The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань POV Рейниры Она натянула поводья, останавливая коня у закрытых бронзовых врат Драконьего Логова, и быстро спешилась. Опережая своих гвардейцев и двоих рыцарей Королевской гвардии, она направилась к часовым на посту. Стражи у ворот мгновенно узнали её и склонили головы; с их уст сорвалось «Ваша Милость», но она не обратила на это внимания, приказав немедленно отворить ворота. Люди поспешили исполнить приказ, однако одного из них она задержала, пока створки расходились в стороны, желая узнать, что именно произошло. После того как её дядя… пал… среди охваченной ужасом и шоком толпы воцарился хаос. В тот момент, когда она вместе с Бейлоном оказалась на поле, к ристалищу примчались всадники — в них она узнала драконьих стражей из числа Золотых плащей. Ей пришлось силой заставить гвардейцев пропустить их, и то, что она услышала, привело её в ужас: Караксес потерял над собой контроль и пытался сорваться с цепей. Отец был настолько… раздавлен, что Рейнира понимала: он не в состоянии справиться с этой бедой. А Бейлон… Бейлон всё равно не знал бы, что делать, даже если бы не был так… Всё это означало, что она — единственная, кто может разрешить ситуацию. — Драконы обезумели, Ваша Милость, — стражник выглядел напуганным, он постоянно оглядывался через плечо, словно сама тень Балериона преследовала его. — Стражи приказали нам держать ворота закрытыми. Все до единого. — Хорошо. Заприте их сразу, как я войду. Не открывать ни для кого, кроме моего отца, — отрезала Рейнира. Она не стала дожидаться подтверждения и стремительно шагнула в открывающиеся врата. — Принцесса, ваш отец не захотел бы, что… — Моему отцу сейчас всё равно, сир Аррик, — резко бросила Рейнира через плечо следовавшим за ней близнецам из Королевской гвардии. Она смотрела только вперед, пытаясь изгнать из памяти образ мертвенно-бледного лица отца в тот миг, когда Деймона сразили прямо у них на глазах. Отец словно лишился дара речи. Даже когда Лорд-командующий убеждал его вернуться в Красный замок, король выглядел так, будто в одночасье лишился рассудка. В итоге вмешалась хайтауэрская шлюха и увела его с королевской трибуны в сопровождении большей части Королевской и замковой гвардии. — Я исполняю свой долг как наследница короны. Не смейте больше пререкаться, — жестко отчеканила Рейнира, не замедляя шага. Наконец они достигли главного чертога Драконьего Логова. Там она увидела более дюжины драконьих стражей; некоторые из них направились ей навстречу. — Ваша Милость, — старейшина стражей склонил голову. — Хорошо, что вы пришли, — лицо мужчины было черным от пепла. — Драконы. Докладывайте всё, — произнесла Рейнира, встретившись с ним взглядом, а затем посмотрела за его спину, в сторону главного входа в пещеры, где содержалось большинство драконов её Дома. — Караксес внезапно издал вопль, полный ярости, — старейшина вытер лоб рукавом рясы. — Это был ужасающий рев. Лишь однажды я слышал, чтобы дракон так реагировал, но никогда за все годы службы вашему Дому я не слышал в этом голосе такой поступи ярости, Ваша Милость. Ладони Рейниры стали влажными. Она отвела взгляд, не в силах выносить сочувствие во взоре стража, и больно прикусила губу, стараясь сохранить самообладание. Драконий страж продолжил, к её облегчению, ибо она чувствовала, что ещё мгновение — и осознание масштаба случившегося захлестнет её с головой. — Он рвал цепи, неистово бился, и мы поняли, что оковы не выдержат, если это продолжится. Мы пытались успокоить его любимой добычей, — старейшина тяжело вздохнул и покачал головой. — Мы поплатились за эту безрассудность. Восемь наших погибли, Ваша Милость, ещё шестеро получили тяжелейшие ожоги. И всё же, должно быть, наши труды не прошли даром — он перестал метаться. Рейнира снова взглянула на мужчину и только сейчас заметила пятна на его одежде — следы, которые могли остаться от того, что он выносил раненых или мертвых из пещеры Караксеса. — Я… понимаю, — медленно произнесла она. — Что еще? Какова обстановка сейчас? — Драконы больше не буйствуют. Обычно кормление любимым лакомством срабатывает, — старейшина невесело усмехнулся, после чего добавил серьезно: — Но они не спокойны. — Караксес? — уточнила Рейнира, и страж мрачно кивнул. — Он не подпускает никого из нас. Он всё ещё в ярости. — Рука старейшины потянулась к виску, он был заметно напряжен. — Цепи… Глаза Рейниры расширились. — Что с цепями? — быстро спросила она, вглядываясь во тьму проходов. — Сам я не видел, но несколько моих людей — из тех, кто не сильно обгорел — сказали, что звенья частично треснули. Они всё ещё держат, но если на него снова найдет такой же приступ безумия… — Возможно, я смогу успокоить Караксеса. Он знает меня, — сказала Рейнира, направляясь к пещерам. — Ваша Милость! — окликнул её сир Эррик, мгновенно оказавшись рядом. — Ваш отец бы не… — Моего отца здесь нет! Здесь я! — в голосе Рейниры прорезался гнев. Она сама не понимала его природы, но ей было всё равно. Она сузила глаза, глядя на рыцарей Королевской гвардии. — Вы слышали, что сказал страж. Оковы Караксеса не выдержат долго, если он снова взбунтуется. Вся Королевская Гавань в опасности! Неужели вы думаете, что отец будет счастлив узнать, что его город сгорел дотла?! Близнецы переглянулись. Заговорил второй брат, и взгляд его был полон решимости: — Ваш отец не захотел бы, чтобы вы подвергали себя риску. Особенно сейчас. Лицо Рейниры исказилось от подступившей злобы, но прежде чем она успела заговорить, вмешался старейшина стражей. — Ваша Милость. — Она повернулась к нему, не скрывая гнева, и мужчина глубоко поклонился. — Караксес знает и всех нас, стражей, Ваша Милость, но для него это сейчас не имеет значения. Я боюсь, что если вы пойдете к нему в таком состоянии, он не пощадит и вас. Наследная принцесса или нет. Таргариен или нет. Рейнира еще сильнее стиснула челюсти, её руки сжались в кулаки. «Что он знает о том, каково быть Таргариеном? Драконы знают нас. Они чувствуют нашу кровь. Они никогда не нападут на нас. Даже Караксес», — яростно думала она. Но всё же… в глазах стража было столько искренности и страха, что её гнев немного утих, пропуская капли сомнения. «Караксес не напал бы на меня…» — убеждала она себя. Она летала на Среброкрылой бок о бок с дядей на Караксесе. Множество раз. Дракон даже позволял ей касаться себя, пусть и в присутствии дяди. «Осторожнее, милая племянница. Мой Караксес — парень свирепый, он никого не признает без меня. Кроме тебя, пожалуй». Воспоминание о том, как дядя ухмылялся, когда она осмелилась положить руку на шею Караксеса, всплыло перед глазами. Тогда она думала, что он стоит так близко, потому что хочет быть рядом с ней, но, возможно… возможно, он просто беспокоился. Голос стража прервал затянувшуюся тишину. — Дайте нам время до конца дня, Ваша Милость. Эта… брешь в связи еще слишком свежа. К вечеру Караксес должен остыть. — Откуда вам это знать? — спросила Рейнира, удивившись тому, что её голос больше не дрожит от злости. — Так было с маунтом вашего деда, Ваша Милость. Вхагар была не в себе в тот день, когда умер принц Бейлон, но к закату она успокоилась достаточно, чтобы принять пищу, — ответил старейшина. Рейнира отвела взгляд и долго молчала. Наконец она заговорила: — Я пойду к Среброкрылой, — произнесла она тоном, не терпящим возражений, и направилась вглубь коридора. — Разумеется, Ваша Милость. Рейнира предпочла сделать вид, что не заметила облегчения в голосе мужчины. Несколько часов спустя… Слова драконьего стража о Караксесе оказались правдивы. Всё то время, что Рейнира провела со Среброкрылой — которая тоже была неспокойна, но присмирела в её присутствии, — из глубины Логова, где находились Вермитор и Караксес, не доносилось ни звука. Впрочем, она не задержалась там надолго: по приказу отца в Драконье Логово прислали гвардейцев, чтобы забрать её. Похоже, отец пришел в себя. Она шла по Красному замку, где царила такая же суматоха, как в день её свадьбы, но совсем иного толка. Казалось, над твердыней её семьи нависло облако беспросветного мрака. Рейнира колебалась, к кому ей стоит пойти прежде: к мужу… к Бейлону, или к отцу. В итоге она выбрала отца, заглушая внутренний голос, шептавший, что она попросту трусит и боится встречи с новоиспеченным супругом. Ей пришлось тряхнуть головой, чтобы прогнать видение: искаженное от боли и ярости лицо Бейлона. Она направилась к залу Малого совета и, помедлив мгновение, чтобы собраться с духом, вошла внутрь. Миновав стражу, она увидела, что совет в полном составе… за исключением её отца и великого мейстера. При её появлении мужчины замолкли; лорд Бисбери и лорд Уайлд отвели глаза. — Принцесса… — начал лорд Стронг, но Рейнира быстро перебила его. — Где мой отец? — потребовала она ответа. Лорд Стронг обменялся взглядами с лордом Бисбери. Эта тишина и их переглядывания заставили тлеющий в ней уголек гнева вспыхнуть настоящим пожаром. Но прежде чем она успела повторить вопрос — а ей часто приходилось это делать, когда её допускали на заседания, — заговорил лорд Корлис. — Его Милость в своих покоях, принцесса, — произнес Морской Змей. Выражение его лица смягчилось, в глазах промелькнула тень жалости. — Примите мои соболезнования в связи с гибелью принца Деймона. Рейнира слегка напряглась и с огромным трудом заставила себя сухо кивнуть. — Благодарю вас, лорд Корлис, — ответила она с напускным спокойствием, хотя это лишнее напоминание о том, что она потеряла дядю… своего свекра, отозвалось в ней горькой печалью. Потеря была невосполнимой. Всё то, что она чувствовала, всё, что так отчаянно подавляла, она переплавила в гнев, обратив взор на Десницу. — Траутер казнен? — ей едва удалось скрыть яд в своем голосе, но, судя по тому, как удивленно вскинулись брови лорда Отто, получилось не очень хорошо. Тот быстро опомнился. — Нет, Ваша Милость. Он остается в Черных камерах. — Голос Десницы был тихим и ровным, как всегда, но вид у него был… Мрачный, решила она. — Почему нет? Он убил принца крови! Вашего принца. Это государственная измена! — вскричала она, подходя ближе к столу Малого совета. Почему отец не позаботился о том, чтобы этот человек умер в муках за содеянное? После того как дядя честно одолел его на копьях, изменник Дарри потребовал продолжения схватки на мечах. И с самого начала дуэли было ясно: этот человек твердо намерен убить её дядю. — Сир Бенфри Дарри победил принца Деймона в законном поединке, — подал голос лорд Уайлд, мастер над законами, когда на него упал взгляд Десницы. — Он нанес удар прежде, чем мой дядя успел сдаться! — выкрикнула Рейнира в ярости, которую больше не могла сдерживать. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но ей было плевать. После того как предатель обезоружил дядю, он нанес два удара подряд: первый свалил его на спину, а второй — пронзил мечом шею. — Как это может быть «законным поединком»? Он с самого начала метил в сердце! Это измена! — Рейнира едва заставила себя замолчать, чтобы не посыпать обвинениями, которые пока не могла доказать. Этот человек… то, как он сражался… Рейнира не была знатоком воинских искусств, но она видела достаточно дуэлей и схваток, чтобы отличить истинное мастерство. Этот сир Дарри… он был хорош. Чрезвычайно хорош. Возможно, даже искуснее Лорда-командующего или того полудорнийского пса, которого Хайтауэры держат при себе на цепи. Но она видела этого человека впервые. Он никогда раньше не выступал на турнирах, которые устраивал её отец, а отец устраивал их почти каждый год… Глаза её расширились, и она ощутила прилив злорадного торжества. Её отец обожал турниры, но после того раза, когда турнир в честь её… истинного брата обернулся большой кровью и смертями, король наложил запрет: поединки на мечах не должны вестись до смерти. — Мой отец запретил поединки до смерти. Этот рыцарь Дарри ослушался прямого приказа своего короля, — Рейнира вплотную подошла к столу и вызывающе уставилась на Десницу. — Этого вполне достаточно для казни, милорд Десница. Голос её дрожал от гнева, хотя она немного успокоилась, найдя зацепку, которая позволит убить этого человека. Этого было мало. Этого никогда не будет достаточно, ведь жизнь её дяди стоила в тысячу раз больше, чем жизнь какого-то паршивого речного рыцаря. Но это было начало. Лорд Уайлд переглянулся с Десницей. Отто Хайтауэр заговорил с усталым видом: — В этот раз Его Милость не отдавал распоряжения о поединках, принцесса, — произнес он сочувственным тоном. Рейнира хотела возразить, но он жестом попросил её выслушать. — Однако, — Десница посмотрел на мастера над законами, и тот едва заметно кивнул, — можно утверждать, что Его Милость делал это достаточно часто, чтобы его воля считалась общеизвестной. — Значит, его можно казнить за измену, — надавила Рейнира. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Даже если обвинение в измене будет подтверждено дважды, — вмешался лорд Корлис, и она обернулась к нему, — рыцарь Дарри потребует Суда Семерых, если дело дойдет до трибунала. — Лорд Корлис фыркнул и лениво махнул рукой. — Он угрожал этим, когда его бросали в казематы. — Никто не осмелится встать на его сторону в Суде Семерых, — хмуро заметил лорд Бисбери. — Тогда Суд поединком, — ответил Корлис, глядя на Бисбери. — В любом случае, он не пойдет на смерть безропотно. Рейнира замерла. Огромный страх сковал её сердце при этих словах. Бейлон… Она знала. Чувствовала каждой клеточкой своего существа: Бейлон потребует права быть одним из защитников или — в случае одиночного поединка — выступить против предателя лично. Она развернулась и вышла из зала совета, почти бегом направляясь к покоям отца. Теперь, когда тяжесть осознания обрушилась на неё, дыхание перехватило. Она не была дурой. Она понимала, что смерть дяди — это катастрофа для неё во многих смыслах. Она любила его. И временами ей казалось, что она любит его… по-особенному. Но прежде всего она знала: дядя всегда будет рядом, когда он ей понадобится. Как тесть Бейлона. Как его наставник. Как дед её будущих детей. Она никогда не думала, что останется без его поддержки — даже когда жила под пятой хайтауэрской шлюхи и её никчемного папаши, который едва мог смотреть на дочь без презрения и пренебрежения. Она знала… она точно знала, что на дядю можно положиться. Он бы не позволил Хайтауэрам даже помыслить о том, чтобы узурпировать её трон. А теперь его нет. Как он мог так поступить… оставить Бейлона… оставить её… Её кулаки сжались. Она едва заметила, как дошла до солярия отца. Дверь охраняли Лорд-командующий и еще трое гвардейцев. Сир Харрольд преградил ей путь. Взглянув в его глаза, полные слез и гнева, Рейнира увидела лишь извинение. — Ваш отец приказал никого не впускать, Ваша Милость. — Я его наследница. Я требую свидания с отцом, — Рейнира вскинула подбородок, в её душе боролись страх и ярость. — Посторонитесь, сир. Лорд-командующий лишь покачал головой. — Он приказал — никого. Даже наследницу, Ваша Милость. — Его голос был тихим и полным сожаления. Рейнира посмотрела на дверь. Разочарование жгло не хуже драконьего пламени. Отец… Она отступила. Со слезами на глазах, не проронив больше ни слова, она развернулась и пошла прочь — в свое крыло замка, надеясь найти там Бейлона. Двое гвардейцев следовали по пятам. У дверей своих покоев она увидела сира Уильяма. Она не знала, что чувствует — облегчение или тревогу — от мысли, что Бейлон там. — Он внутри с кузиной Реей, Ваша Милость, — ответил рыцарь. Рейнира обернулась к своим гвардейцам: — Оставайтесь здесь. Она толкнула дверь и вошла. Бейлон сидел за столом, обхватив голову руками. Леди Рея стояла у окна, скрестив руки на груди. На её лице застыла тревога, когда она перевела взгляд на вошедшую принцессу. — Бейлон… — тихо начала Рейнира, но слова застряли в горле. Она замерла на пороге, не в силах двинуться с места. Единственной реакцией Бейлона на её голос стало то, что он ещё крепче обхватил голову руками. Рейнира перевела взгляд на леди Рею. Их глаза встретились, и на мгновение ей показалось, что она видит во взоре женщины осуждение, но принцесса не была уверена — её свекровь лишь качнула годовой и направилась к сыну. — Я буду снаружи с кузеном Уильямом, Бейлон, — мягко произнесла леди Рея, положив руку на плечо сына. Она задержала ладонь на мгновение, а затем отошла и направилась к Рейнире. Поравнявшись с ней, она остановилась. — Тебе не следовало оставлять его, — негромко произнесла Рея; её голос был ровным, но в нем слышалась сталь. Прежде чем Рейнира успела что-то возразить, свекровь вышла, оставив их с Бейлоном наедине. «Я должна была уйти», — хотелось крикнуть ей вслед. — «Драконы нуждались во мне». Но Рейнира никогда не знала, как говорить с этой женщиной. Даже до того, как та стала её свекровью. У них было мало общего. А те истории, что она слышала о Рее от дяди, и те прозвища, которыми он её награждал… Казалось маловероятным, что у них найдется хоть что-то общее. Кроме Бейлона. Рейнира чувствовала, что свекровь её недолюбливает, и это её злило, хотя она никогда не говорила Бейлону ни единого дурного слова о его матери. Она сомневалась, что хайтауэрская шлюха и её свора лизоблюдов проявляли такую же сдержанность… Тряхнув головой, чтобы прогнать лишние мысли, Рейнира тихо вздохнула и, собравшись с духом, подошла к мужу. — Бейлон… — снова позвала она, но он по-прежнему не поднимал головы. Его поведение начинало её раздражать. — Как он мог умереть? — Рейнира вздрогнула от его шепота. Бейлон наконец поднял лицо, скрытое до этого прядями волос, и у неё перехватило дыхание от того, сколько боли было в его глазах. — Он сражался на Ступенях, Рейнира. Против сотен людей, каждый из которых жаждал его крови, но он выжил. Он никогда не позволял себе проиграть. И чтобы вот так… умереть от рук какого-то… — лицо Бейлона исказилось, он зажмурился. Глаза Рейниры вновь увлажнились; слова Бейлона задели её за живое. Она чувствовала то же самое. Как Деймон посмел умереть? На турнире, устроенном в честь её свадьбы? Мало того, что хайтауэрская шлюха устроила из себя зрелище, так теперь еще и это… Теперь все и всегда будут поминать смерть её дяди на её свадебном пиру. И она знала: Алисента сделает всё возможное и невозможное, чтобы выставить это как знак неодобрения богов. Против неё и Бейлона. — Я не знаю, — прошептала Рейнира. Слезы, рожденные гневом, скорбью и страхом, потекли по щекам, и она смахнула их тыльной стороной ладони. — Я не знаю, почему это случилось. Как это вообще могло произойти. Она снова встретилась с ним взглядом. Те же глаза, что были у её дяди; они блестели от слез, которые он не давал себе пролить. Рейнира обхватила его лицо ладонями. Бейлон прикрыл глаза от её прикосновения, и она, вопреки всему, слабо улыбнулась. Она привязывалась к нему всё сильнее. С того разговора в павильоне они начали узнавать друг друга — по-настоящему. И она уже видела, что сможет полюбить его всем сердцем. В Бейлоне она видела черты дяди, но в то же время понимала, что он не похож на тех пиявок, что смотрели на неё с похотью. Возможно, дело в том, что он был еще мальчишкой — наивным и мало знающим жизнь. Пусть он и удивил её своей проницательностью в некоторых вопросах, в другом он оставался ребенком — например, когда недооценивал коварство Хайтауэров. Тем не менее, она знала: Бейлон будет ей хорошим мужем. Но ей нужно было нечто большее, чем просто хороший муж. Ей нужен был союзник, способный заполнить ту пустоту, что оставил дядя… в жизни их обоих. Хайтауэры придут за ней, она знала это. И теперь, после смерти Деймона, их ничто не остановит. — Обещаю тебе, мы отомстим за дядю Деймона. И этому предателю Дарри, и тем, кто приказал ему совершить это, — серьезно произнесла Рейнира. Глаза Бейлона распахнулись. В них читался гневный шок и, на удивление, подозрение. Рейнира продолжала настаивать: — Ты ведь тоже видел, любовь моя. То, как этот рыцарь напал на дядю. Он с самого начала хотел убить его. Бейлон резко вырвался, освободив лицо от её рук, встал и отошел на шаг. Рейнира выпрямилась во весь рост, не дрогнув под его тяжелым взглядом. Его лицо застыло — суровое, гневное. Молчание затягивалось, заставляя Рейниру нервничать: неужели она допустила ошибку? — Ты лишь строишь догадки, — наконец прервал тишину Бейлон. