, но любопытство в его глазах никуда не делось. — Я не сжигаю людей заживо, «мини-я», — ответил Эйгон с мимолетной усмешкой, которая стала шире, когда он увидел недовольную мину на лице мальчика. — Меня зовут Эйгон, как и тебя! Как Завоевателя! Никакой я не «мини-я»! — выпалил тот, сморщив нос, и продолжил, едва переведя дыхание: — Но ты ведь колдун? Все так думают! — В глазах ребенка вспыхнул азарт. — Ты поэтому всё завоевал? С помощью магии и своего дракона? Как Завоеватель, только с магией? Вопросы посыпались как из рога изобилия, и губы Эйгона дрогнули от возбуждения мальчика. Он взглянул на Алисенту и заметил на её лице мрачное разочарование — тот самый взгляд матери, который так больно ранит ребенка в столь юном возрасте. Заметив украдкой лица служанок, делавших вид, что не слушают, Эйгон снова посмотрел на племянника. — Я не колдун, племянник, — сказал он со слабой улыбкой, в ответ на что получил смесь недоверия и подозрения. Тот, кто внушил мальчику эту мысль, явно входил в ближний круг. Эйгон был здесь четыре дня и почти не видел этих детей за всё время, хотя их покои находились в том же крыле. Рейниру и Бейлона он видел чаще, чем их. Было ли это добровольным решением или чьим-то приказом, ясно одно: детей держали обособленно, а значит, они общались только с теми, кому доверяла Алисента. Таких людей немного: её братья, отец, другие Хайтауэры, этот присяжный щит или фрейлины. Он склонялся к тому, что это был кто-то из Хайтауэров. А может, и все сразу. Если так… то для него это не сулило ничего хорошего. Впрочем, и любой другой вариант был не лучше. Особенно учитывая, что титул принца для Эйгона теперь был скорее почетным званием, чем признанием его принцем королевства — ясный сигнал, что на него не распространяется защита, положенная дому Таргариенов в Вестеросе… Как бы то ни было… Эти четыре дня он довольно успешно лавировал в вопросах магии и «ереси», да и большинство лордов больше интересовали его походы в Эссосе, но всё же… он хотел, чтобы эта тема была закрыта, пока он здесь столь уязвим. Не зря Мисарагорн затаился на Дрифтмарке в ожидании… на всякий случай… Эйгон продолжил, его улыбка не дрогнула после этих мыслей: — И называть меня колдуном не очень красиво. На самом деле, это довольно обидно, ведь я не сделал ничего такого, за что люди могли бы говорить обо мне такие гадости без причины, племянник. Эйгон разочарованно нахмурился, и его улыбка померкла. Глаза Эйгона-младшего округлились, но прежде чем он успел ответить, подал голос кто-то другой: — Ты не колдун, дядя! Эйгон повернулся к Эймонду, четырехлетнему мальчику, который навалился на стол обеими руками и по-детски мило сердито смотрел на дядю. «А ты не по годам развит…» — подумал Эйгон, впечатленный не столько тем, как мальчик выговорил слово, сколько его способностью следить за разговором и улавливать суть сказанного. — Колдун! — огрызнулся Эйгон-младший на брата. Эймонд ухитрился так посмотреть на него, что Эйгон невольно задался вопросом, где ребенок научился выражать такие эмоции. Увидев, что Алисента собирается вмешаться, Эйгон сделал ей знак, и она сдержалась. — И я не думаю, что ты колдун! — добавил Эйгон-младший, на что Эймонд тут же выпалил: — Лжец! Несколько мгновений мальчишки обзывали друг друга; Эймонд краснел с каждой секундой, и когда их голоса стали слишком громкими, Эйгон решил вмешаться. — Мальчики… — Тон Эйгона был суровым и резким. Громкость и глубина этого слова прорезали столовую, словно меч — плоть. Оба мальчика мгновенно замолчали. На него уставились испуганные и удивленные лица почти всех присутствующих, включая Хелейну, которая всё это время, казалось, была увлечена исключительно раскладыванием горошинок на своей тарелке. «Всё еще при мне…» — он не раз использовал этот «голос» со своими старшими сыновьями, когда им требовалась суровая взбучка. Приятно было осознавать, что навык не утрачен. — Эйгон. — Он повернулся к старшему мальчику с суровым видом, но смягчился, увидев, как тот поник. — Племянник, — голос Эйгона стал мягче, но оставался твердым. — Ты старший среди своих братьев и сестры, Эйгон. — Он первый начал, — пробормотал мальчик, отведя взгляд. — Верно, — подтвердил Эйгон, и это признание застало ребенка врасплох — он широко раскрытыми глазами уставился на дядю. Эйгон отметил эту реакцию и продолжил: — Твой младший брат поступил некрасиво, назвав тебя лжецом, но и ты поступил некрасиво, назвав его гадкой змеей. Эйгон вопросительно приподнял бровь. — Я не со зла, — попытался оправдаться Эйгон-младший. — Я это вижу, но твой маленький брат этого не поймет. Ему всего четыре года. Ты его старший брат, его единственный старший брат. Ты правда хочешь обижать своего брата, говоря ему гадости? Так же, как люди пытаются обидеть меня, называя плохими словами? — Нет, — прошептал мальчик. Он посмотрел на Эймонда и, после того как на его лице сменилось несколько эмоций, неохотно пробормотал: — Прости меня, Эймонд. — Вот и молодец, — сказал Эйгон с удовлетворенной улыбкой. Он потянулся было положить руку на голову мальчику, но замер, услышав сзади лязг лат. Эйгон оглянулся через плечо: сир Кристон держал руку на эфесе меча. Мужчина сверлил его взглядом, и Эйгон видел, что тот готов нанести удар… — Сир Кристон, — предостерегающе произнесла Алисента. Прошло еще несколько томительных мгновений, прежде чем рыцарь убрал руку с меча, но он не отводил взгляда еще какое-то время, пока, наконец, не склонил голову перед королевой. Эйгон повернулся к Алисенте — на её лице читалось извинение. Он успокоил её едва заметной улыбкой, после чего снова посмотрел на Эйгона-младшего и ласково взъерошил ему волосы. — Нужно быть сильным человеком, чтобы признать свою ошибку, и еще более сильным, чтобы исправить её, — сказал он племяннику. Было отрадно и в то же время грустно видеть, как мальчик подставил голову под его руку, расплываясь в счастливой и гордой улыбке. Прежде чем Эйгон успел обдумать это: — И я, я тоже! Я тоже хороший! — закричал Эймонд через весь стол. — Эймонд, немедленно сядь на место, — прикрикнула Алисента, поднимаясь, чтобы призвать мальчика к порядку. — Алисента, всё в порядке, — успокаивающе произнес Эйгон. Он действительно был не против. Мгновение спустя мальчик уже бежал к нему, и Эйгон тихо рассмеялся, усаживая ребенка на колено. — Ну что, мальчики… хотите послушать историю о диких пустынях Астапора и горах, в которых люди вырубили себе жилища? Или историю об огромной реке, что извивается и вздымается, словно змея, вокруг Миэрина и его великих домов? А может, вы хотите послушать о том, как я плавал вокруг Старой Валирии и давал по сто сражений в день против сотен страшных и ужасных работорговцев? — Историю о Миэрине! — «О битве!» — мальчики заговорили одновременно, и Эйгон, слегка откинувшись на спинку стула, с улыбкой посмотрел на них. — Очень хорошо, — серьезным тоном произнес Эйгон. — Похоже, вы хотите разные истории, так что мне придется рассказать обе. К несчастью, это очень, очень длинные истории, так что вы должны спросить у матери, можно ли вам остаться и послушать. — Мама! — «Мама, можно нам послушать все истории?!» — мальчики снова перебили друг друга, и Эйгон повернулся к Алисенте, которая с нарочито раздумчивым видом подыгрывала моменту. — Только если будете вести себя прилично. — Обещаю! — «Обещаю!» Выражение лица Алисенты смягчилось. — Хорошо, вы можете остаться и послушать, когда закончите есть, — сказала она, бросив на детей строгий взгляд. Через мгновение Эйгон-младший принялся буквально поглощать еду, а одна из служанок принесла тарелку Эймонда, чтобы тот мог поесть прямо здесь. Эйгон посмотрел на Хелейну и увидел, что она всё еще ковыряет еду, выложив горошины в форме змеи или червя. — Ты тоже хочешь послушать, Хелейна? — Эйгон подождал несколько мгновений, но девочка не ответила. Прежде чем он успел добавить что-то еще, вставил слово Эйгон-младший: — Она ни с кем не разговаривает. Ну, почти, — сказал он, прежде чем отправить в рот очередную порцию яичницы. — Хелейна… особенная, — осторожно произнесла Алисента, привлекая внимание Эйгона. — Она застенчива и не говорит с теми, кого не знает. — Понимаю, — ответил Эйгон, глядя на пятилетнюю девочку. Он гадал, не страдает ли она аутиз… — Девочка подняла глаза от тарелки и встретилась с ним взглядом, и он с удивлением осознал, что она будто смотрит не на него, а сквозь него. — Много глаз… больно ли это — иметь так много? — прошептала Хелейна. Взгляд её фиолетовых глаз на мгновение обрел ясность, она несколько раз моргнула и снова уткнулась в еду, будто ничего и не произошло. Но для Эйгона… это не было «ничем». — Прости её лепет, у неё… буйное воображение, — сказала Алисента. Он взглянул на неё и увидел застывшую улыбку. — Она всегда так делает, — услужливо добавил Эйгон-младший. — Говорит странные вещи. Рисует странные вещи. На днях она нарисовала муху! Муху, и назвала её в мою честь! — Мальчик сморщил нос и снова принялся за еду. «Или, возможно, она нарисовала меня… у мух глаза не такие, как у большинства других существ». Эйгон отбросил мысль о том, откуда девочка могла знать устройство фасеточных глаз, и повернулся к Алисенте. — Тут не за что прощать. Моя дочь Рейна тоже любит рисовать, — сказал он, и его слова вызвали у Алисенты улыбку. «Но в отличие от моей дочери… твоя вполне может быть Сновидицей», — подумал Эйгон, откидываясь назад и терпеливо ожидая, пока мальчики закончат завтрак. Он не мог быть уверен в этом до конца, но он собирался остаться в Королевской Гавани еще на неделю после сегодняшней свадьбы — достаточно долго, чтобы во всём разобраться. И если она действительно Сновидица… Эйгон на мгновение задумчиво посмотрел на Хелейну, чье поведение — ковыряние в еде и отрешенность — указывало на аутичные черты или ОКР, а затем перевел взгляд на Эймонда, который скреб вилкой по тарелке. Он начал помогать ребенку, нарезая мясо на мелкие кусочки. С тех пор как Визерис предложил «возможность» брака Эймонда и Рейны, он обдумывал идею заполучить Хелейну для своего старшего сына, но по большей части отвергал её по