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Рейнира узнала этот тон: он использовал его всякий раз, когда заставлял себя сохранять спокойствие. — Да, догадки, — признала она. — Это может быть совпадением, но я так не считаю. С чего бы речному рыцарю убивать брата короля? Я не знаю ни единой причины, по которой Дарри могли бы затаить обиду на дядю Деймона. Бейлон помрачнел, он отвел взгляд, стиснув зубы и сжав кулаки. Она знала — он тоже думал об этом. Невозможно было не думать. О том, что Хайтауэры приложили к этому руку. Она не раз слышала, как Деймон высказывался о них при ней и Бейлоне. А наедине с сыном он наверняка говорил и того больше. — Я выбью из него правду в суде поединком, — сказал Бейлон, посмотрев на неё. Ярость буквально отпечаталась на его лице. Глаза Рейниры расширились. — Ты… — А почему нет? Разве это не мое право? — перебил он её. Рейнира почувствовала, как её собственные кулаки сжимаются, а гнев закипает в груди. — Значит, ты хочешь, чтобы тебя убили, — выплюнула она с горькой, сдавленной яростью. Она едва сдержалась, чтобы не задеть его мальчишечью гордость словом «глупо». Бейлон посмотрел на неё с ответной злобой. — Я одолею его. Убью. Убийца моего отца не должен погибнуть ни от чьего меча, кроме моего. Отец бы этого хотел. Рейнира поняла: он просто говорит то, что должен. Каким бы злым он ни был, какой бы жажды мести ни испытывал, Бейлон не был глуп. Он понимал, что сейчас ему не одолеть рыцаря такого калибра. — Нет, не хотел бы, — тихо сказала она. — И ты это знаешь. Твой отец хотел лишь одного — чтобы ты сидел рядом со мной на этом троне, Бейлон. — Она подошла к нему вплотную, вскинув подбородок. — И ты всё еще просто оруженосец. Мой отец не позволит тебе сражаться. А если понадобится, я прикажу гвардейцам запереть тебя здесь до конца суда, чтобы ты не наделал глупостей. Это задело Бейлона за живое. Он шагнул к ней, почти коснувшись её грудью, лицо его пылало гневом. — Я твой лорд-муж. — А я — кронпринцесса, будущая правящая Королева королевства. Жена я тебе или нет, — запальчиво ответила Рейнира. Бейлон не отступил, но она заставила себя успокоиться. Рейнира положила руку ему на плечо, и её пальцы скользнули вниз по его предплечью, пока она не переплела свои пальцы с его пальцами. — Ты не готов, Бейлон… и ты сам это знаешь, — прошептала она, коснувшись его щеки ладонью. — А они именно этого и ждут. Она заговорила еще тише, словно опасаясь, что их могут подслушать. — Ты видел, что они устроили на нашей свадьбе… что сделала она. Бейлон отвел глаза. — «Маяк сияет зеленым, когда Старомест созывает знамена на войну», — процитировал он без тени веселья, и его лицо омрачилось. — Линии фронта проведены, Бейлон… — Рейнира прижалась своим лбом к его лбу. Скоро он перерастет её. Она услышала его вздох и положила его руку себе на живот. — Они придут за нами… я знаю… я чувствую. Твой отец… он это знал. Я… Рейнира прижала его ладонь к своему животу, и почувствовала, как его дыхание сбилось. — Ты нужен мне… нам… — её голос сорвался, она встретилась с ним взглядом, и её нижняя губа мелко задрожала. Эмоции брали верх. Её отец… Может ли она действительно на него рассчитывать теперь, когда Деймона нет? Именно Деймон помогал ей с Драконьим Камнем. Именно Деймон следил за тем, чтобы отец не выставлял её из Малого совета. Он был её самой ярой опорой. А теперь… её отец… остался один на один с собой. И с ними. Отец почти ничего не сделал для того, чтобы подготовить её к восшествию на престол. Рейнире всегда казалось, что он делает даже меньше необходимого минимума — будто у него не было искреннего желания сдержать клятву и сохранить за ней статус наследницы. Она постоянно задавалась вопросом: не отбросит ли отец её в сторону ради своих детей от Хайтауэр… Она почувствовала, как его рука на её животе сжалась крепче. Бейлон отстранился, и она заглянула в его фиалковые глаза. — У тебя есть я, Рейнира. С того самого дня, как я родился, — выражение лица Бейлона ожесточилось. — И если они действительно приложили руку к смерти моего отца… они ответят за свое предательство. Его лицо на мгновение дрогнуло, отразив целую бурю сложных чувств. — Даже если сейчас мне придется запастись терпением. Это было не совсем то, что она хотела услышать, но его слова всё равно принесли ей облегчение. Она кивнула, а затем в её душе шевельнулась опаска. Ей не очень хотелось этого делать, но… она подумала, что это может ему помочь. Как когда-то помогло ей. Увидеть мать — пусть её тело и было укутано в саван так, что виднелось лишь лицо — прежде чем Рейнире велели предать её огню… Это помогло ей, хоть она и не осознавала этого тогда, будучи совсем ребенком. — Нам нужно… тебе нужно увидеть отца. Прежде чем его… упокоят окончательно, — мягко сказала она. Бейлон стиснул зубы и сухо кивнул. Рыцари Королевской гвардии следовали за ними к усыпальнице. У дверей стояло несколько часовых, в том числе гвардейцы дяди Эйгона. Рейнира заметила, как это раздражило Бейлона — он ускорил шаг и вошел внутрь. Там, по обе стороны от тела дяди Деймона, стояли её другой дядя и — к её удивлению — архимейстер Вейгон, их двоюродный дед. Рейнира и не знала, что он жив, пока тот не объявился в Красном замке несколько недель назад. Дядя Деймон говаривал, что этот старик — неотесанный мерзавец с обаянием мокрой ложки. И те несколько раз, когда Вейгон обедал с их семьей по просьбе короля, Рейнира не могла не согласиться: её двоюродный дед был невоспитанным, заносчивым занудой. Неудивительно, что он нашел свое место среди пыльных книг… Оба мужчины посмотрели на вошедших. Рейнире показалось странным, насколько похожими они выглядели в тот миг — с абсолютно пустыми лицами. — Что вы здесь делаете? — голос Бейлона прозвучал резко. — Дядя, — добавил он с той же враждебностью. Рейниру не удивила эта грубость. Её другой дядя пробыл в Королевской Гавани уже больше недели, но если только Бейлон не искал встречи с ним сам (что она вряд ли могла представить), они разговаривали всего трижды. Дольше всего им довелось пообщаться в тот вечер, когда они ужинали вместе — и та ночь вовсе не была преисполнена тепла, во многом из-за самой Рейниры, как она неохотно признавала про себя. Возможно, ей следовало проявить сдержанность, особенно на фоне слухов о возможном обручении Эймонда с кем-то из детей Эйгона после окончания их воспитания… Но тогда отец доверил ей и дяде Деймону правду о тех ужасных, капитулянтских соглашениях, к которым он пришел со своим братом. Это было предательство худшего рода. Фактически отец позволял Эйгону стать королем. И вопреки всем отцовским опровержениям слов Деймона, Рейнира верила: дядя Эйгон твердо намерен надеть корону. Но отец и слышать об этом не хотел. Зачем еще Эйгону требовать независимости от Короны, от её отца… от неё самой, когда придет её время? После того ужина было непросто найти повод, чтобы… сблизиться с дядей. К тому же через несколько дней она узнала, что Хайтауэры ведут свою игру с Эйгоном, и это не нравилось никому из них. А Бейлон… он и вовсе не горел желанием общаться с дядей после того, как Деймон предостерег их, заявив, что с «этим человеком что-то не так»… Выражение лица Эйгона не изменилось. — Он был твоим отцом, но он был моим братом, — ответил он и тяжело вздохнул. — Нравилось это кому-то из нас или нет. Он еще мгновение смотрел на Деймона, а затем развернулся и пошел к ним. Дядя остановился прямо перед Бейлоном. Черты его лица, казалось, смягчились. — Мне жаль, что Деймон погиб. Твой отец заслуживал гораздо большего, чем это… — Бейлон, стиснув зубы, встретил взгляд дяди и провожал его глазами, пока Эйгон, не проронив больше ни слова, не вышел вон. Затем её взгляд переместился на двоюродного деда, который тоже направился к выходу. Но старейший из ныне живущих Таргариенов остановился, чтобы сказать напоследок: — Будьте бдительны. Достаточно одного неверного шага. Мой брат Эймон убедился в этом, как и многие мои сестры. Рейнира напряглась — она понимала, что фраза осталась незаконченной: «как и Деймон». Бейлон и вовсе потемнел от ярости, но никто из них не двинулся, чтобы остановить угрюмого старика, хотя Рейнире безумно хотелось выцарапать ему глаза за эти слова. Когда он покинул палату, Рейнира с презрением бросила: — Жду не дождусь, когда они уедут и никогда не вернутся. Она фыркнула, но Бейлон, казалось, не слышал её. Он медленно подошел к телу отца. Выражение лица Рейниры смягчилось. Она подошла и встала рядом с ним у стола, на котором лежал Деймон, и вложила свою руку в его ладонь. Бейлон крепко сжал её пальцы, и этот жест принес ей мимолетное облегчение. Она посмотрела на лицо дяди, и у неё перехватило дыхание. — Он выглядит таким… — голос Рейниры сорвался, глаза застлали слезы. Бейлон издал горловой звук. — Да… — только и вымолвил он. Она чувствовала, как прерывисто он дышит. — Отцу не идет… это выражение. В голосе Бейлона была какая-то мертвенность, заставившая её взглянуть на него. Глаза его были мокрыми, хотя лицо оставалось каменным. — Да, не идет. Без его усмешки всё кажется неправильным, — тихо сказала Рейнира. Бейлон отреагировал — на его лице промелькнуло подобие горькой улыбки. Он повернулся к ней. Рейнира коснулась его щеки, потянулась к нему и поцеловала в губы. — Я с тобой… — прошептала она. Тот взгляд, которым он ответил, сказал ей всё: теперь Бейлон принадлежал ей… по-настоящему. Позже… Они вернулись в свои покои в твердыне, и там свекровь попросила Рейниру о разговоре наедине. Это насторожило принцессу. Когда за Бейлоном и сиром Уильямом закрылись двери, лицо леди Реи стало пугающе серьезным. — Ты ведь понимаешь, что значит смерть моего мужа для тебя? — Рея была прямолинейна, и Рейнира почувствовала укол раздражения. — Разумеется, понимаю, — нахмурилась она, скрестив руки на груди. — Но это ничего не меняет. Я по-прежнему наследница, и никто не может с этим ничего поделать. Мой отец любил дядю Деймона. Почти так же сильно, как меня. Он не сделает ничего, что очернило бы его память. Она не позволяла себе думать иначе… и никогда не отступит. Ни сейчас, ни когда-либо. Свекровь долго смотрела на неё, пока на её лице не промелькнула тень презрения. — Это меняет всё, невестка. Деймон, при всех его… — Рея скривилась, и Рейнира невольно вспомнила, как дядя называл её «бронзовой сукой». В этот миг её свекровь и впрямь казалась бесчувственной. — …он был человеком, которого уважали так же сильно, как и боялись. Он был твоим главным защитником, тем, вокруг кого сплотились бы остальные. Глаза Реи сузились. — С его смертью… ты открыта для удара. Мой сын открыт для удара, — отчеканила она, и в этих