одной простой причине: Хайтауэрам Хелейна была нужна здесь. Она была нужна им либо для союза с Великим Домом — Ланнистерами, Баратеонами или, что вероятнее, Веларионами через Корвина, — либо они выдадут её за Эйгона-младшего, чтобы еще больше легитимизировать его в глазах королевства как законного старшего сына дома Таргариенов. Брак Хелейны с представителем дальней ветви дома, который находится в месяцах пути и не сможет помочь в нужный момент, был им невыгоден. К тому же Эйгон ни за что не согласился бы, чтобы Хелейна воспитывалась не среди его детей… Добиться того, чтобы они отдали Эймонда, и так будет крайне сложно. Нет, это будет почти так же невозможно, как получить Хелейну. Необходимость в Эймонде как в наезднике перевешивала почти всё, учитывая мощь фракции «Черных» с Вермитором, Среброкрылой и Караксесом. Почти наверняка именно поэтому его маленького племянника Эйгона-младшего заставили связать себя с огромной взрослой драконицей Пламенная Мечта всего в пять лет — решение, от которого разило отчаянной безнадегой… И если им не удастся склонить дом Веларионов на свою сторону… — Я закончил! — объявил Эйгон-младший. Эймонд что-то промямлил с полным ртом, отодвинул тарелку и посмотрел на Эйгона снизу вверх. — Молодцы, оба, — улыбнулся Эйгон, поудобнее устраивая Эймонда на колене лицом к Эйгону-младшему. «Как бы я хотел уберечь вас от трудностей и боли, которые вы познаете из-за чужих амбиций…» — мрачно подумал Эйгон. «И как бы я хотел быть достаточно сильным, чтобы забрать вас отсюда…» — Итак, я начну с истории об Астапоре и его диких, опасных пустынях, где так жарко, что песок превращается в стекло… Некоторое время спустя… Слуги и гвардейцы увели детей обратно в их покои, оставив Эйгона и Алисенту под неусыпным взором сира Кристона Коля. Мальчики не хотели уходить; особенно Эйгон-младший, который в силу возраста лучше понимал рассказы и был ими совершенно очарован. — Спасибо за сегодня, — сказала Алисента, когда дети покинули зал. Эйгон повернулся к ней и увидел в её глазах искреннюю признательность. — Не стоит благодарности. Правда. Мне самому было приятно рассказывать им эти истории. — Эйгон на мгновение замолчал, затем мягко улыбнулся ей и продолжил: — Они напоминают мне моих собственных детей. Я всегда мог заставить их сидеть смирно, слушая мои рассказы. При этих словах улыбка Алисенты стала шире. — Я могу их понять. Даже я была увлечена вашим рассказом. — Она на мгновение замялась. — Я боялась, что вы расскажете им… слишком много, но мои опасения оказались напрасными. Даже те части, например, о народе Астапора, который перерождается в «ангелов», крылатый народ, добрый и праведный, и сбрасывает каменные останки гарпий в море… — Она замолчала на полуслове. — Вы рассказываете так складно и так… пристойно. «Пристойно…» — подходящее слово, чтобы описать, как дерьмо войны обливают духами. — Хм. В конце концов, они ведь дети. В этом возрасте им нужны просто истории, какими бы дикими и нереальными они ни были, — ответил ей Эйгон. Он всегда осторожничал с тем, что говорить старшим детям, но даже тогда это было скорее уроком, чем сказкой. Собственно, как и сегодня… Алисента с улыбкой кивнула. — Согласна. Наступила недолгая пауза, прежде чем она снова заговорила. — Эйгону и Эймонду, и даже Хелейне, наверняка бы понравилось еще одно такое утро или вечер, как сегодня. Эйгон на мгновение задумался, прежде чем кивнуть. Он всё еще собирался попытаться склонить Алисенту к мысли о том, чтобы Эймонд отправился с ним. Было ясно, что она заботится о своих детях, как и любая мать. Единственная проблема, которую он в ней видел, заключалась в том, что она была типичной благородной матерью той эпохи. Холодная и склонная к осуждению, без достаточного количества нежности, чтобы это уравновесить. Также не помогало и то, что она прекрасно осознавала угрозу, которую её дети представляли для Деймона и Рейниры. Вероятно, отец расписал ей это в красках, хотя он сомневался, что она не понимала этого сама. Она казалась достаточно умной, чтобы осознать ситуацию. В конце концов, именно поэтому она допустила опасную связь Эйгона со взрослым драконом, несмотря на его хрупкий возраст, и именно поэтому она пригласила его самого, учитывая, что он определенно не входил в «свой круг» так называемой фракции «Черных». Несмотря на то, что Хайтауэры, скорее всего, были о нем не лучшего мнения — ведь дети подслушали, как приближенные Алисенты называли его колдуном… В любом случае, он надеялся, что материнский инстинкт (или, возможно, страх) перевесит чашу весов, когда она увидит, что Эйгон — благочестивый семьянин, а не еретический чернокнижник, в чем его практически обвиняли. — Мне бы этого хотелось. Я пропустил многие годы жизни моих племянников и племянницы. Я задолжал им много историй, — сказал Эйгон с легкой улыбкой. Алисента улыбнулась в ответ, прежде чем попрощаться и уйти; её «тень» послушно последовала за ней. Выражение лица Эйгона помрачнело, когда он посмотрел в спину этому человеку. Этот человек ему не нравился. Он был более чем готов нанести удар по нему, члену дома Таргариенов — того самого дома, которому он служит, пусть даже через Алисенту. Было ли это потому, что он считал Эйгона колдуном, или его преданность Алисенте и её детям была настолько фанатичной, что он готов был сразить любого, включая Таргариенов, защищая их? «Как бы то ни было, мне не нравится, что люди в самом Красном Замке смеют посягать на принца дома Таргариенов. Визерис… в твоем доме беспорядок». — Мой принц, — приветствовали его гвардейцы, входя в комнату. Эйгон смягчил мрачный взгляд, завидев их, и на время отложил свои мысли. — Идемте. Я нанесу визит Веларионам, — сказал Эйгон своим людям. Веларионы располагались в другом королевском крыле твердыни, там же находилась Джейн Аррен и верные ей кузены. А после этого… что ж, настанет время свадьбы. Он лишь надеялся, что его паранойя ошибочна… Позже в тот же день… Играла живая музыка, раздавался негромкий гул голосов и смех; лорды и леди королевства сидели за столами в переоборудованном тронном зале. Присутствие гостей было впечатляющим. Лорды и леди Простора, Западных земель, Штормовых земель, Речных земель и Долины — почти каждый дом, значащий хоть что-то, присутствовал здесь. Были даже гости из-за узкого моря: высокопоставленные лица из Браавоса и Тироша. Было любопытно видеть их сидящими рядом с представителями домов Бракенов и Мутонов. — Дом Талли с их лордом Гровером Талли. Верховным лордом Трезубца, мастером Риверрана! — провозгласил лорд-командующий Риккард Торн, когда Талли вошли в тронный зал вместе с его сыновьями Оскаром и Хамфри — двумя мужчинами, которых Эйгон немного узнал во время королевского выезда. — Если я правильно помню, вы были в добрых отношениях с сыновьями лорда Талли, — раздался голос рядом с Эйгоном. Он взглянул в сторону говорящего и увидел лорда Стронга, вопросительно смотрящего на него. Эйгон не имел ничего против лорда Стронга. Он проникся к этому человеку симпатией еще с тех пор, как прочитал то письмо в Филлорисе, где лорд Стронг взял на себя вину за… оскорбление, нанесенное в предыдущем письме. С тех пор, хотя таких случаев было немного, впечатление, которое производил этот дородный мужчина, лишь укрепило его мнение. Достаточно исполнительный человек, который, казалось, всегда ставил интересы Визериса на первое место. Даже ценой собственного достоинства. Даже принимая на себя унижение и вину за то, в чем он не был виноват. Та чушь, которую он помог состряпать по поводу независимости от власти Короны — о том, что этот вопрос зависит от установления официальных и обязательных связей — была не тем, что можно было поставить человеку в укор. В конце концов, это был просто бизнес, и именно этот «бизнес» Эйгон рассчитывал окончательно уладить после этой свадьбы. И всё же… одна мысль об этом приводила Эйгона в ярость… Как бы то ни было, лорд Стронг казался куда лучшим Десницей, чем почти все эти своекорыстные лорды… — Когда-то давно. С того выезда прошло много лет, лорд Десница. Уверен, вы понимаете, что время всё стирает, — ответил Эйгон с тонкой улыбкой, прежде чем снова перевести взгляд на Талли. Те выражали почтение Визерису и Рейнире за возвышением, установленным перед Железным троном — за тем самым столом, где на самом краю справа, рядом с лордом Стронгом, сидел Эйгон. Оскар Талли увидел его и почтительно кивнул, на что Эйгон ответил тем же, прежде чем Оскар направился к их местам во главе одного из столов. У него не было времени поговорить с ними, хотя он и видел их во время церемонии прибытия — он был слишком занят ролью «героя-принца и защитника веры» перед лицом лордов и леди королевства, так как было гораздо важнее закрепить свой образ в их глазах. Впрочем, учитывая, что у них была возможность поговорить с ним, но они ею не воспользовались, Эйгон решил, что это справедливо. Не то чтобы они были чем-то обязаны друг другу. Однако у него были подозрения. Талли были народом благочестивым, а Гровер, в частности, был угрюмым человеком, который, казалось, не особо жаловал Эйгона еще во времена выезда; тогда Эйгон списал это скорее на то, что он Таргариен, нежели на личную неприязнь. Несомненно, этот человек считал, что его мнение об Эйгоне (и, возможно, о Таргариенах в целом) подтверждается слухами, которые следовали за принцем по пятам. Эйгону было плевать, лишь бы старик держал свое мнение при себе. — Это правда, мой принц, — заметил лорд Стронг своим тихим голосом. — Ничто не длится вечно. — Это замечание прозвучало тихо даже для него, и Эйгону показалось, что лорд Десница сказал это скорее самому себе, чем ему. Эйгон ничего не ответил, так как отвечать было нечего, да и не хотелось выяснять скрытый смысл этих слов. Он просто наблюдал, как лорд-командующий объявляет Арренов. Аррены прибыли в своих характерных синих цветах, хотя Лейнор и его… присяжный щит были одеты в иные тона. Он никогда не встречал Джейн Аррен и не разговаривал с ней, так как она прибыла в столицу всего два дня назад, и он испытывал к ней определенное любопытство. Не так много женщин способны неоднократно подавлять перевороты против себя, и ему было интересно узнать, что она за женщина… помимо её вероятных личных предпочтений. В этом, по крайней мере, она и Лейнор были парой, созданной на Семи Небесах. Как бы то ни было, он хотел поговорить с женщиной, с которой Эмма вела тесную переписку, или хотя бы с регентом Леди-хранительницы Долины, просто чтобы утолить любопытство по поводу особы, которую Эмма так высоко ценила. Джейн Аррен и Лейнор подошли к возвышению и засвидетельствовали свое почтение. Эйгон заметил и запомнил искру радости в глазах Рейниры, когда та заговорила с Джейн. Пара отошла, но перед этим Лейнор склонил голову перед Эйгоном, и тот ответил на жест. Он кратко встречался с ним накануне отплытия остальных Веларионов в Королевскую Гавань, пока Лейнор оставался на Дрифтмарке со своей сестрой. Любопытно, что Джейн Аррен, должно быть, уже была в пути по морю, когда Лейнор прибыл на Дрифтмарк, раз уж она поспела вовремя… Лорд-командующий продолжал объявлять прибытие последних домов, которыми, по совпадению, оказались Великие и «важные» дома. Были объявлены Тиреллы, затем Баратеоны; Боррос Баратеон подошел к столу, чтобы засвидетельствовать почтение Визерису и Рейнире. Эйгон встретился с ним взглядом, когда тот посмотрел в его сторону, но мужчина лишь сверлил его взором мгновение, после чего удалился. «Взаимно…» — размышлял Эйгон, глядя ему в след. Это был человек, в отношении которого Эйгону было легко поверить, что он принадлежит к той части знати, которая его люто ненавидит. «Хотя моя неприязнь к тебе, Баратеон, глубже, чем ты можешь себе представить…» Баратеоны были неверным, непостоянным и горделивым сбродом. Как и большинство Великих домов, безусловно, но Эйгон просто органически не переваривал именно Баратеонов. Его неприязнь к ним и его желания относительно их будущего были одними из самых иррациональных его предубеждений. В сравнении, например, с тем, что он желал дому Ланнистеров и другим западным домам — там им двигал скорее прагматизм, так как он считал верхом глупости позволять этим домам удерживать в своих руках главные золотые и серебряные рудники королевства. Здесь же была чистая личная неприязнь: их хвастливая натура и непомерная гордыня… Ничего… он держал это при себе и не позволял чувствам влиять на поступки. Пока что. За Баратеонами последовали Веларионы — целый выводок, включая дальних кузенов вроде Эйрина Велариона. Единственными отсутствующими в их свите были Лейна и Дейрон Веларион. Лейна опасалась за свою беременность и не хотела рисковать, поэтому решила остаться на Дрифтмарке и отказаться от участия. Эйгон внутренне поморщился. Он надеялся, что агенты Селейсы на Дрифтмарке смогут предоставить хоть какие-то доказательства того, что, как он подозревал, происходило на самом деле… Проблемы со здоровьем Корвина — симптомы того, что он родился со слабыми легкими — казались Эйгону странными. Он не был врачом, и большинство его познаний в медицине и целительстве основывались на том, что он узнал уже после перерождения, приправленном лишь общими концепциями передовой медицины из его первой жизни. Он с трудом верил, что местные целители и мейстеры способны выходить младенца со слабыми легкими. Насколько он помнил, в таких случаях требовались аппараты искусственного дыхания. Если всё было именно так, Корвин должен был умереть. Но он не умер, и ребенок успешно восстанавливался после младенческих невзгод. Благодаря браавосийским целителям, которые диагностировали слабость легких и нашли способы её излечить… Как бы то ни было, правда это или нет, не имело значения. Важно было лишь то, не повезло ли Корвину в генетической лотерее или же это состояние было вызвано искусственно. Существовал ведь целый орден мудрецов, чьи библиотеки ломились от знаний о свойствах растений и снадобий… орден, известный (пусть и не всем) как «серые крысы» — те самые серые крысы, которых он видел в пламени… Он поручил Селейсе выяснить, кто служит в замках Дрифтмарка, проследить за передвижениями местного мейстера и узнать, заходили ли в порты корабли из Староместа за девять лун до рождения Корвина. Это было сродни поиску иголки в стогу сена, но ему нужно было лишь маленькое доказательство, зацепка, которую он мог бы использовать, чтобы привести в действие шестерни в умах Веларионов. Найдут ли они что-то… он сомневался. Превентивные меры куда эффективнее детективных расследований, особенно здесь, где нет настоящих инструментов или методик, а есть лишь поиск закономерностей в документах вроде записей начальника порта и разговоры с людьми… В любом случае, ему придется поделиться подозрениями с Веларионами, даже если он не найдет улик. Эйгон отставил эти мысли, наблюдая, как они занимают передние места слева от возвышения, где также сидели дядя Вейгон и великий мейстер Меллос. Он мельком общался с дядей в королевской библиотеке, хотя это скорее напоминало допрос: Эйгон отвечал на вопросы о количестве ученых и книг, которые он спас и вывез в ходе своей кампании… Они еще не обсуждали, принял ли тот его предложение, но сам факт присутствия Вейгона здесь Эйгон считал достаточным подтверждением — ведь дяде было плевать на свадьбы. Он займется этим вопросом после турнира… После Веларионов объявили Ланнистеров, а затем Хайтауэров, в рядах которых был и Отто Хайтауэр. Эйгон пристально наблюдал за тем, как они приближались к возвышению. И хотя он едва слышал их слова, его больше интересовало их поведение. Любопытно, но Алисента до сих пор не появилась на церемонии. Визерис просто отмахивался, когда лорды спрашивали о ней, что Эйгон понял по тому, как они поглядывали на пустующий стул рядом с королем… В любом случае, лица Хайтауэров его не разочаровали. Как и натянутое выражение лица Рейниры. Когда Хайтауэры закончили выражать почтение, Эйгон удостоился нескольких взглядов: от лорда Хайтауэра и еще нескольких членов семьи, чьих имен он не знал. Наконец, настало время прибытия Ройсов… и его брата. — Принц Деймон из дома Таргариенов и его супруга, леди Рея Ройс из дома Ройсов. Хозяйка Рунного Камня! — провозгласил лорд-командующий, когда его брат вошел в зал бок о бок со своей невесткой, леди Реей. — И их сын и наследник, принц Бейлон из домов Таргариенов и Ройсов, будущий король-консорт! — добавил лорд-командующий, когда Бейлон вошел следом за родителями в сопровождении других Ройсов — сира Уилльяма и сира Гантора. Аплодисменты застали Эйгона врасплох: лорды и леди начали вставать и хлопать при входе Ройсов и его брата. Удивление быстро сменилось иронией, особенно при взгляде на лицо Деймона и его горделивую походку. «Настоящий павлин…» — подумал Эйгон, подавляя улыбку. Овации стихли, когда Бейлон подошел к возвышению. Одетый в бронзовое с черным, со своими длинными темными кудрями и бледной кожей, он выглядел как блистательный принц, заставляя забыть, что ему еще нет и четырнадцати лет. Рейнира встала и обошла стол. Бейлон поднялся по ступеням, чтобы встретить её на полпути. В зале воцарилась тишина, и когда Рейнира заговорила, её голос разнесся по помещению почти беспрепятственно. — Мой суженый, — сказала Рейнира, протягивая руку. Бейлон взял её и осторожно поднес к губам. — Моя суженая, — ответил Бейлон, прежде чем поцеловать её костяшки и встать рядом с ней. Они подняли руки, и знать снова разразилась аплодисментами. Мгновение спустя Деймон и Рея поднялись к столу. Деймон с широкой самодовольной ухмылкой склонил голову перед Визерисом, а Рея поклонилась королю. Вскоре они заняли свои места: Рейнира и Бейлон сели рядом друг с другом на другом конце стола. Эйгон наблюдал, как Визерис поднялся со своего места. Корона Эйгона Завоевателя украшала его голову. Король начал свою речь — приветствовал дворян на свадьбе своей наследницы и вещал о союзе линий старших сыновей принца Бейлона Храброго, того самого мальчика, что осмелился ударить Балериона Черного Ужаса по морде и остался жив. Это был умный ход — напомнить о тезке, в честь которого назвали Бейлона Таргариена-Ройса, а также напомнить лордам о самом Визерисе, человеке, который последним ездил верхом на величайшем драконе со времен Рока. Это вызвало смех среди знати, и Эйгон с любопытством наблюдал за реакцией Хайтауэров, чьи лица оставались стоически бесстрастными под речи Визериса. Визерис продолжал разглагольствовать, рассыпаясь в цветистых похвалах в адрес линии Бронзовых Королей, чье наследие уходит корнями в Век Героев, и дома, известного своей честью и воинами. Он добавил, что Бейлон — лишь новейшее воплощение всего лучшего, что есть в Ройсах. Эти слова заставили Бейлона улыбнуться Визерису, а Рея посмотрела на сына со слабой улыбкой на губах. Другие Ройсы, сохранившие верность Рее, выглядели столь же довольными речью Визериса, а беглый взгляд на остальных дворян Долины подтвердил, что и они остались удовлетворены услышанным. Странно, но Деймон не выглядел недовольным похвалами в адрес Ройсов, несмотря на то, что ненавидел их с самого момента женитьбы. Видимо, в их случае ребенок действительно стал мостиком через пропасть… Визерис продолжал речь, упоминая связь Рейниры с Долиной через Эмму Аррен, и Эйгон заметил, как дрогнуло лицо брата. Когда Визерис начал говорить об Арренах, его прервали на полуслове. Эйгон проследил за его взглядом и с трудом сохранил бесстрастное выражение лица при виде открывшейся картины. Там, у входа в зал, стояла Алисента. На её голове сияла корона Доброй Королевы, а сама она была облачена в великолепное платье зеленого цвета — цвета Хайтауэров. Она выглядела величественно, красиво и по-особенному сильно; этот образ подчеркивался тем, как она шла, положив руки на свой округлившийся живот. Среди знати поползли шепотки, лорды один за другим начали подниматься перед королевой. Эйгон перевел взгляд на Визериса — тот выглядел потрясенным видом своей жены. Затем Эйгон посмотрел на другого брата и прищурился: Деймон взирал на Алисенту опасно. В его глазах читалось неприкрытое желание убить. Рейнира тоже выглядела шокированной, Бейлон казался сбитым с толку, а Рея, стиснув кулаки, стоически наблюдала за приближением Алисенты. Затем Эйгон взглянул на Корлиса и Рейнис: Корлис что-то шептал жене на ухо, не отрывая глаз от королевы. На удивление (или нет), Вейгон остался безразличен к этой драме, просто наблюдая за тем, как Алисента подходит ближе. Эйгон видел, как Алисента посмотрела на Хайтауэров. Некоторые из них сохраняли нейтралитет, включая её отца, но по лицам других было ясно: они довольны этим вызовом, этой официальной декларацией. Он и раньше слышал, что раскол на «Зеленых» и «Черных» уже произошел задолго до этой свадьбы, размышлял он, глядя, как она обходит стол, поздравляет Рейниру и целует Визериса в щеку. Алисента уже устраивала нечто подобное при дворе, когда Рейниру провозгласили наследницей Драконьего Камня, но сейчас, перед лицом всего королевства, это было заявление, смысл которого не мог не понять никто. Хайтауэры не собирались признавать Рейниру наследницей. И вопрос, который они задавали без слов, звучал так: *«А вы? Признаете ли её вы?»