словах Рейнира почувствовала скрытую горечь. — И что, по-вашему, я должна сделать? — не удержалась от колкости Рейнира. — Думаете, я сама этого не понимаю? Думаете, я не знаю, что предатели празднуют смерть моего дяди и вашего мужа в этот самый момент? Леди Рея тонко улыбнулась. — Тогда ты также должна понимать, что их отделяет от трона всего одна смерть. Одна смерть — и им никто не сможет бросить вызов. Глаза Рейниры расширились от этих жестоких, холодных слов. Гнев захлестнул её, смешиваясь с леденящим страхом. — Они не посмеют. Леди Рея посмотрела на неё с проблеском презрения в глазах. — Посмеют… и ты сама это знаешь. Ты была бы дурой, девочка, если бы считала иначе, — Рея тяжело вздохнула и продолжила: — Отныне ты не будешь ни пить, ни есть, пока одна из служанок, которых я привезла из Рунного Камня, не отведает это за тебя. С этого дня она будет твоим дегустатором. — Я не стану этого делать. У меня есть собственные слуги, — отрезала Рейнира, сузив глаза. — Не забывайтесь, леди Рея. Я наследница Железного трона. Вы не вправе отдавать мне приказы. — Не вправе, верно, но я могу сделать твою жизнь еще более невыносимой, чем она есть сейчас, Ваша Милость, — не медля ни секунды, парировала леди Рея. — Я возглавляю дом Ройсов. Мой покойный отец был лордом-регентом при Джейн Аррен, которая является моей близкой подругой. И которая, к слову, замужем за Лейнором Веларионом — главой другого дома драконьих всадников, — Рея горько усмехнулась, подходя ближе к Рейнире, чьи глаза расширились от изумления. — А еще есть мой сын. Молодой человек, которого воспитала я, и теперь… я его единственный родитель. На твоем месте я бы не стала разбрасываться самым ценным союзником, который у тебя есть. — Джейн Аррен — моя кузина. Она поддержит меня в любом случае, — процедила Рейнира, не желая уступать этой женщине, которая еще вчера казалось ей незначительной. — А ваш сын — мой муж-консорт. Он не предаст меня ради вас. — Кузина, которую ты видела лишь однажды, когда она приехала на твою свадьбу, — с тонкой улыбкой заметила леди Рея. — Она может симпатизировать тебе, конечно, но нейтралитет Веларионов может показаться ей куда более заманчивым путем для её королевства. В конце концов, родство — не всегда тот незыблемый фундамент, каким его привыкли считать люди. — А мой сын… — жесткий взгляд Реи немного смягчился. — Мой сын увлечен тобой. Этого я не отрицаю. Но если ты не начнешь действовать, чтобы изменить свое шаткое положение… — Вы бы предали собственного сына? — с гневным недоверием спросила Рейнира. — Я бы защитила его, — коротко ответила Рея, и её лицо снова стало каменным. — Не думай, девочка, что мне есть дело до этого проклятого трона. Будь моя воля, Бейлон звался бы Бейлоном Ройсом, и на этом бы покончил с твоей семьей и вашими играми. Уверена, он был бы от этого только счастливее. — Что ж, тогда нам всем повезло, что у вас не хватило власти лишить его наследия, — огрызнулась Рейнира. Она едва удержалась от того, чтобы не сказать главное: Бронзовая Сука никогда бы не осмелилась произнести подобное, будь её дядя жив. Леди Рея лишь улыбнулась и посмотрела ей прямо в глаза: — Так ты примешь мое щедрое предложение? Рейнира долго скрежетала зубами, выдерживая взгляд Бронзовой Суки. — Ваш сын, как вы изволили заметить, увлечен мной. Что помешает мне сказать ему, что вы плетете заговоры против меня и против него? — Поверит ли тебе Бейлон? Сейчас? — Рея склонила голову набок. — И разве я плету заговор против тебя, Рейнира? Или же я забочусь о том, чтобы ты случайно не отправилась к праотцам? На это Рейнире нечего было ответить. Она замолчала. — Мои слуги надежны. — Твои слуги живут в Красном замке, которым заправляет твоя мачеха, — вскинула бровь леди Рея. — Твоя стража, твои рыцари, даже твой Малый совет… здесь верность разделена надвое, Рейнира. Она поджала губы и продолжила: — Твой отец сдерживает это противостояние, но он не всегда будет на это способен. Особенно если болезнь обострится. Особенно после его смерти. Тебе необходимо защитить себя и сделать так, чтобы у них не было ни единого шанса узурпировать твой трон. И начать нужно с уверенности в том, что преданность твоего окружения не подлежит сомнению. Затем Рея посмотрела на живот Рейниры, и принцесса невольно отступила на шаг. — И что самое важное… ты должна родить наследников, и как можно скорее. — Я не кобыла для расплода, — выплюнула Рейнира. Леди Рея тяжело вздохнула и посмотрела на неё странным взглядом. — Придется ею стать. Твоя мачеха позаботилась о том, чтобы у тебя не осталось иного выбора, иначе ты растеряешь всех союзников — ведь она предложит руки твоих братьев и сестер первой. Рейнира сжала кулаки. — Уходите, — бросила она, отворачиваясь от свекрови. Та помедлила несколько мгновений, но перед уходом бросила последнюю фразу: — Я пришлю к тебе служанку Геллу в течение часа. Она славная девочка. И смышленая. Она будет служить тебе верой и правдой. Когда двери покоев закрылись, Рейнира издала сдавленный звук — то ли крик, то ли всхлип. Прежде чем она успела это осознать, она уже сидела на краю кровати, чувствуя, как весь мир давит ей на плечи. Никогда прежде, с самой смерти матери, она не чувствовала себя такой одинокой, как в этот миг. ***** Середина — конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань POV Алисенты — Отец, — с облегчением произнесла Алисента, когда сир Кристон Коль ввел её отца в покои. Всё это время её отец вместе с остальными членами семьи оставался в особняке у Железных ворот в квартале знати, несмотря на то что Алисента получила для него разрешение на проживание в Красном замке. Чтобы доставить его сюда, потребовалось три дня усилий — Лорд-командующий и остальные рыцари Королевской гвардии практически заблокировали замок. Отец на мгновение взглянул на неё, затем отвел глаза в сторону детей, которые находились в дальнем конце комнаты вместе с её братом Гвейном — все, кроме Джейхейриса, который был с кормилицами в соседней комнате. — Дочь, — произнес отец, подойдя к ней. Он мягко взял её за руки и окинул внимательным, изучающим взглядом. — Как король? Вопрос на мгновение застал её врасплох, но она ответила не задумываясь: — Он терзаем горем. — Заметив, как нахмурился отец, она поспешила добавить: — Он заперся в своем солярии. — Лишь однажды он покинул его — ради того поспешного суда… — Хм, — только и сказал отец. Помолчав, он продолжил: — Король любил своего брата больше, чем тот заслуживал. — В его глазах промелькнула искра удовлетворения. Алисента не была уверена, относилось ли это удовлетворение лишь к смерти главного врага её детей… или к чему-то большему. Отец отпустил её руки и пристально посмотрел ей в глаза. — Тебе известно, почему сир Бенфри Дарри сознался в измене? Глаза Алисенты расширились, она покачала головой. Этим утром, на следующий день после гибели Деймона, человек признался тюремщикам, а затем повторил свои слова мастеру над законами и Деснице, после чего его спешно вывели в зал и он покаялся перед самим королем. — Только то, что принц Эйгон навещал его и говорил с ним наедине, — вполголоса произнесла Алисента. При этих словах глаза отца округлились. Она быстро продолжила: — Сир Бенфри не выглядел так, будто его пытали, но он казался сломленным и покорным, когда признавался в измене. Он ни разу не поднял глаз от пола, пока рассказывал о том, что его единственным мотивом было желание прославиться как человек, сразивший прославленного принца Деймона. По её подсчетам, его должны были повесить меньше часа назад… — Понимаю… — медленно произнес отец, слегка сузив глаза. — Что… — начала Алисента. — Как ты думаешь, что он сказал ему, чтобы заставить признаться? Отец помрачнел и после долгой паузы ответил: — Такой человек, как Эйгон, видевший гибель бесчисленных благородных домов — какими бы жалкими они ни были, — не испытал бы ни капли угрызений совести, уничтожив еще один. Алисента на мгновение посмотрела на отца с ужасом, но тут же взяла себя в руки. Она взглянула на сира Кристона, чье лицо потемнело от этих слов — они явно задели его за живое, — а затем снова перевела взгляд на отца. — Ты действительно думаешь, что он пошел бы на такое? Визерис не позволил бы ему это скрыть. Ему пришлось бы отвечать за содеянное. — Он должен уехать со дня на день. Смерть брата лишь ненадолго его задержала. Он находится в идеальном положении, чтобы совершить это без последствий… по крайней мере, для самого себя, — объяснил отец. Алисента замолчала, опустив глаза. Она не думала, что отец прав… — Ты не согласна, — заметил отец, и она вынуждена была встретить его испытующий взгляд. — Зачем угрожать ему таким… гнусным поступком? Почему не согласиться на Суд поединком? Судя по тому, что мы о нем знаем, он должен быть выдающимся мечником. А сир Дарри ранен, и я сомневаюсь, что многие захотели бы стать его защитниками. Победа была бы ему обеспечена. И Эйгон казался человеком благочестивым, вопреки мнению некоторых её родичей и слухам, которые распускал великий мейстер. Отец посмотрел на неё с тем, что она сочла слабым одобрением. — Действительно, зачем… — он издал негромкий звук и продолжил: — Потому что это меняет суть истории, Алисента. — Его взгляд стал суровым. — Вместо схватки, которую проиграл принц Деймон, это становится нападением, совершенным с прямым умыслом убить принца крови. Её глаза расширились. — Смена версий… это спасает репутацию принца Деймона. — Именно, — отец слегка кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка. — Впрочем, это ничего не меняет. Это… это победа для нас. — Выражение его лица вновь стало серьезным. — Теперь ты должна быть осторожна, Алисента. Наше положение куда лучше, чем всего пару дней назад, но осторожность превыше всего. Алисента едва заметно кивнула. Сказать, что она почувствовала облегчение от смерти Деймона, было бы преуменьшением. Ей снились кошмары об этом человеке, который издевался над ней при каждом удобном случае, даже на глазах у лордов и простого люда. Было справедливо, что его смерть наступила у них на виду… И всё же её мучил один вопрос. Она подалась вперед и прошептала: — Он был одним из наших? Лицо отца окаменело, во взгляде читалось холодное безразличие. — Не будь дурой, дочь, — в его голосе сквозило разочарование. — Подумай. Слишком рано