* Он наблюдал, как Визерис пытается прийти в себя. Эйгон снова сел, когда король жестом пригласил всех занять места, а Лайонел тихо подсказал Визерису, на чем тот остановился. Мгновение спустя Визерис продолжил говорить об Арренах и о том, что их наследие ярко сияет в его дочери. Он говорил о значимости свадьбы и о том, что она значит для Вестероса — о втором веке драконов, который обеспечит продолжение долгого мира. Эти слова вызвали аплодисменты дворян — аплодисменты, которые, как был уверен Эйгон, были столь же пустыми, как и всё то театральное действо, которое Визерис устроил по прибытии Эйго- Эйгон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Визериса превратились в фоновый шум. Его внимание, его взгляд, слух — всё его существо было приковано к двум фигурам, стоящим прямо перед возвышением. Старик с белыми волосами, выглядящий древним как мир, с одним глазом и пустой глазницей, стоял там в плаще из вороньих перьев, черных как сама ночь. Рядом с ним стоял мальчик, которого Эйгон узнал мгновенно. Густые каштановые волосы, кудри, касающиеся плеч, и пробившаяся щетина на подбородке. Он был одет в добротную кожу — ту самую, которую Эйгон помнил по другой жизни. Это были Кровавый Ворон и Бран Старк. Двое, кто связан с сущностями, известными как Старые Боги, сильнее любого исторического персонажа этого мира. Те, кто были такой же частью Старых Богов, как и Дети Леса. И пока они стояли и разговаривали, глядя на левую сторону стола, где сидели Бейлон и Рейнира, Эйгон почувствовал, как внутри него вскипает волна ненависти при одном виде этих ублюдков. Их глаза внезапно и с удивлением повернулись к нему, к Эйгону. Он постарался отпустить чувство ненависти так быстро, как только мог, притворяясь, что не замечает их присутствия. *«Почувствовали ли они мою ненависть?»* — гадал Эйгон, заставляя себя принять нейтральный вид, понимая, что не сможет достичь истинного спокойствия. Эйгон продолжал смотреть на Визериса, держа голову под таким углом, чтобы видеть их краем глаза. Он чувствовал, что они обсуждают его так же, как обсуждали Рейниру и Бейлона. Он слегка склонил голову, когда Визерис закончил речь объявлением о турнире после свадьбы, что заставило музыкантов заиграть вновь. Он наблюдал, как эти две сущности — астральные проекции или что это за чертовщина — повернулись к Хайтауэрам. Старик начал что-то объяснять Брану Старку, который с любопытством их рассматривал. — С вами всё в порядке, мой принц? — голос рядом вырвал его из оцепенения. Эйгон подавил раздражение и повернулся к Лайонелу Стронгу. — Вы выглядите напряженным и почти не притронулись к еде, — добавил тот с любопытством. Эйгон глянул мимо него и увидел Визериса, вполголоса беседующего с Алисентой, после чего снова встретился взглядом с Десницей. — Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, был бы напряжен, лорд Десница, — ответил Эйгон с тонкой улыбкой, заставшей лорда Стронга врасплох. Эйгон отвернулся, не дожидаясь ответа, и снова посмотрел туда, где стояли двое незваных гостей. Его раздражение переросло в горькую ярость, когда он увидел, что они исчезли. Теперь в центре зала были только Рейнира и Бейлон, открывающие танец. — Понимаю, — наконец выдавил лорд Стронг, когда стихли аплодисменты после танца будущих супругов. Эйгон повернулся к нему, всё еще кипя от гнева. — Не думаю, что понимаете, лорд Стронг. Ибо если бы понимали, то знали бы, что любой, кому дорога его семья, потеряет аппетит после… подобного представления… и того, что оно может означать. С этими словами Эйгон встал и направился к Веларионам, пока другие гости начали подниматься, чтобы присоединиться к танцам. *«Неужели моего существования недостаточно, чтобы изменить ход вещей? Неужели всё будет напрасно?»* Никогда еще Эйгон не чувствовал такого отчаяния, как в этот миг. Их появление здесь, несмотря на существование Бейлона (который родился только благодаря вмешательству Эйгона), должно было быть стерто «эффектом бабочки». Единственная причина, по которой они всё еще существовали, почему они были здесь сегодня — это если их существование поддерживалось искусственно. Отчаяние сменилось испепеляющей яростью — той самой, что он испытал, когда Лессела посмела расспрашивать о его детях. «Как они смеют?.. Как они смеют толкать события в определенном направлении?» Сколько в этом мире было настоящей свободы воли? Манипулировали ли они разумом? Проникали ли в сны — особенно в сны Таргариенов, которые всегда были слишком высокого мнения о собственных видениях, что делало их легкой добычей и послушными пешками? Стали ли они причиной смерти тех, кто был «лишним» в их сценарии, в их Песни Льда и Пламени? Скольких людей они извели, чтобы привести мир к этому моменту? …И почему Эйгон всё еще существовал? Ведь они не могли не знать, сколько проблем он способен им доставить, как он и его дети угрожают исполнению их замысла, их Песни. Неужели вмешательство божественного уровня, создавшее его, было настолько мощным, что даже они не могли подчинить время и судьбу своей воле? Эйгон заставил ярость утихнуть, подходя к Веларионам. «Неважно…» — решил он. Бессмысленно размышлять о том, на что не можешь повлиять. Важно было лишь одно: убедиться, что его Эламаэрис, его дети и их потомки не окажутся втянуты в их игры. Он не позволит им попасть в эти ядовитые руки. Ни в их, ни в чьи-либо еще. Даже если это руки Брана Старка, этого проводника их воли. Это было его клятвой… его высшим обетом. И он исполнит его. Даже ценой собственной жизни. День спустя… на территории королевского турнира Эйгон обсуждал финал схватки оруженосцев — первое состязание турнира — с несколькими лордами Королевских земель, среди которых были лорд Стонтон, лорд Росби, лорд Селтигар, Элдрик Сангласс и Бартимос Селтигар, когда заметил приближающегося Морского Владыку Браавоса. «Интересно…» — подумал Эйгон, гадая, что тому могло понадобиться. Они уже кратко беседовали, когда знать интересовалась их отношениями в деле освобождения Эссоса, но тогда это была лишь пустая вежливость на публику… Вскоре и остальные заметили гостя. — Морской Владыка, — первым подал голос лорд Росби, с интересом приветствуя мужчину. — Лорды Вестероса. Принц Эйгон, — произнес Морской Владыка Трегарио Фассолис с поклоном и улыбкой. Остальные ответили на приветствие. — С вашего позволения, милорды, я бы хотел украсть вашего принца на пару слов, — сказал Морской Владыка со своей неизменной добродушной улыбкой. Лорды посмотрели на Эйгона; тот слегка склонил голову, и вскоре они остались вдвоем. Морской Владыка встал рядом с ним. Какое-то время оба молчали, наблюдая за тем, как знать пирует и пьет. Они находились в огороженной зоне турнирного поля, служившей своего рода местом для отдыха приглашенной знати. Некоторые, например Аррены и Тиреллы, уже отправились в обратный путь, но большинство остались и теперь наслаждались обществом друг друга. Взор Эйгона обратился к возвышению на платформе, где сидел Визерис с женой, Рея Ройс, Рейнира и Бейлон. Деймон отсутствовал. Эйгон не знал точно, где его брат… скорее всего, готовился к джойсту единственным достойным, по его мнению, способом — снимая стресс с девками в одном из борделей Селейсы… — Забавные у вас игры. У нас не проводят столь зрелищных церемоний, — заговорил Морской Владыка, нарушая тишину. — Хотя я удивлен вашим отказом участвовать, как и отказом вашего племянника. Было бы славное зрелище, если бы он выступил и победил в сегодняшней схватке оруженосцев. Отказ Эйгона от участия в турнире вызвал немалое удивление. Казалось, люди этого ждали. В том числе Деймон, который в своей манере высмеял его за нежелание сражаться, пока сам готовился к скачкам, и Визерис, пытавшийся переубедить брата. У Эйгона не было ни малейшего желания выставлять себя напоказ больше, чем требовала ситуация. Эйгон взглянул на собеседника и пошел вперед, жестом приглашая того следовать за ним. — Позволю себе не согласиться. Ваш город славится блистательными дуэлями за благосклонность куртизанок и дев. Разве это не своего рода игра? — Эйгон с любопытством посмотрел на него, прежде чем продолжить: — Мое время участия в турнирах давно прошло, а мой племянник, уверен, слишком занят своей новоиспеченной супругой, чтобы думать о чем-то другом. И это было к лучшему. Он никогда не видел племянника с мечом, но тому пришлось бы несладко против двух финалистов — наследника дома Корбреев и сына дома Рейнов. Оба показали себя талантливыми воинами. Морской Владыка усмехнулся и склонил голову в знак согласия. — Дуэли страсти можно воспринимать и так, хотя, в отличие от ваших игр, они чаще заканчиваются смертью, — сказал он с улыбкой, смысл которой было трудно разгадать. — Дела сердечные — штука серьезная, в конце концов. — Морской Владыка отвел взгляд от Эйгона и посмотрел в сторону стола королевской семьи. — Да, я понимаю, почему ваш племянник так увлечен вашей племянницей. Истинная Отрада Королевства. В Браавосе многие бы перерезали друг другу глотки за её руку. Эйгон тонко улыбнулся, но не удостоил это замечание ответом. Вместо этого он сменил тему. — Я был удивлен, что Браавос прислал представителей на вестеросскую свадьбу, а уж тем более — самого Морского Владыку, — вслух размышлял Эйгон, глядя на мужчину, который лишь продолжал улыбаться. — Отчего же нам не приехать? Ваша семья в последние годы стала весьма… значимой, — пояснил Фассолис. Эйгон подавил желание прищуриться на слове «значимой». Морской Владыка продолжал с невозмутимой улыбкой: — Кое-кто говорит, что золотой век вашего дома пришелся на правление короля Джейхейриса. Другие же утверждают, что нынешняя эпоха не менее блистательна, чем времена вашего деда. — А во что верите вы? — спросил Эйгон, краем глаза наблюдая за собеседником. — Я верю, что славные годы вашего дома продолжаются и по сей день. Возможно, ваш брат прав, и ваш род продлит век драконов, — произнес Морской Владыка. «Наглая ложь. Сама мысль о продолжении «золотого века» Таргариенов наверняка тревожит браавосийцев, и они явно этому не сочувствуют — особенно после того хаоса, что мы с братом устроили. И когда Морской Владыка вернется и расскажет остальным о расколе в доме Таргариенов, наглядно продемонстрированном Алисентой, они без сомнения будут наблюдать за этим с огромным интересом». — Особенно если члены вашей семьи, такие как вы сами, — добавил Морской Владыка с безмятежной улыбкой, — оставляют столь глубокий и важный след в мире. — След, от которого вы, разумеется, получили и продолжаете получать огромную выгоду, — заметил Эйгон с сухой усмешкой, заложив руки за спину. Он видел отчеты из Залива Свободы. Браавосийские инвестиции в регион были колоссальными: они скупали рудники, земли и целые гильдии — от портных до производителей оливкового масла — за сущие гроши по сравнению с тем, сколько это стоило бы в Вестеросе или в землях под контролем самого Браавоса. Регентский совет положил этому конец, но браавосийцы уже крепко запустили руки в города Залива Свободы и извлекали из этого огромную выгоду. А был еще Мир. Насколько он понимал, между лисенийцами и браавосийцами шла едва ли не битва за то, чтобы растащить Мир по кускам через долги и закупки после того, как он фактически обанкротил город в обмен на жизни его жителей. И, судя по всему, Браавос значительно опережал Лис в деле дележа Мира в свою пользу. — Это правда, — Морской Владыка наклонил голову. — Наше партнерство оказалось весьма плодотворным для Браавоса и его народа. — Он снова улыбнулся. — И оно стало плодотворным для многих бывших рабов. — Так и было задумано, — заметил Эйгон, и Морской Владыка хмыкнул, кивнув в знак согласия. — Как того и желал народ Браавоса. А новые возможности — лишь чудесное совпадение, — произнес Морской Владыка, и Эйгон с усмешкой посмотрел на него. — Но не вы сами? Я слышал, вы были не слишком довольны, когда соглашались на предложение, которое выдвинул вам Саллен Баэррос. — Разве я не часть народа Браавоса? — спросил Морской Владыка, приподняв бровь. Улыбка на его лице не обманула Эйгона. — Продолжать дело наших предков по борьбе с рабством — большая честь, даже если это случилось… неожиданно. — Разумеется, разумеется. Без сомнения, вы были удивлены, обнаружив себя в союзе с драконьим владыкой, — согласился Эйгон, пристально глядя на браавосийца, и его улыбка стала шире. — Вероятно, именно поэтому я до сих пор не обнаружил Безликого в своей спальне в самый неподходящий момент, не так ли? Улыбка на лице Морского Владыки осталась, но на мгновение она стала натянутой, прежде чем он вновь взял себя в руки. — Мы не контролируем Безликих, мой принц. Я всего лишь правитель Вольного города Браавос, а мои друзья — всего лишь Держатели Ключей. — Хм, — отозвался Эйгон, встретившись с ним взглядом. — Большинство верит, что мы, Таргариены, контролируем наших драконов. Это далеко от истины. Они так же разумны, как люди, просто… другие. Мы лишь спутники, которых они выбрали. — Эйгон улыбнулся Морскому Владыке и продолжил: — Мы их тоже не контролируем. Улыбка Морского Владыки стала чуть шире, после чего он отвел взгляд. — Наше партнерство было плодотворным и принесло благо народам Эссоса, — ответил он, фактически дав понять, что они действительно имеют некий контроль или, по крайней мере, влияние на Черно-белый дом. Мирийцы должны были рано или поздно подослать к Эйгону Безликого. Тот факт, что они этого не сделали, особенно учитывая, какую экзистенциальную угрозу он представлял, указывал на то, что им либо отказали, либо заломили невообразимую цену за его голову. Возможно, браавосийцы и не распоряжались Безликими напрямую, но Эйгон думал, что, если бы они действительно захотели, они могли бы натравить их на него. — Я понимаю, — сказал Эйгон. По крайней мере, на этот вопрос был получен ответ — в некотором роде. Существовал шанс, что Морской Владыка хотел подтолкнуть его к неверному выводу, но Эйгон склонялся к обратному. Воцарилось долгое молчание, которое ни один из них не спешил прерывать. Они игнорировали взгляды некоторых лордов и даже его брата, и вместо этого Эйгон решил сосредоточиться на будущем. — Теперь, когда Триархия уничтожена, а её города на пути к тому, чтобы стать истинно Вольными городами (или, в случае с Лисом, уже стали ими), мне любопытно узнать, заинтересованы ли вы и ваши соотечественники в освобождении остального Эссоса? Морской Владыка посмотрел на него непроницаемым взглядом. — Простое любопытство или предложение? — спокойно спросил он. Эйгон хмыкнул. — Возможно, и то, и другое. Мои люди и я навоевались на целую жизнь вперед, но через полпоколения подрастут мальчики, которые захотят обрести славу и известность, как их отцы. Которые пожелают последовать их примеру в благородном деле освобождения порабощенных народов. — Юность всегда романтизирует достижения отцов, — ответил Морской Владыка; это было скорее признание факта, чем что-либо еще. — Именно, — подтвердил Эйгон с тонкой улыбкой. — А какая слава может быть лучше той, что добыта освобождением множества рабов по всему Эссосу при поддержке такого союзника, как Браавос? — Эйгон встретился взглядом с Морским Владыкой, и тот остановился; Эйгон последовал его примеру. Мужчина молчал несколько мгновений. — Вы предлагаете через несколько лет, десятилетие или два, освободить и преобразовать такие города и земли, как Залив Свободы? — Да. Как Пентос… как Норвос, — небрежно бросил Эйгон, после чего легкомысленно отмахнулся от своих слов. — Разумеется, если только Браавос заинтересован в том, чтобы избавить своих соседей от скверны рабства. — Браавос всегда заинтересован в уничтожении этого обычая, — последовал быстрый ответ. — Который уже идет на спад благодаря нашему партнерству. «Да… благодаря нашему партнерству. Что ж, пока мне не приходится сталкиваться с Безликими, когда я не уверен, что смогу их одолеть, — плевать, я не против называть это партнерством». — Спад не означает искоренение. Потребуются столетия, чтобы этот обычай исчез сам по себе, просто потому, что слишком многие цепляются за право владеть людьми как за традицию. — Падение Волантиса гарантировало бы более быстрый и окончательный упадок, — заметил Морской Владыка, глядя Эйгону в глаза. — У меня нет привычки уничтожать целые города, как мне, возможно, пришлось бы поступить с Волантисом, — ответил он с сухой усмешкой. — По слухам, вы могли бы надавить на них так же, как на Мир, — Морской Владыка пристально наблюдал за Эйгоном. Эйгон не выдал ни единой эмоции. Двусмысленность была правилом игры. Браавосийцы могли верить тому, что говорят жители Мира, но в конечном итоге они сами этого не пережили. Они этого не видели. И потому всегда будут сомнения. Точно такое же сомнение и недоверие владело лордами Вестероса и его братьями. Разве может человек, пусть даже верхом на драконе, испепелить целый город в один миг, как утверждали мирийцы? Нет, проще поверить, что они безбожно преувеличивают — лгут, чтобы скрыть свою трусость перед видом драконьего пламени. И именно это неверие он видел сейчас в глазах Морского Владыки. — Не думаю, что смогу напугать их так же, как я напугал мирийских магистров демонстрацией драконьего пламени, — сказал Эйгон с небрежным взмахом руки. — Нет, мне пришлось бы брать подготовленный Волантис, что привело бы к огромным потерям среди тех самых людей, которые нужны для защиты Залива Свободы от дотракийцев и других враждебных сил. — Мы были бы заинтересованы в снабжении вас оружием и людьми, если вы передумаете, — произнес Морской Владыка. Эйгон изобразил удивление, прежде чем расчетливо прищуриться. — Я думал, вам хватило того хаоса, что я устроил в Эссосе. Выражение лица Морского Владыки слегка изменилось. — Волантис… становится проблемой. Эти слова удивили Эйгона, хотя и не должны были. Его собственные сведения из Волантиса были скудными. С другой стороны, браавосийцы…? Они были естественными врагами Волантиса и вгрызались друг другу в глотки десятки раз за последние триста лет, хотя за последний век крупных столкновений не было. В любом случае, это означало, что у Браавоса есть разветвленная сеть осведомителей в Волантисе. Эйгон хранил молчание, но его заинтересованный вид дал Морскому Владыке понять, что он хочет услышать больше. — За последние несколько лун Волантис избрал двенадцать разных триархов. У Эйгона поползли вверх брови от таких новостей. Морской Владыка продолжил: — Новые триархи не принадлежат ни к «Слонам», ни к «Тиграм», что само по себе беспрецедентно. Мы ясно видим здесь руку Красного Храма, — он пристально посмотрел на Эйгона, и тот внутренне поморщился от этой новости. «Я и не знал, что они решат пойти этим путем», — подумал Эйгон. Он понимал, что его откровения о грядущей Великой Войне повлекут за собой последствия, но не ожидал, что они начнут действовать так открыто и стремительно, чтобы захватить власть. «Неужели именно так они планируют окончательно подмять под себя Залив Свободы и обратить регион в свою веру?» — гадал Эйгон. Они уже начали это делать, но, возможно, картины в храме предвещали именно такой исход. — И почему это должно волновать кого-то из нас? — спросил Эйгон. — Ни «Слоны», ни «Тигры» нам не друзья. — Разумеется, но