действовать столь очевидным образом. Эйгон еще мальчишка. Затем он издал короткий невеселый смешок: — Нет, это лишь боги явили нам свою милость… пусть и в не самый подходящий момент. — Он издал неопределенный звук. — По крайней мере, он умер подобающей смертью. Отец устало вздохнул и встретился с ней взглядом: — Внезапная смерть Деймона в дуэли, которая не должна была выйти из-под контроля, ввергает королевство в хаос. Ты говоришь, король в горе? — Да. Он едва дождался окончания суда, чтобы покинуть тронный зал, — призналась Алисента. Её муж выглядел бледным, теперь он ходил с тростью — болезнь, похоже, приняла дурной оборот. На лице отца отразилось неодобрение и разочарование. А еще, как показалось Алисенте, — тревога. — Твои дети — всего лишь младенцы. Они не готовы и не будут готовы еще много лет. Визерис… он не может умереть. — Голос отца стал тихим, и у Алисенты перехватило дыхание. — Он не должен умереть, и ты обязана проследить за этим. Пока Эйгон не будет готов взять то, что причитается ему по праву. С этим она была согласна: она должна терпеть Визериса ради Эйгона… ради своих детей, чтобы они получили свое. Но разве со смертью Деймона ситуация не изменилась? Разве они не могут быть более… — Отец… — Нет, Алисента, — голос отца стал суровым, он взял её за плечи. — Дочь, — тон его смягчился. — Ты должна убить в себе девочку и дать родиться Королеве. Деймона больше нет, он не сможет терроризировать или угрожать тебе, но его отпрыск и эта избалованная девчонка всё еще живы, и они всё еще угрожают тебе и твоим детям. Алисента с трудом сглотнула и под взглядом отца промолчала. Тот удовлетворенно кивнул: — Хорошо. Ты понимаешь. Рейнира — всего лишь капризная девчонка, которой не на кого опереться, кроме Бейлона и его матери. — Он тяжело вздохнул и отпустил её плечи, буравя её взглядом. — Час пробил, дочь. Будь той Королевой, какой я всегда тебя видел. Алисента кивнула, выпрямившись во весь рост от этой редкой похвалы. — Слушаюсь, отец. Отец улыбнулся — в его глазах читалось полное одобрение, но этот момент длился недолго. Он перевел взгляд на её детей. — Ты решила вопрос со вторым внуком? — спросил он. Алисента посмотрела на детей, игравших с Гвейном. — Я говорила с ним утром. Он прислушался. Он больше не отсылает Эймонда прочь. — Это известие приносило ей почти столько же счастья, сколько известие о смерти её мучителя. Это было предательством со стороны мужа. Отдать ее сына, не проронив ни слова — это было хуже, чем даже то, что он скрывал от нее соглашения, достигнутые с Эйгоном, которыми он без проблем поделился с Деймоном и Рейнирой при первой же возможности… Он твердо стоял на своем: Эймонд должен отправиться на воспитание к Эйгону, чтобы в конечном итоге жениться на Рейне, дочери Эйгона, но сегодня утром ей, наконец, удалось его умолить. Спустя несколько дней после смерти Деймона, когда Визерис был всё еще слаб и раздавлен горем, он оказался более чем восприимчив к её мольбам оставить сына дома. Она убеждала его, что Эймонд слишком мал и что Эйгону нужен младший брат. Муж уступил, несомненно, подумав о том, какой потерей может стать утрата брата для их собственного Эйгона. — Хорошо, хорошо, — отец выглядел чрезвычайно довольным таким исходом. — Сейчас как никогда важно, чтобы Эймонд оставался с нами и заполучил для нас Караксеса. — Однако Визерис по-прежнему намерен сохранить помолвку. Считаешь ли ты, что нам всё еще стоит к этому стремиться? — спросила Алисента отца. Отец посмотрел на нее, его взгляд словно пронзал насквозь. — Да, — ответил он после долгой паузы. — Эйгон — опасный человек… вряд ли он столь благороден и благочестив, каким выставляет себя перед знатью. Важно привязать его линию к нашей, если Веларионы и дальше будут упрямиться. — Узнал ли дядя что-нибудь еще о той… магии? — спросила она, прошептав последнее слово. — Нет, — отрезал отец с суровым выражением лица. — Не больше того, что мы уже знаем. — Она понимала, что речь идет о завесе синего пламени, накрывшей Мир, которая никуда не исчезла. Все очевидцы утверждали, что это было реально. Раньше она думала, что это лишь преувеличение россказней о пламени дракона, на котором летал Эйгон, но лицо отца говорило о том, что он не разделяет её скептицизма. — Однако вопрос о ереси… этот вопрос был снят, — сказал отец, и Алисента позволила себе слабую улыбку. Лицо отца вновь омрачилось. — Вере нет дела до того, во что верят бывшие рабы и невежды. К тому же Эйгон столько раз отрекался от звания пророка, что Верховный Септон счел дело закрытым. — И всё же, — продолжил отец могильным тоном, — не считай его благочестивым человеком, Алисента. И не думай о нем иначе, как о ком-то более опасном, чем когда-либо был Деймон. Под его началом целая земля, свободная от власти Королевства, где его почитают больше, чем наших богов, — отец тяжело вздохнул. — Если бы я знал, что Эйгон не отвергнет это предложение сразу, я бы настоял на том, чтобы твой старший мальчик женился на его дочери Рейне, — эти слова отца удивили её. — Я думала, ты хочешь выдать Хелейну за Эйгона, — её лицо слегка исказилось при мысли о тяжком грехе, на который она толкала своих детей, — чтобы укрепить образ Эйгона как истинного наследника Железного трона? Отец издал горловой звук, прежде чем ответить: — Того же самого можно добиться через дочь последней дочери Джейхейриса Миротворца. На это Алисента промолчала. — Но всё это вторично по сравнению с необходимостью обеспечить нам численное превосходство, если Визерис продолжит упорствовать и не выберет верный путь, — произнес отец после долгого молчания. Ей послышалось в его голосе обвинение, будто он винил её в том, что муж ведет себя как глупец. Спустя еще мгновение тишины отец положил руку ей на плечо. — Мне пора. Утром мы уезжаем в Старомест. — Понимаю, — кивнула Алисента. Похороны Деймона должны были состояться завтра утром, и её не удивило, что семья уезжает в то же самое время. — Держи меня в курсе, дочь, — сказал отец, после чего подошел к Гвейну, обменялся с ним парой слов и покинул королевские покои. На следующий день… Алисента вздрогнула, сильнее сжав плечи своего сына Эйгона, когда гигантский зверь, известный как Вермитор, шевельнулся, приблизив пасть к погребальному костру, на котором лежало тело Деймона. — Мама… — тихо заныл Эйгон. Она тут же убрала руки с его плеч, заметив, как сильно их напрягла, и вместо этого поднесла большой палец к губам, покусывая край ногтя. Она наблюдала, как Бaelon подошел ближе к Вермитору, и снова вздрогнула, когда огромный зверь выпустил мощный столб пламени в сторону костра, охватив его великим огнем. Пламя поглотило костер в считанные мгновения, и Алисента почувствовала, как бледнеет. Эти драконы… чудовища… они были противоестественными созданиями. Твари, которые преследовали её в кошмарах так же часто, как и сам Деймон. Мир был бы лучше без них — она давно так считала… Она услышала звук со стороны мужа и, повернувшись, увидела его лицо, искаженное мукой и горем. На миг ей стало жаль его. Затем её взгляд встретился со взглядом Рейниры, которая смотрела прямо на нее, не скрывая чувств. В этих глазах была только ярость, но Алисента не отвела взора, глядя на избалованную девчонку не мигая. «Боги на стороне моей семьи, девочка… однажды ты это поймешь», — подумала Алисента, стально улыбнувшись Рейнире. Этот жест, казалось, ошарашил ту, но вместо того чтобы стушеваться, как в детстве, лицо Рейниры исказилось от гнева. Впрочем, ярость быстро исчезла — принцесса просто отвернулась. Алисента тоже отвела взгляд и посмотрела на пылающий костер. «И точно так же, как этот костер, твоя узурпация обратится в дым. Клянусь…» Несколько дней спустя… — Ты не можешь уехать! — капризно воскликнул её сын, сжав маленькие кулачки и вызывающе глядя на дядю, который выглядел слегка позабавленным этой выходкой. Эйгон Старший присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с тезкой. — А как же мои собственные дети и жена? Они ждут меня, — возразил Эйгон Старший мальчику. Алисента с удивлением заметила внутреннюю борьбу на лице сына. Она была уверена, что он сорвется, и уже приготовилась вмешаться… — Они могут приехать сюда! Могут жить с нами! Совсем как ты! — слова сына снова удивили её. «Он действительно привязался к нему, не так ли…» — подумала она. За такой короткий срок её дети — Эймонд и даже Хелейна, которую, казалось, не беспокоило его присутствие — быстро привыкли к нему. Эйгон Старший, казалось, затруднялся с ответом, и когда Алисента уже собиралась вмешаться, сын продолжил: — Или я могу поехать с тобой! От этой мысли она оторопела. — Эйгон… — предостерегающе начала она, встретив недовольную мину сына. Но всё же продолжила: — Твое место здесь. Это твой дом. У твоего дяди есть свой собственный дом. — Это может быть ненадолго! — сын на мгновение замолчал, а потом снова посмотрел на Эйгона Старшего. — Ты можешь забрать нас всех! Меня, Эймонда, Хелейну. Даже Джейхейриса! — Эйгон, хватит, — на этот раз в её голосе прозвучала строгость, хотя сын, казалось, набрался смелости спорить — всё его маленькое тело вибрировало, готовое взорваться истерикой. Но прежде чем это случилось, Эйгон Старший положил руку на плечо мальчика. Его печальная улыбка поразила Алисенту, как и то, с каким выражением он смотрел на её сына — словно боролся с чем-то внутри себя. — Я бы и сам этого хотел, «мини-я», — произнес Эйгон Старший, и в его голосе было столько торжественности, что даже ребенок притих. — Я очень привязался к тебе и твоим братьям и сестре. Вы очень напоминаете мне моих собственных детей. — Эйгон взъерошил волосы мальчика и улыбнулся ему. — Но то, что я буду далеко, не значит, что я исчезну или забуду тебя. Ты мой племянник, «мини-я». Однажды мы увидимся снова, — сказал Эйгон и обнял мальчика. Алисенту поразило то, как крепко сын вцепился в дядю. Эйгон поднял его на руки и что-то прошептал ему на ухо. Она сделала шаг ближе, но деверь покачал головой, останавливая её, и продолжил шептать. Затем Эйгон Старший отстранился, как и её сын, и её деверь поднял руку, сжатую в кулак, отставив лишь мизинец. Она вспомнила, как Эйгон рассказывал её детям историю о том, что делают его собственные дети, когда дают друг другу обещание. Её сын шмыгнул носом, но сделал то же самое. — Обещаю, — произнес