их мы хотя бы понимали, — ответил Морской Владыка, и его лицо исказилось в гримасе. — Мы не доверяем мотивам Красной Веры, которая теперь правит Волантисом во всём, кроме названия. Избранные ныне триархи — их преданные последователи. Эйгон внимательно изучил собеседника и пришел к выводу: — Вы боитесь, что они выйдут из-под контроля. — Жрецы Р’глора бывали… трудными партнерами в прошлом. И то, что они теперь контролируют Волантис и его города-сателлиты — совсем не то, что мы хотели бы видеть. Ничего удивительного. Р’глорианцы по сути своей были апологетами и сторонниками рабства. Большинство их жрецов и слуг — либо рабы, либо те, кто ими когда-то был. Их непоколебимое противостояние Иным было практически единственным их искупающим качеством. Эйгон помолчал, прежде чем ответить: — Я не заинтересован в ведении новой войны, особенно когда упомянутые города подписали со мной пакт о ненападении и, похоже, не собираются угрожать Заливу Свободы или Лису. — И всё же вы охотно планируете войну через десять-двадцать лет против тех, кто не имеет с вами конфликта? — вопросил Морской Владыка. — Это лишь соображения, высказанные в знак уважения к нашему партнерству и общему делу, в котором мы оказались, — произнес Эйгон с тонкой улыбкой, и Морской Владыка склонил голову, принимая этот ответ или, по крайней мере, делая такой вид. — Я понимаю, — Морской Владыка помедлил. — Вам следует знать… Жрецы почти наверняка причастны к смерти Сейры Таргариен, сестры вашей жены, и к гибели ваших кузенов. — Он произнес это с притворным сочувствием, но Эйгон знал, что это ничего не значит. Человек просто использовал эту новость как оружие. «Мне придется разузнать об этом… хотя бы ради Гейль», — мрачно подумал Эйгон. Гейль не знала Сейру. К тому моменту, когда разразился скандал с Сейрой, Гейль было всего около четырех лет. Для Гейль Сейра всегда была призрачной надеждой на сестринскую связь, которая оставалась безответной со стороны Сейры, несмотря на все письма. Когда-то он надеялся найти пару среди её потомков, но эта надежда быстро угасла, как и многие другие планы… Эйгон медленно прищурился: — Вы уверены, что они мертвы? — Уверены? Только в случае с Сейрой Таргариен. Говорят, её убили из-за… политической ситуации, возникшей в результате войн вокруг Волантиса, — «То есть из-за меня», — так расшифровал слова Морского Владыки Эйгон. — Однако мы полагаем, что за этим стоят именно Красные Жрецы. Что касается её детей и внуков, они, похоже, исчезали один за другим, включая тех, кого она родила от видных членов их общества. «У меня плохое предчувствие…» — подумал Эйгон. Он хорошо помнил, как Лессела и другие члены Красной Веры смотрели на него. Словно на призового скакуна, которого они нежно лелеют. Могли ли они выследить Сейру из-за её крови? Эйгон молчал несколько мгновений. — Благодарю, что сообщили мне. Я извещу Визериса о кончине её и наших кузенов, — спокойно сказал он. Морской Владыка еще пару секунд изучал его, прежде чем согласно кивнуть. — Не стоит благодарности, — ответил он с сочувственной улыбкой. Кажется, он понял, что Эйгон больше не желает говорить о Волантисе, и вернул разговор в прежнее русло. — Касательно Пентоса… и Норвоса. Я передам ваше предложение в Браавос на рассмотрение. Эйгон склонил голову. — Разумеется. — Мне лишь любопытно… будут ли ваши сыновья частью этого… амбициозного поколения? Эйгон сохранил улыбку, встретившись с ним взглядом и не выдав своих чувств, хотя очень хотелось. — Они останутся дома. К тому же наши драконы не потребуются в этих войнах, да и Браавос не должен желать их использования. — Эйгон пристально посмотрел на мужчину, и его улыбка стала шире. — В конце концов, в таком союзе именно Браавос должен взять на себя ведущую роль в искоренении рабства на собственном пороге, как вы сами выразились. Хотя Эйгон намеревался поддерживать в Эламаэрисе воинскую культуру, соответствующую образу идеального рыцаря, борющегося с «мировой несправедливостью», он не собирался делать жителей Эламаэриса единственной движущей силой этих перемен. Если браавосийцы продолжат упрямиться и бездействовать, он просто сосредоточится на Заливе Свободы и заставит своих людей доказывать доблесть в битвах против Мантариса, Нового Гиса и прочих работорговцев региона. Морской Владыка проницательно взглянул на него и слегка кивнул. — Я понимаю, что вы имеете в виду, — он сухо улыбнулся. — Уверен, многие согласятся, что именно Браавос должен продолжать усилия по уничтожению рабства, особенно у нас под боком. Эйгон склонил голову, заметив нескольких дворян, направлявшихся к ним. Морской Владыка тоже их увидел. — Похоже, наше время истекло. Это было… интересно, принц Эйгон. Эйгон посмотрел на него с иронией. — Не могу не согласиться. — Внезапно его взгляд стал серьезным, что удивило Морского Владыку своей резкостью. — Еще одно… Я желаю выкупить три окаменевших драконьих яйца. Бровь Морского Владыки поползла вверх. — Мы уже говорили Саллену Баэрросу, что их у нас нет. — Вы говорили то же самое моему деду. Тем не менее, я хочу их купить. — Эйгон повернулся к нему всем телом. — Даже если вы просто укажете мне на тех, у кого они, по вашему подозрению, находятся… этого будет достаточно. Считайте это личным одолжением, которым я буду вам обязан. — Одолжение от вас? — протянул Морской Владыка, и в его глазах вспыхнул интерес. — Именно от меня, — твердо и спокойно подтвердил Эйгон. — А если я попрошу вас… разорвать ваши связи с банком Рогаре? — предложил Морской Владыка, внимательно следя за реакцией. Эйгон подавил желание стиснуть зубы. Он понимал: вернуть эти яйца важнее, чем работа через банк Рогаре. — Вы нанесете большой урон моим отношениям с семьей Рогаре, которые я так долго выстраивал, — ответил Эйгон. «И не только с Рогаре… но и с Джоанной…» Морской Владыка слегка кивнул. — Разумеется, я предложу вам помощь через Железный Банк, если у вас возникнет нужда. «Вряд ли… я скорее закуплю припасы на те средства, что лежат у Рогаре, и выплачу жалование своим людям собственным золотом». Это смягчит удар от разрыва. Также он мог бы «подарить» свои акции обратно Джоанне… — Если вы сможете достать мне эти яйца — считайте, мы договорились, — сказал Эйгон, глядя Морскому Владыке прямо в глаза. Это было досадно, но это была та цена, которую он был готов заплатить. Банк Рогаре должен был стать инструментом для усиления его влияния в Лисе, чтобы переманивать оттуда колонистов, и в то же время двигателем для инвестиций в Залив Свободы. Эйгон понимал, что может добиться обеих целей и без участия Рогаре. Он и так планировал создать Банк Эламаэриса, в котором хранились бы богатства и трофеи, добытые в походах. Вопрос инвестиций он закроет через него, даже если придется немного скорректировать планы на ближайшие три-пять лет. Что же касается влияния, то здесь в игру вступала пропаганда. Примерно так, как в свое время Америка привлекала волны переселенцев из Европы. «Эламаэрийская мечта». Эта пропаганда всегда была частью его замысла, но изначально он хотел, чтобы лисенийцы сами отдавали ему столько людей, сколько он пожелает, просто потому, что он держал бы весь Лис в финансовом кулаке. Теперь придется пересмотреть подход… На лице Морского Владыки на мгновение промелькнуло удовлетворение, из чего Эйгон сделал вывод: Железный Банк видит в банке Рогаре серьезную угрозу. «Возможно, пока и впрямь лучше оставить идею международного банкинга лишь в теории…» — размышлял Эйгон. Пока у браавосийцев есть Безликие, их статус верховного финансового центра известного мира (не считая И-Ти, разумеется) оставался незыблемым. «Пусть мои потомки ломают голову над тем, как с ними сладить…» Было жаль, что Эйгон так и не смог подтвердить, видит ли он их сквозь маски, думал он, стараясь скрыть мрачное выражение лица. «По крайней мере, я вижу, когда подобные существа прокрадываются сквозь само время». Эта мысль лишь укрепила его в намерении пробудить «магическое зрение» в своих детях и их потомках. — Я посмотрю, что можно сделать, — произнес Морской Владыка с легким кивком. — Потребуется время, чтобы изучить записи и понять, у кого они могут быть. Всё-таки прошло много десятилетий. Эйгон тонко улыбнулся. — Разумеется. Буду ждать новостей, — негромко ответил он и повернулся к приближающимся лордам. Это были Дарклин, Фрей, Вестерлинг, Флорент и лорд Стронг. — Милорды. — Эйгон склонил голову. Тот факт, что Мастер над шептунами и Десница подошли к ним одновременно, не был случайностью… — Принц Эйгон. Морской Владыка. Мы видели вашу беседу и нам стало любопытно, какое дело могло занять вас так надолго, — произнес лорд Фрей с подобострастной улыбкой. — Мы лишь вспоминали, насколько плодотворным оказалось наше партнерство, — легко ответил Морской Владыка. — Подумать только, всё началось с простого стеклянного кубка, — он усмехнулся. — Это был не «простой кубок». Это был результат многолетних экспериментов, Морской Владыка, — возразил Эйгон, приподняв бровь, а затем обратился к лордам: — Он постоянно так делает, милорды. Обесценивает мои великие труды. — Это помогает вам сохранять смирение, мой принц, — улыбнулся браавосиец. — И заставляет стремиться к большему. — Истинно так, — вставил лорд Фрей, указывая на себя и лорда Дарклина. — Мы были бы заинтересованы в любых дальнейших… деловых начинаниях. — Неужели? — Морской Владыка изобразил живой интерес, отчего лорд Фрей расплылся в улыбке еще шире. Эйгона это забавляло. «Сейчас будет весело», — подумал он, слушая, как лорд Фрей взахлеб рассказывает о своих запасах золота и землях, а лорд Вестерлинг вторит ему. Было смешно наблюдать, как Морской Владыка притворяется, будто ему не всё равно, чем там владеют эти лорды. «И впрямь занимательно…» Несколько дней спустя… в поместье у доков — Селейса, — Эйгон тепло улыбнулся и поднялся из-за стола, когда она грациозно вошла в кабинет. Несмотря на пятый десяток, эта блондинка с бледно-фиолетовыми глазами была ослепительна. Её фигура всё еще напоминала модельную, возраст будто не коснулся её, а улыбка не утратила прежней соблазнительности. — Принц Эйгон. — Селейса кокетливо присела в реверансе. Эйгон обошел стол; сир Рейвор и сир Бранн отступили к окну. Он чувствовал, как за маской тепла она пристально изучает его. — Должна признаться… жаль, что я видела тебя только в пламени свечи, а не вживую. Ты возмужал сильнее, чем я ожидала, — сказала Селейса, её глаза скользнули по его фигуре. — Даже шрамы тебе к лицу. — А ты стареешь с удивительным изяществом, Селейса, — тепло ответил Эйгон, подходя к ней и обнимая. Он почувствовал, как её руки сомкнулись на его спине. — Хм. Интересно, что бы сказала принцесса Гейль, увидь она эту картину? — подразнила Селейса, когда они отстранились друг от друга. — Она бы простила меня за объятия со старым другом, которого я не видел много лет, — с улыбкой ответил Эйгон. Уголки губ Селейсы дрогнули, и он заметил, что она немного расслабилась. Это было правдой. Селейса была другом и человеком, сохранившим ему верность, хотя у неё были все возможности уйти на вольные хлеба. В конце концов, бордели Королевской Гавани, Сумеречного Дола и даже Дрифтмарка были под её контролем; у неё были сотни преданных людей, а многие Золотые Плащи ходили у неё в должниках. Но нет — они работали вместе, делились информацией и по-своему старались сделать жизнь других чуть лучше. — Друг, встречи с которым ты ждал больше недели, находясь в столице? — спросила Селейса, выгнув бровь. Эйгон усмехнулся и жестом пригласил её к мягким креслам. — Я был немного занят. Эйгон сел, Селейса поджала губы и устроилась напротив, закинув ногу на ногу. Эйгон твердо смотрел ей в глаза, подавляя вспышку вожделения, как делал это всегда вдали от Гейль. — И как всё прошло? Говорят, семейные дела — штука непростая, — поинтересовалась она. — Тебе правду сказали, — Эйгон откинулся на спинку кресла. Селейса понимающе кивнула. — Ты прощен, — улыбнулась она. Эйгон ответил ироничным взглядом, но промолчал. Его куда больше интересовало положение дел. Одно дело — говорить через стеклянную свечу, и совсем другое — с глазу на глаз. Они проговорили довольно долго. О том, как она жила и как справлялась в Королевской Гавани, и наоборот — обычная светская беседа, хотя они довольно быстро перешли к более существенным делам. Например, к её владению борделями и новости о том, что она готовит себе «преемницу» — женщину по имени Мисария, тоже из Лиса. Оказалось, она встретила её примерно в 103 году от З.Э., как раз когда Селейса и её группа обосновывались в Королевской Гавани. Девочка-подросток тогда была танцовщицей в одном из домов терпимости; Селейса забрала её к себе и постепенно приобщила к управлению делами. Десять лет спустя Мисария поднялась по «служебной лестнице», так сказать, и стала человеком, которому Селейса доверяла — а Эйгон знал, что та не доверяет абы кому. Когда Эйгон спросил, зачем ей преемница, гадая, не хочет ли она перебраться в Эламаэрис, она поюлила какое-то время, но в итоге призналась, что стареет и хочет вернуться в Лис. Окольным путем она фактически попросила у него разрешения уехать. Эйгон тут же ответил, что она вольна возвращаться домой, когда пожелает, добавив, что никогда не контролировал её поступки. При всей своей склонности манипулировать людьми, Эйгон делал это лишь тогда, когда это шло на пользу обеим сторонам. Каждый, от кого он зависел, получал что-то взамен. Селейса получила свободу и возможность самой распоряжаться своей судьбой и судьбами таких же женщин, как она. Эйгон получал информацию, «своего человека» рядом с семьей и помощь в поиске нужных людей и вещей. Услуга за услугу. Он был рад видеть её облегчение. Признаться, его удивило желание вернуться именно в Лис, но, с другой стороны, это было логично. Лис был и остается её домом. Местом, где она родилась и прожила большую часть жизни. Похоже, Королевская Гавань так и не смогла его заменить. Затем разговор вернулся к вопросу преемственности. Эйгон пробудет в столице еще максимум неделю, и за это время он должен встретиться с Мисарией, которой, по словам Селейсы, можно доверить ту же роль, что исполняла она сама. Эйгон колебался. Он знал Селейсу и её группу больше года еще на Драконьем Камне, изучил их склад ума и методы работы. Несколько часов общения за пару дней — слишком мало, чтобы довериться информатору. «Мне не обязательно общаться с Мисарией напрямую… мне просто нужен кто-то надежный, кто будет говорить с ней и передавать сведения…» В итоге, после того как Селейса подтвердила, что Мисарии не открыта тайна стеклянной свечи, Эйгон сказал, что примет решение после личной встречи. Кое-что из рассказов Селейсы говорило в пользу женщины — например, её работа по устройству сирот в приюты, финансируемые «коллективом» (объединением предприятий и гильдий, работавшим с юстициариями и капитанами Золотых Плащей для поддержания «порядка»). По сути, «коллектив» платил властям за то, чтобы те закрывали глаза на определенные вещи, включая самостоятельный сбор долгов. Далее они обсуждали финансовые вопросы: Селейса хотела использовать выплаты через Железный Банк (которые Эйгон обязался продолжать еще десятилетие), чтобы помогать открывать лавки и мастерские тем, у кого нет средств. Доходов от борделей уже вполне хватало на содержание охраны и прочие нужды. Эйгон легко согласился: его доля в стекольной промышленности Браавоса была огромна, и эти траты были для него незначительны. Следующим пунктом стали семьи и женщины, которых Селейса просила его забрать с собой — об этом он знал заранее, их было около четырехсот человек. Двенадцать кораблей легко могли вместить прибавку. Большинство ехало с пустыми руками: это были семьи аколитов, сами аколиты, а также матери-одиночки, которым, по мнению Селейсы, требовался шанс на новую жизнь. И именно в этот момент Селейса решила раскрыть тайну, которую ей следовало выдать давным-давно. — То есть ты хочешь сказать… — медленно начал Эйгон, его единственный глаз сузился от ярости, когда он подался вперед, впиваясь взглядом в Селейсу. — Что у моего брата есть трое детей — одному три года, двоим по два, — и все они ждут внизу, в этом поместье, а ты не сочла нужным мне сообщить? Почему? И почему именно сейчас? Сказать, что он был в бешенстве — значит ничего не сказать. Селейса отвела взгляд. — У двоих детей есть матери, которые не хотели их отпускать. Третий… его мать умерла в родах, но его взяла к себе одна из тех женщин. Эти дети… они были желанными. Не такими, как Брианни, — ответила она, а затем добавила уже спокойнее: — Пусть даже их матери и не были… обычными матерями. — Ты думала, я разлучу их с матерями, — констатировал Эйгон, откидываясь в кресле и пристально наблюдая за ней. — Да, — подтвердила Селейса. — Семья важна для тебя. Я это знаю. Даже те её члены, что не заслуживают твоей заботы. «Настолько важна, что ты вырвал бы их из материнских объятий…» — вот что она имела в виду. — Откуда ты знаешь, что это дети моего брата? — спросил Эйгон. Селейса горько улыбнулась. — Мы присматриваем за вашим братом, мой принц. — Её лицо приняло лукавое выражение. — В том числе ради моей собственной безопасности. Он предпочитает дев с валирийской внешностью, а он — совсем не тот человек, которого я бы хотела видеть своим первым любовником из королевской семьи. Эйгон плотно сжал губы. — Гейль была бы не в восторге от таких слов. — Он мельком взглянул на сира Рейвора и сира Бранна, которые с преувеличенным интересом рассматривали стены. Селейса вздохнула. — Да, не была бы. — Это было единственное, что она ответила на его и свои колкие слова. Она вернулась к главной теме: — Дети его. Все трое. Их могло быть больше, ваш брат — человек весьма ненасытный, но эти трое, эти бастарды с явными чертами Старой Валирии… это выглядело подозрительно. Эйгон начал осознавать, к чему она клонит и почему говорит это именно сейчас. — Дети… — Эйгон сделал паузу. — Они здоровы? Селейса слегка нахмурилась. — Они здоровы. Как были здоровы и их матери. Хоть это радует… — Матери стали неспособны заботиться о детях? — спросил Эйгон, пронзая её взглядом. Селейса на мгновение поджала губы, прежде чем ответить: — Только одна. Женщина по имени Фалена. Та самая, что взяла третьего ребенка и растила его вместе со своей дочерью. У неё были планы поженить детей между собой. То, что Селейса говорила о ней в прошедшем времени, не укрылось от его внимания. — А вторая? — спросил Эйгон спустя паузу. — Девушка по имени Лоллис. Хрупкое создание, — Селейса тяжело вздохнула. — Она самая красивая из них, и в ней больше всего черт Старой Валирии. — Селейса встретилась с ним взглядом. — И она совершенно… не приспособлена к такой жизни. Я прошу тебя забрать её вместе с остальными в Эламаэрис. Эйгон посмотрел на Селейсу с нескрываемым раздражением. — Ты должна была сказать мне в тот самый миг, когда они забеременели, — его голос звучал сурово и резко. Селейса слегка сжалась под этим взглядом. — Возможно, — пробормотала она. — Но они заслуживали шанса. Лоллис всё еще заслуживает шанса вырастить собственного ребенка. Она милая, добрая девушка. Губы Эйгона сжались в тонкую линию. Он был категорически не согласен. Эти дети были детьми его брата. Бастарды или нет. Жизнь среди шлюх — не жизнь для ребенка. Именно поэтому он без колебаний забирал с собой столько матерей-одиночек, не имеющих ремесла. Но это были не простые дети. В их жилах текла кровь драконьих владык. Дети, способные оседлать драконов. Они были… Единственным утешением было то, что они еще очень малы. — И ты уверена, что по городу не бегает больше… отпрысков моего брата? — спросил Эйгон через некоторое время. — Насколько мне известно — нет, — подтвердила Селейса. «Хоть в этом покой…» — Те двое детей, за которыми присматривала эта Фалена… — Флорис и Дункан, — подсказала Селейса. — Флорис и Дункан. Они сироты, или почти сироты, верно? — Эйгон хотел, чтобы это было произнесено вслух. — Да, — подтвердила Селейса. — Их мать… сошла с ума, когда мы вмешались. То, как она произнесла слово «сошла с ума», намекало на целую историю, стоящую за этим… — Ты не думала забрать их себе? — спросил Эйгон, глядя на неё в упор. Лицо Селейсы дрогнуло. — Я не мать. И