мальчик, когда их мизинцы сцепились друг с другом. — Хороший мальчик. Я горжусь тобой, «мини-я», — с улыбкой сказал деверь. Алисента с удивлением заметила, как печаль на лице сына увяла, и на нем, пусть и робко, расцвела ответная улыбка. — Вот и славно, — заключил Эйгон, прежде чем опустить мальчика на пол. Алисенту снедало любопытство — и тревога — по поводу того, что же он мог сказать её сыну, но она предпочла скрыть свои чувства и велела мальчику вернуться вглубь покоев. — Что ты ему сказал? — спросила она, когда они остались наедине. Она мельком оглянулась через плечо, наблюдая, как сын возвращается к Эймонду и Хелейне. — Только то, что ему нужно было услышать, — ответил деверь. Обернувшись к нему, она поразилась перемене: его лицо из нежного и доброго вновь стало непроницаемым. — Прежде чем я уеду… я должен сказать тебе вот что, невестка. Я отказался от помолвки между нашими детьми. Глаза Алисенты расширились от шока, но она быстро взяла себя в руки, глядя на него с полным непониманием. — Почему? — спросила она. Эйгон ответил ей слабой, едва заметной в густой бороде улыбкой. — Потому что я дорожу своими детьми. Больше всего на свете, — Эйгон отвел от неё взгляд и посмотрел на играющих детей. — Эймонд — добродушный мальчик и мог бы стать достойным мужчиной. — Он станет достойным мужчиной, — вступилась Алисента. Эйгон снова посмотрел ей в глаза. — Я надеюсь на это. Надеюсь на это ради всех моих племянников. Однако я не позволю человеку, которого я не знаю, человеку, чье взросление я не видел своими глазами, жениться на моей дочери. Ни на одной из моих дочерей. Их счастье значит для меня больше, чем любая выгодная партия, на которую можно было бы рассчитывать, — твердо произнес Эйгон. Алисента прикусила губу и отвела глаза. — Визерис вряд ли будет этим доволен, — только и смогла она сказать в ответ. — Он не доволен. Да и я, честно говоря, тоже, — ответил Эйгон. Алисента думала, что он добавит что-то еще, но он лишь хмыкнул и направился к выходу. У самых дверей он помедлил и заговорил, не оборачиваясь. — Иногда поступки во благо детей идут вразрез со всем, чего хочешь ты или кто-то другой. Помни об этом, невестка, — сказал Эйгон, прежде чем выйти за дверь. Долгое время она просто стояла, глядя на закрытую дверь. Лишь когда голоса детей вырвали её из раздумий, она направилась к ним. Спустя некоторое время, когда они с маленьким Эйгоном остались вдвоем, она спросила его, что именно сказал ему Эйгон Старший. — Это секрет, — упрямо ответил сын, сморщив нос. — Ты можешь поделиться со мной. Я твоя мать, — мягко произнесла Алисента, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало излишней строгости. — Нет. Я не скажу, — отрезал Эйгон. По его лицу было ясно: если она не накажет его, он не проронит ни слова. — Ступай, — выдохнула Алисента после долгой игры в гляделки. Сын отвел глаза и поспешил уйти, едва ли не бегом покидая комнату. Она тяжело вздохнула, глядя ему вслед. «Я вытяну это из него в другой раз…» — подумала она, а затем задумалась о том, как сообщить отцу, что ветвь Эйгона, похоже, становится недосягаемой… по крайней мере, на данный момент. ***** Середина — конец 114 года от З.Э. — Королевская Гавань POV Визериса Визерис продолжал пристально смотреть на свою модель Старой Валирии, когда в солярий ввели его последнего оставшегося брата. — Брат, — услышал он голос Эйгона, но Визерис не отвел взгляда от макета, даже когда брат подошел ближе и встал рядом с ним. Они долго молчали. Визерис ни разу не взглянул на брата, впиваясь глазами в каждую крошечную расщелину выстроенного им города. — Визерис… мне пора уезжать, — тихий голос брата помог ему вынырнуть из забытья. — Знаешь ли ты, — начал Визерис, и его рука крепче сжала рукоять трости, — что, когда нашего отца назначили наследником, я начал грезить о своем правлении? — Визерис посмотрел на здание, где когда-то собирались главы сорока семей, чтобы править Республикой. — Я мечтал, что буду править мудро, как наш дед, а вы с Деймоном, два моих брата, будете в моем Малом совете помогать мне, — Визерис криво и безрадостно усмехнулся. — Три головы Дракона, как на нашем знамени, — он мельком взглянул на брата и увидел, что тот смотрит на модель с суровым выражением лица. Он надеялся, что его правление станет продолжением эпохи мира, принесенной дедом, правлением, которое останется в памяти народа. И он был так полон надежд, когда его венчали на царство. Так счастлив. Так полон решимости сделать свои годы такими же светлыми, как годы Джейхейриса. Единственной бедой тогда было отсутствие наследника от него и его дражайшей Эммы — того сына, которого он видел в своих снах столько раз. Он так хотел его… он так отчаянно жаждал своего Эймона… настолько, что убил её ради этого, не осознавая в тот миг, что теряет всё. А теперь… Деймон всегда ранил его глубоко. Так, как не мог никто другой. Он был непокорен, высокомерен и приносил в семью столько же проблем и головной боли, сколько и радости. Визерис порой не мог выносить брата слишком долго, а теперь… Теперь эта рана была такой глубокой, будто он лишился руки. И то, как он умер… Боги, Деймон… почему ты должен был умереть? И такой недостойной смертью? Скорбь вновь захлестнула его, но прежде чем она окончательно подавила его, заговорил Эйгон: — Иногда сны не сбываются, Визерис, — ответил брат, и Визерис сухо рассмеялся. «Как же это верно, брат». — Да… — Визерис отвернулся от макета Валирии и встал лицом к брату. Тот сделал то же самое. Визерис заглянул в единственный глаз Эйгона, а затем перевел взгляд на серебряную повязку, под которой скрывалось то, что осталось от глаза, унаследованного от матери. Эйгон говорил, что его выцарапал какой-то зверь в Толосе. Эйгон пробыл здесь две недели, но Визерису казалось, что прошло всего несколько дней. Он отвел взгляд, когда в голове поселилась горькая мысль: «Я надеялся воссоединить трех сыновей Бейлона, а вместо этого получил брата, которого больше не знаю, и брата, которого больше нет…» — Что ты сказал тому человеку? — спросил Визерис, пытаясь отвлечься от собственных дум. — Если ты о сире Бенфри Дарри… я лишь сказал ему правду. — Правду? — Что за причинение вреда моей семье наступают последствия, и что я не склонен прощать обиды людям, которые для меня ничего не значат, — произнес Эйгон. Визерис посмотрел на брата и увидел сталь в его единственном глазу. Визерис на мгновение закрыл глаза, затем медленно кивнул. — Понимаю… — Визерис… — он почувствовал руку на своем плече и мягкое сжатие. Открыв глаза, он увидел, что взгляд брата смягчился, а на лице проступила печаль. — Береги себя, хорошо? — Тон Эйгона был нежным, и в этот миг Визерис не выдержал. — Он не должен был умирать! — голос сорвался от боли, и они с Эйгоном обнялись. — Он должен был пережить меня на годы, на десятилетия! Эйгон лишь крепче сжал его в объятиях, пока Визерис давал волю слезам. Он искренне верил, что брат намного переживет его и будет опорой правлению Рейниры долгие годы после смерти самого Визериса. И умереть в бессмысленном поединке от рук изменника! Их отец, их брат… почему их семья так проклята? Они стояли так долго, прежде чем отстраниться. Визерис взглянул на лицо брата и с горечью заметил, что, хоть оно и было полно печали, в глазу Эйгона не было слез. Это зрелище мигом отрезвило его. — Эйгон… я… — Не беспокойся об этом, — ответил Эйгон со слабой улыбкой, затем вздохнул и посмотрел на модель. — У меня те же мысли. Он не должен был умирать. Не так скоро… — Визерис слегка нахмурился от того, как были произнесены эти слова. В голосе брата слышалась ярость, но он не мог понять, на что именно она направлена. — Останься еще немного, — попросил Визерис. Его слова, казалось, удивили Эйгона. Визерис продолжал настаивать: — Всего на месяц. Мне бы очень пригодились твои советы. Смерть Деймона… это… это проблема, с которой я еще не справился должным образом. — Визерис попытался улыбнуться. — Боюсь, я слишком сильно полагаюсь на своего Десницу, брат. Эйгон закрыл глаз, на его лице проступила мука. — Не могу, Визерис. Я должен вернуться. Меня слишком долго не было дома. Прости. — Хорошо, на пару недель. На несколько дней. Просто… не уезжай сейчас, — взмолился Визерис, схватив Эйгона за руку. — Ты отверг брак с моим сыном, и кто знает, когда я увижу тебя в последний раз. — Я не отвергал брак, Визерис. Я лишь отказался обручать дочь с Эймондом без его воспитания у меня, о чем мы, как мне казалось, договорились, — Эйгон вздохнул и покачал головой. — Но как бы то ни было… нет, я не могу остаться здесь ни на день дольше. Это не мой дом… и он перестал им быть очень давно. — Эйгон встретился с ним взглядом. — Прости, но я хочу домой и уезжаю сегодня же. Визерис отпустил его руку и отвернулся. — Хорошо. Уезжай, — бросил он, с трудом скрывая в голосе горечь и чувство предательства. Он услышал тяжелый вздох Эйгона, а затем удаляющиеся шаги. Через мгновение шаги затихли. — Визерис, Деймон прижил пару бастардов от шлюх. Визерис вздрогнул от этих слов и резко обернулся. — Что? — Два мальчика. Одному два года, другому три, — Эйгон слабо улыбнулся. — Один из них — вылитый Деймон. Его зовут Дункан. Другого зовут Эйлор. У него отцовские волосы. — Где они? — Визерис подался вперед, крепко сжимая трость. Они были бастардами, но… они были сыновьями Деймона. — Я достиг соглашения с Селтигарами. Им выплачена крупная сумма на содержание детей, о них позаботятся. Селтигары наймут учителей и сделают их оруженосцами у рыцарей или у самих членов семьи, когда придет время, — рассказал Эйгон, еще раз вздохнул и наполовину отвернулся. — Я решил, что ты должен знать. Я намекнул Селтигарам, что было бы благоразумно навещать Красный замок раз в несколько лет, чтобы они могли рассказать тебе об их успехах… если тебе, конечно, захочется об этом знать. Визерис не нашел слов. Он лишь долго смотрел брату в глаза, прежде чем тот окончательно отвернулся. — Прощай… брат. Желаю тебе здравия, — сказал Эйгон и вышел. Визерис не шевелился, пока двери солярия не закрылись. Он подошел к своему креслу и тяжело опустился в него, прикрыв глаза. — Деймон… как бы ты велел мне поступить? — прошептал он себе под нос и вдруг улыбнулся с оттенком усталого сочувствия. Он знал, чего бы хотел брат. Он бы расхохотался и начал высмеивать мальчишек за то, что они бастарды. — Я буду присматривать за ними, — пообещал Визерис самому себе. И если этот Дункан действительно так похож на его брата… возможно… возможно… Скорбь, терзавшая Визериса всю эту неделю, немного отступила после вести об этих двух мальчиках… бастардах или нет. И Визерис нашел в этом утешение. ***** ## Середина — конец 114 года от З.