никогда ею не буду. — Больше некому их взять? — Эйгон надеялся на другой выход. Селейса лишь покачала головой: — Только сиротские приюты или септы. Проклятье. «Если я это сделаю… мне придется рассказать Гейль как можно скорее. Боги, надеюсь, она не решит, что я лгу и это мои бастарды…» Эйгон почувствовал приближение головной боли. Он никогда не изменял их ложу, и Гейль доверяла ему. Но явиться с бастардами вот так… черт. У любого возникнут сомнения. И проклятье на голову Деймона за его гребаную безответственность. Ему ведь даже не скажешь — тому будет плевать, он просто отшутится. А еще Хайтауэры… они превратят этих детей в оружие против него. Черт. «Нет, я не могу. Это слишком опасно». — Среди переселенцев есть те, кто знает о происхождении детей? — строго спросил Эйгон. Селейса нехотя ответила: — Да. Есть такие. — Кто именно? — надавил Эйгон. — Женщины из борделей. Скорее всего, все они, — призналась Селейса. — Ты должна была мне сказать, — в голосе Эйгона прозвучало раздражение, хотя он почти сдержал гнев. Почти. Что сделано, то сделано, но… это была куча дерьма прямо на его пороге. И двое из них — мальчики. Двое. Опасность, которую они представляли… — Я знаю… — виновато произнесла Селейса. — Должна была. Но я искренне верила, что с моей поддержкой они смогут дать детям достойную жизнь. — Я заберу девочку, — сказал Эйгон Селейсе, чье лицо озарилось удивлением, но он тут же поднял руку. — Мальчика… я не могу его взять. Как не могу взять Лоллис или её сына. — Что же тогда с ними делать? Эйгон сжал кулаки так сильно, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. — Я женюсь на этой Лоллис и признаю обоих мальчиков своими, — заговорил сир Рейвор. Эйгон повернул голову к нему и увидел на лице рыцаря решимость. Сир Рейвор продолжил: — Я еще не женат, у меня будет большой надел земли, который потребует ухода. Я могу сделать это для вас, мой принц. Для меня это будет честью. Эйгон долго смотрел на него. — Ты понимаешь, на что идешь? — спросил он наконец. Сир Рейвор сурово кивнул: — Понимаю. — Мальчики никогда не должны узнать, кто их отец. Женщина, которую ты хочешь взять в жены, никогда не должна проговориться. Ни им, ни кому-либо еще. Она никогда не должна подать виду, что одному из них она не мать. Никогда. Ты это понимаешь? — Эйгон сверлил преданного рыцаря взглядом. Рыцарь, к его чести, не дрогнул. — Понимаю. Эйгон долго смотрел на него, затем отвел взгляд на стол. «Почему я так колеблюсь? Они ведь мои племянники». Он закрыл глаз, осознав причину. «Потому что я вижу опасность в расколе Дома. Я вижу угрозу, которую представляют эти мальчики — и девочка. Я уже видел, как это происходит». — Благодарю за преданность, сир Рейвор, но в этом нет нужды. — Эйгон повернулся к Селейсе, приняв решение, которое, как он надеялся, будет лучшим. — Я отправлю их на Клешневый остров, к Селтигарам, — сказал Эйгон. — Двоих мальчиков и эту Лоллис. Бартимос примет их. Я попрошу его об услуге и выделю средства на их содержание, чтобы их вырастили как рыцарей. Селейса поникла, но не выглядела удивленной. Вероятно, она видела его внутреннюю борьбу. К сожалению, Эйгон еще не закончил. — Этих твоих женщин… я тоже не возьму с собой. Селейса вскинула голову, на её лице отразился шок. — Но почему? — в ужасе спросила она. — Потому что они знают, кто отец Флорис, — отрезал Эйгон, воздержавшись от дальнейших объяснений. В них и не было нужды. Он видел, что она поняла суть проблемы. Ей следовало сказать ему в самом начале. Сейчас риск был слишком велик. Брианни выросла вместе с его детьми, зная, что её любят не меньше остальных. Он не мог поступить так с мальчиками. Ни сейчас, ни, возможно, тогда — но тогда у него был бы выбор. Он мог бы отправить корабль, забрать женщин еще беременными и всё устроить. А теперь… невозможно. Он этого не допустит. Эйгон продолжил: — Однако я найму корабли, чтобы отвезти их в Лис и пристроить там. У меня там достаточно связей, чтобы обеспечить им комфортную жизнь. Лицо Селейсы исказилось. — Клянусь, они никому не скажут! — попыталась она. Эйгон был непреклонен, и это читалось в его взгляде. Селейса выглядела расстроенной и разочарованной, но, кажется, смирилась. — Я… понимаю. Эйгон повернулся к сиру Бранну: — Они ждут внизу. Отведите мальчиков и эту Лоллис на один из наших кораблей. Прикажите капитану держать их там. — Слушаюсь, мой принц, — сир Бранн поклонился и мгновение спустя вышел. Эйгон снова обратился к Селейсе: — Вечером я поговорю с Бартимосом. Дети и Лоллис будут жить в одном из поместий на их острове. Я обеспечу их всем необходимым. Мальчиков воспитают рыцарями, и у них будет жизнь куда лучше той, что могли бы дать им матери в этом городе. Эйгон встал и посмотрел на Селейсу с разочарованием. — Я знаю, ты хотела как лучше. Но ты не должна была скрывать это от меня. Вывалить это сейчас, словно какую-то малозначимую деталь… Эйгон пристально смотрел на неё, но она молчала, отведя глаза. В этот миг он понял, что их прежние отношения дали трещину. «Не слишком ли я суров с этими женщинами? Их ведь не больше тридцати». Эйгон вышел из кабинета, сир Рейвор следовал за ним по пятам. Спустившись, он оказался в общем зале поместья, где его встретили около сорока человек. И маленькая девочка на руках у одной из служанок. Мужчины притихли, хотя за стенами поместья, как ни странно, поднялся какой-то шум. Эйгон тихо вздохнул и направился к служанке; та, поняв его намерение, повернула ребенка к нему. Эйгон взял её на руки, и малышка заерзала. «Вылитая Таргариен…» У девочки, Флорис, были серебристо-золотые волосы (серебра в них было больше, чем золота) и темно-фиолетовые глаза. И в самой её сути он чувствовал те же отчетливые отголоски «Песни». «Деймон… безответственный ты ублюдок». Эйгон хотел, чтобы людей с кровью драконьих владык становилось больше, но не так. Не бесконтрольно. Не внезапно. Он мог принять Эймонда, потому что тот родился и вырос Таргариеном. Законнорожденным. Эйгону было плевать, бастард человек или нет, но он не мог игнорировать тот факт, что это бастард Таргариен. Ситуация становилась опасной. Драконам всё равно, законен ли твой брак. Им важна лишь кровь. А это страшная сила, когда она попадает в руки людей, затаивших обиду за свое «незаконное» происхождение — тех, кто считает себя ошибкой, нежеланным плодом, а затем приходит к опасному выводу, что они ничем не хуже других. И заслуживают того же. В другой жизни он бы с этим согласился. В этой — не мог. Ребенок начал хныкать, потревоженный растущим шумом снаружи, и Эйгон принялся укачивать её. — Тише, всё хорошо… ш-ш-ш, всё в порядке, — приговаривал он, улыбаясь девочке. Ему придется поговорить со своим старшим, Касторисом. Солонис должен будет обручиться с… Мейгель… а значит, Касторису в жены достанется либо одна из дев Селтигаров, либо Брианни. Это отложит его свадьбу, но… обстоятельства обязывают. Эйгон кожей чувствовал, как за ним наблюдают люди в зале. — Сир Хамор. Сир Люцеон, — позвал он, когда малышка на его руках успокоилась. Двое мужчин поднялись. — Мой принц. Эйгон передал девочку служанке. — Прошу вас, проводите Каролин на мой корабль к Лариссе. Малышка Мейгель отправляется с нами, — распорядился он. Он понимал: его люди, скорее всего, догадываются, кто её отец. Это ничего. Он знал, что они не станут болтать об этом — по крайней мере, не всем и не всё. «Главное, чтобы они не знали её мать». Могут подозревать, но не знать наверняка. Он пустит слух, что мать девочки была служанкой, умершей в родах, и что она оказалась вне Красного Замка из-за своей беременности. Так будет лучше для всех. В том числе для Мейге- Раздался громкий стук в ворота поместья. Люди в комнате повскакали со своих мест, положив руки на эфесы мечей. Они вопросительно посмотрели на него; Эйгон лишь кивнул и жестом велел служанке отойти поближе к лестнице. Один из людей приоткрыл дверь и оглянулся: — Это сир Маллиард и сир Хейвор. — Впустите их, — бросил Эйгон, бросив взгляд на Мейгель. Наверху, у перил лестницы, стояла Селейса с хмурым видом. Эйгон обернулся и увидел двоих рыцарей, едва переводящих дух. Они подошли ближе. Сир Маллиард начал, запинаясь и переглядываясь с товарищем: — Мой принц… у меня новости… — Это ваш брат, — эти слова мгновенно привели Эйгона в состояние боевой готовности. «Тот шум… что случилось с Визерисом?» Он знал, что Визерис болен. Достаточно было просто взглянуть на него — какая-то мутировавшая форма проказы или иная дрянь. Но в последний раз, когда они виделись, тот выглядел вполне сносно. — Что случилось с моим братом? Оба рыцаря занервничали, и Эйгон начал терять терпение: — Говорите. Живо. — Он мертв, — выпалил сир Хейвор. Эти слова ударили по нему наотмашь. Болезненнее, чем он ожидал. — Когда? — только и смог вымолвить Эйгон. Разум лихорадочно заработал: кто это сделал, почему сейчас, не ловушка ли это? Оплакивать он будет позже, сначала нужно обезопасить себя и своих людей. — Меньше часа назад. Он погиб в бою против рыцаря из Речных земель. Эйгон застыл. Сквозь маску бесстрастия просочилось недоумение. — Что? — выдавил он. Рыцарь из Речных земель?.. — Принц Деймон. Он проиграл джойст и потребовал пешего боя. Речной рыцарь убил его во время схватки, — объяснил сир Хейвор. Эйгон шумно втянул воздух. «Деймон… Деймон мертв?.. На каком-то турнире? Не могу в это поверить». Внутри завязался тугой узел из противоречивых чувств. Как это могло произойти? — Сир Джастин. Сир Пейт. Найдите сира Бранна на корабле, куда он отвез… гостей, и оставайтесь с ними. Проследите, чтобы они никуда не ушли, — приказал Эйгон деланно спокойным тоном. — Слушаемся, мой принц. — Остальные — приготовьтесь, — скомандовал Эйгон, и люди понятливо закивали. — Сир Рейвор. Сир Джон. Сир Хейвор. Сир Маллиард. За мной. — Слушаемся, мой принц, — хором ответили рыцари. Вскоре Эйгон уже быстро шел по улицам Королевской Гавани. Город начинал бурлить: слухи о смерти его брата распространялись подобно лесному пожару, грозя перерасти в беспорядки. Он ускорил шаг, желая — нет, нуждаясь — узнать, правда ли это. Правда ли, что его брат… мертв.