Э. Эйгон говорил долго, объясняя всё с самого начала: от своего отчаянного путешествия к Божьему Оку — воспоминания о котором всколыхнули давно забытую муку — до поисков способа расторгнуть клятву, которая, как он был уверен, сковывала его; от подозрений насчет их истинных намерений в отношении его семьи, связанных со смертью брата, до «призраков», которых он видел на свадьбе… И о том, что он сочел необходимым сделать, чтобы освободить их род и Эламаэрис от этого влияния. — Ты ведь не изменишь своего решения, верно? Слова Гейль, прозвучавшие после долгого, бесконечного мгновения тишины, были полны смирения. Эйгону не нужно было видеть её сейчас, чтобы знать: она сжимает кулаки в тревожном гневе и бессильном разочаровании. — Раз ты рассказываешь мне всё это… значит, ты боишься. По-настоящему боишься. — Голос Гейль начал дрожать, и у Эйгона внутри всё сжалось от осознания того, какую боль он ей причиняет. Он ненавидел то, что делает с ней… и то, как поздно он открылся. И это вдобавок к вести о Деймоне, которую он сообщил ей всего несколько дней назад… — Я хотел найти другой путь. Я честно пытался, — сказал Эйгон, закрыв глаз и крепко сжимая стеклянную свечу. — Я искал менее рискованный способ больше десяти лет, Гейль, но учитывая то, что я видел… и через что прошел… Он не мог рисковать, принеся заразу в Эламаэрис и погубив надежду прежде, чем она успеет окрепнуть. Он не мог позволить им, он не позволил бы им… Эйгон открыл глаз. Шум крыльев Мисарагорна и свист ледяного ветра стали лишь фоном, когда он сосредоточился на свече в своих руках. — Я когда-то поклялся тебе, Гейль, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить наших детей от любой угрозы. И поверь мне, прошу… поверь, когда я говорю, что эти сущности — одни из самых опасных существ в мире, — произнес Эйгон искренне и торжественно. Он продолжил: — Это… это лучший способ из известных мне, чтобы обезопасить их, и, надеюсь, — Эйгон выдавил подобие улыбки, — в этой попытке я не нарушу клятву, данную тебе. Между ними повисла долгая пауза — казалось, весь мир замер на ребре монеты. Эйгона начала тревожить затянувшаяся тишина. — …Гейль? — позвал он мягко и обеспокоенно. Он знал, что этот рассказ спустя считанные дни после известия об убийстве брата раздувает её страхи до предела… — Я ненавижу магию. — Его ход мыслей был прерван её словами. Эйгон подался чуть ближе. Как же он жалел, что не может видеть её. По иронии судьбы, он так и не научился «зрению через океан» с помощью свечи. Несмотря на все его знания и возможности, полное владение стеклянной свечой оставалось недосягаемым. Он собрал достаточно зацепок, чтобы понять принцип — своего рода астральная проекция, — но не мог её осуществить. У него было чувство, что это скорее психологический барьер… в конце концов, он сам боялся случайно соскользнуть в *тот* мир… — Жаль, что ты вообще впустил Форолрана на Драконий Камень. Жаль, что ты стал заложником тайн магии. Эйгон тяжело вздохнул и отвел взгляд от свечи. Было бы лучше жить в неведении? Можно утверждать, что если бы он не отправился на Божье Око в поисках Гейль, ничего этого не случилось бы. Он не был бы так одержим изучением магии, не стремился бы так отчаянно разорвать связывающую его клятву, чтобы выгадать больше лет и увидеть то, что наполняло его жизнь смыслом. Свое перерождение. Скорее всего, он никогда не узнал бы важнейшую, фундаментальную правду о природе этого мира. Об ужасе, что таится за завесой. Вещах, которые лишали его сна так же часто, как и вина за учиненную резню. Форолран стал истинным началом его магических изысканий. Поисков, которые продолжились и после основания Коринфа. Отверни он тогда Форолрана — и вряд ли бы нашел большинство тех томов, что помогли ему в первые годы. Годы, когда он учился укрощать пламя вокруг себя и понимать свое внутреннее пламя… свою духовную энергию. Свою Родовую Песнь. Была бы жизнь тогда лучше? Эламаэрис всё равно был бы найден. Война с корсарами всё равно бы случилась, но на этом, возможно, всё и закончилось бы. Его уверенность в магии была важным фактором в решении уничтожить Залив Работорговцев. Без нее он бы не рискнул. По крайней мере, он так думал. «Нет», — решил Эйгон. Он не выбрал бы жизнь в неведении. Попытка сделать это просто задушила бы его. Перерождение, память о другой жизни — всё это делало невежество невозможным. Ему нужно было знать. Нужно было понимать. А когда родились дети, ему нужно было, чтобы они были в безопасности. Чтобы Гейль была в безопасности. Чтобы его народ был в безопасности. — Магия — это то, кто мы есть, Гейль, — тихо сказал Эйгон, снова поворачиваясь к свече. — Она в нашей крови. Она в наших драконах. Познать магию — значит познать самих себя, и, что еще важнее, понять, как ею пользуются другие. Он слабо улыбнулся мерцанию свечи. — И хотя магия и Божье Око не были причиной, по которой я перестал быть глупцом, я не могу сказать, что жалею о том, куда это привело. К тебе… к нашим детям. К нашей новой родине, — произнес он нежно. Сквозь свечу он слышал, как перехватило её дыхание, и его лицо исказилось от боли за то, что он заставляет её переживать. Но он продолжил: — Магия и моё понимание её — вот как я узнал, как защитить тебя, наших детей и их потомков. Особенно если мои подозрения насчет драконьих снов — от Даэнис до Эйгона Завоевателя — окажутся верны. Как и мои подозрения о том, почему трагедии преследуют нашу семью в каждом поколении. Эйнар Изгнанник прибыл на Драконий Камень с пятью детьми: Геймоном, Даэнис, Деймоном, Джейнейрой и Мейгоном. Из них только Геймон, Даэнис, Джейнейра и Деймон прожили достаточно долго, чтобы обзавестись потомством. Но к тому времени, как наследник Геймона стал лордом Драконьего Камня, побочная ветвь вымерла — дети Деймона и Джейнейры не доживали и до двадцати пяти именин. Эта летопись трагедий тянулась через всю историю Таргариенов. От Геймона к Эйгону, к Мейгону, Эйрису, Эйликсу, Бейлону, Деймону, Эйриону, Эйгону Завоевателю, Эйнису, Мейгору, Джейхейрису. До Визериса. Ветви, которые должны были разрастись, постоянно подрезались. В хрониках хватало деталей о междоусобицах и братоубийствах из-за драконов или власти, но зияла поразительная пустота и туманность в причинах всех остальных смертей. И теперь у Эйгона был последний фрагмент мозаики. Он понял, почему всё происходило именно так… почему всё было так аккуратно подведено к финалу — к приходу Долгой Ночи и Брандону Старку. — С Деймоном произошел несчастный случай, Эйгон. Дарри не верят в Старых Богов, — Гейль попыталась переубедить его, и в её голосе слышалось отчаяние. — Не нужно верить в Старых Богов, чтобы попасть под их влияние, Гейль, — устало ответил Эйгон. — Наш выбор — вот что делает нас теми, кто мы есть. Выбор, который мы вольны делать благодаря Семерым. А Старые Боги извращают этот выбор своим влиянием, где бы они ни находились. Я не допущу их присутствия на наших землях, прямо посреди нашей семьи. — Эйгон яростно тряхнул головой. — Я обязан это сделать… и это единственный путь, — продолжил он, и его ярость сменилась печалью. — Прости меня. Либо он заставит их расторгнуть пакт, который он заключил, либо он должен погибнуть. Третьего не дано. И даже война с ними вряд ли изменит эти два предначертанных пути. Снова повисла долгая-долгая тишина, и Эйгон услышал скрип отодвигаемого стула. — Валарра здесь нет. Он улетел куда-то на юг. Но Касторис и Полэрис… хочешь ли ты… Эйгон закрыл глаз, прежде чем ответить. «Валарр…» — Да. Я хочу поговорить с ними. Мгновение спустя он услышал, как шаги Гейль затихают вдали. — Отец? — раздался голос Касториса, и Эйгон невольно улыбнулся. Не только самому звуку голоса, но и тому, как сильно он изменился с тех пор, как Эйгон слышал его в последний раз. Тогда голос Касториса ломался, но теперь… это был голос молодого мужчины. — Касторис, — произнес Эйгон, глядя на свечу с угасающей улыбкой. — Твой брат рядом с тобой? — Я здесь, отец. Что случилось? Мама выглядит расстроенной, — выпалил Полэрис один вопрос за другим, и Эйгон тихо вздохнул. — Сыновья мои… — начал Эйгон тяжелым, измученным тоном. — Помните ли вы, что я сказал вам в тот день, когда мы сидели на вершине увенчанной горы и смотрели на наши поселения? Когда я говорил о наших трудах, наших желаниях, наших мечтах? — Да, отец. Ты сказал, что именно там мы увидим, как меняется наш мир. И он меняется. Полэрис, Валарр и я часто бываем там. Мы начали брать с собой и младших, даже Солонис, — ответил Касторис. — Отец… что… — Касторис, — перебил его Эйгон, прежде чем сын успел спросить, что не так. — В этом мире есть существа… существа огромной силы, которые притворяются богами, мои сыновья. Эйгон понимал, что того, что он может сказать сейчас, будет недостаточно, но он должен был предупредить их на случай, если… — Эти существа желают нашей семье зла. Существа, достойные самых жутких кошмаров. Существа, которые без зазрения совести играют жизнями людей, — сказал Эйгон, чувствуя, как пальцы сильнее сжимают стеклянную свечу. — Вы слышали часть этого от людей, которые сопровождали меня на Жабьем острове. — Демон, — подал голос Полэрис, и Эйгон услышал в его словах тревогу. — Отец, я не понимаю. К чему ты…? — Я знаю. Знаю, что вы не понимаете. Я старался оградить вас от этого как можно дольше, но боюсь, мне нужно, чтобы вы, мои старшие сыновья, знали и извлекли уроки из моих ошибок на случай, если я не вернусь к вам, — Эйгон поморщился от того, насколько прямолинейно это прозвучало. Его слова вызвали бурю протеста у сыновей, они пытались выпытать у него подробности, но Эйгон пресек это. — Касторис. Полэрис. Хватит, — строго сказал он, и юноши замолкли. — Я вел дневники о магии и о моем понимании того, как устроен мир, созданный нашими богами. В журналах, что сейчас на кораблях по пути в Эламаэрис, содержатся мои последние записи, включая всё, что мне известно об этих ложных богах, об играх, в которые они играют, и о лжи, которую они плетут. — Эйгон глубоко вздохнул и продолжил: — Изучите их. Узнайте всё, что я вам написал. Они написаны на греческом, так что вам придется усердно учиться грамоте, тем более что в моих записях много слов, которые можно истолковать неверно. Он испытывал искушение написать об ином плане бытия, но сам Эйгон едва выжил там лишь благодаря милости одного из Самоцветных императоров — или того, что напоминало Аметистового Императора. Или Императрицу. Говорить об этом сыновьям было нельзя. Не сейчас, когда он еще не знал, как безопасно пробудить это зрение в других. — Отец, прекрати, пожалуйста! Ты говоришь так, будто собираешься умереть! — в голосе Касториса слышалась паника, и лицо Эйгона исказилось от боли при звуке этого отчаяния. — Ты не можешь умереть. Отец, пожалуйста. Не говори так. Мы можем помочь тебе, — вступил в разговор Полэрис, охваченный тем же страхом. — Да, отец, просто подожди нас! Мы читаем книги Полэриса о магии и мы все можем двигать пламя в кострах и факелах! Все трое! — воскликнул Касторис, и Эйгон невольно улыбнулся. Они скрывали от него свои успехи… и успехи были добрыми… — Все трое? — спросил Эйгон, не теряя улыбки. — Мы хотели сделать тебе сюрприз к твоему возвращению, — сказал Полэрис, и Эйгон тихо рассмеялся. Да… это был бы чудесный сюрприз… — Вы молодцы, сыновья мои. И я горжусь вами. Но это не то, с чем вы можете мне помочь. Мой долг как вашего отца — не позволить моей ошибке коснуться вас и всей нашей семьи. Мой долг — защищать вас, быть вашим щитом. — Эйгон наклонился ближе к стеклянной свече. — Но знайте вот что… мои сыновья… я обещаю вам, что сделаю всё возможное, чтобы вернуться домой к семье. Всё. Я не прошел такой долгий путь, не был так близок к цели, чтобы сдаться и не увидеть вас всех снова, пока у меня есть хоть малейший шанс. Верьте в меня. Разговор после этого давался с трудом. Он объяснил чуть больше о причинах происходящего, но по-прежнему избегал лишних подробностей. Взяв с сыновей торжественное обещание не экспериментировать с магией и огнем, он попросил их позвать Гейль обратно. — Ты обещал мне, что вернешься ко мне, Эйгон, — сказала Гейль. Голос её звучал спокойнее, но ему казалось, что он видит её прямо сейчас: лицо, застывшее в гневной, но испуганной решимости, и прекрасные глаза, смотрящие прямо в его душу. — Ты должен сдержать обещание. Должен. Пожалуйста… я не смогу… я не хочу в одиночку доводить до конца всё, о чем мы мечтали. Эйгон закрыл глаз. — Клянусь тебе, Гейль… я сделаю всё, что должен, чтобы вернуться к тебе, — сказал он со всей искренностью. — Но если я не свяжусь с тобой через два дня… знай, Гейль… я люблю тебя. — Больше всего, что я когда-либо любил. В этой жизни… или в той, что была прежде. — Мы поговорим через два дня, Эйгон. Он услышал, как она встала, и уже думал, что она уходит, но она заговорила снова, в последний раз… — …Я тоже тебя люблю. Затем он услышал её удаляющиеся шаги. Рот Эйгона искривился в горькой улыбке, прежде чем он снова открыл глаз и разорвал связь. Эйгон посмотрел на темное небо; Мисарагорн издал негромкий рык, заставив его посмотреть вперед, на голову дракона. Эйгон тяжело вздохнул, наклонился вправо и убрал стеклянную свечу в седельную сумку. Затем он похлопал по чешуе Мисарагорна. — Давай доберемся туда быстрее, Мисарагорн. Скоро рассвет, — тихо сказал Эйгон, выпрямляясь в седле. Его лицо превратилось в камень, несмотря на глубокую меланхолию в душе. «Я побежу… даже если это будет моя последняя победа… я побежу…» И всё же впервые за долгое время Эйгон не был так уж уверен в своем триумфе. Менее часа спустя… Остров Драконий Камень вырос на сумеречном горизонте, который вот-вот должен был озариться первыми лучами рассвета. Когда-то этот вид приносил ему чувство глубокого покоя, но сегодня, в этот предрассветный час, он не дарил утешения — лишь осознание того, что должно быть сделано. Эйгон передал глубину своих чувств Мисарагорну и ощутил через их связь отголоски вызова, которые он поспешил погасить — у них и так хватало забот. «Мы и впрямь две части одной души, не так ли…» — Не сейчас, — прошептал Эйгон, наклонившись вперед. Он похлопал по чешуе и послал через связь чувства уверенности и обещания. — Если… когда мы выживем, я буду рядом с тобой, чтобы свести те счеты. Однажды. — Эйгон негромко заговорил с драконом, положив руку на его твердую, как сталь, чешую. Мисарагорн издал глубокое, но тихое ворчание, которое Эйгон почувствовал всем телом через седло — знак молчаливого согласия. Дракон замедлил полет над островом, держась подальше от логова Каннибала и мест, где тот охотился на молодняк и диких драконов, рожденных на острове. Когда-то Каннибал охотился на них во время их первых полетов. Та охота едва не стоила им жизни. После того случая Мисарагорн, естественно, стал крайне недоверчив к другим драконам и, конечно, затаил обиду на то, что на него охотились. У него была своя гордость… как и у Эйгона. Но сейчас было не время сводить счеты и пытаться как-то использовать Каннибала. «Если я проживу достаточно долго для этого момента», — Эйгон не смог отогнать эту мысль, когда смотрел на Драконью гору… К счастью, пещеры находились далеко от мест, где Каннибал привык гнездиться или кормиться, и его люди добрались сюда без происшествий — так же беспрепятственно, как и он сам, размышлял Эйгон, продолжая по мере приближения вглядываться в Драконью гору. «Прекрасно… неужели Драконис выглядит так же? Должно быть, Валирия была величественным зрелищем…» Эйгон думал об этом, замечая тусклое сияние, пробивающееся сквозь бесплодную землю, и далекий отблеск глубоко внизу, обещающий бурлящую энергию в самом центре, в самом сердце. Когда они подлетели ближе, Эйгону показалось, что он различает приливы и отливы энергии — настолько слабые, что это вполне могло быть плодом его воображения. Но когда Мисарагорн осторожно приземлился на площадку у края обрыва, Эйгон понял, что это не воображение. «Валирия, должно быть, была незабываемым зрелищем…» Эйгон спустился со спины Мисарагорна, прихватив две сумки — одну пустую, другую полную — и длинный предмет, завернутый в ткань. Он ступил на землю, усыпанную обломками скал и черного камня, которые скрежетали под его стальными сапогами. Отойдя от Мисарагорна, он перекинул сумки через плечо; его рука замерла над кинжалом. Сделав несколько шагов, он остановился, окинул взглядом всё еще темные небеса и окрестности, а затем оглянулся на своего дракона. Мисарагорн оскалился, обнажив зазубренные зубы; из его пасти вырвалось низкое рычание, а мгновение спустя — короткая и мимолетная струя пламени, озарившая всё вокруг ярко-синим светом. Эйгон взмахнул свободной рукой в сторону огня и «поймал» его до того, как тот успел рассеяться в воздухе. Он потянул пламя к себе, закручивая его по спирали, словно пряжу в нить, пока оно не превратилось в шар размером с мяч, зависший над ним. Установив контроль над пламенем Мисарагорна, он посмотрел на дракона. Их взгляды встретились. Лицо Эйгона было предельно серьезным; он послал дракону импульс, полный предупреждения и бдительности. Секунду спустя Мисарагорн отвел глаза и замер на страже, безмолвно принимая команды хозяина. Эйгон еще немного посмотрел на него, а затем повернулся и направился к пещерам. Светящийся шар синего пламени следовал за ним по пути, которым он впервые прошел более десяти лет назад. Он провел на Драконьем Камне много лет — и до, и после свадьбы с Гейль. В то время он успел обыскать замок вдоль и поперек и исследовать все пещеры острова. Результаты его скорее разочаровали: в залах цитадели и за её пределами нашлось гораздо меньше сведений о магии, чем должно было быть. Тогда открытие пещер, которые он помнил по своей другой жизни, не принесло ему особого удовлетворения — думал Эйгон, подходя к зеву пещеры. Он помедлил, опустив взгляд на землю, и напряг чувства, стараясь различить детали, стремясь увидеть крупицы истины в массе камня. Медленно сияющий остров в его восприятии отошел на второй план, уступая место «уголькам», мерцающим на поверхности. Уголок глаза Эйгона дернулся в тени удовлетворения: земля светилась изнутри черных камней. Он присел на корточки и провел рукой над черными осколками — обсидианом. Без особого труда он пробудил огонь внутри драконьего стекла, и оно вспыхнуло ярче и яростнее всех остальных искр. Холодный синий отблеск. Тот же свет, что исходит от монстров, скрывающихся в метелях и ночи. Тот же свет, что излучало оружие, похожее на гранаты, которое в другой жизни использовали маленькие демоны. «Мне следовало понять это раньше», — подумал Эйгон, переводя взгляд на Мисарагорна. Форолран когда-то говорил, что лишь три вещи горят жарче дикого огня: драконье пламя, недра земли и летнее солнце. Также он упоминал легенду ордена: якобы дикий огонь был дерзкой попыткой поймать «застывшее пламя» драконьего стекла, воссоздать формулу земных недр. Но вместо этого случайно создали субстанцию, которая едва не уничтожила орден, прежде чем тот успел окрепнуть. Хм… Он готов был признать, что в этой легенде есть зерно истины, особенно учитывая, что мелко размолотый обсидиан был важным реагентом в алхимической смеси. Драконье стекло — это застывший огонь, запертый в расплавленной породе, рожденный пламенем из глубин земли. Символ трансформации, порожденный единством созидания и разрушения. Символически вулканам приписывали божественное значение — источник силы, который созидает (плодородие и жизнь) и разрушает (стирая с лица земли целые экосистемы). Обсидиан, казалось, вобрал в себя это состояние застывшей трансформации, ожидая призыва, чтобы либо создать… либо уничтожить. Это было логичным объяснением того, почему этот символ и эта сила так часто встречаются в забытых анналах этого мира. Обсидиан использовали, чтобы создать Короля Ночи, превратив его в лед силой застывшего пламени. И, согласно упоминаниям в древних томах, намекавшим на связь «холодного огня» с воскрешением мертвых в контексте Белых Ходоков, он также служил средством оживления трупов с помощью духовной энергии, остающейся в обсидиане. Это открывало ящик Пандоры. И порождало множество вопросов — а возможно, и ответов. Но больше всего Эйгона поразил вопрос, вытекающий из самой сути застывшего пламени: почему оно так кишит духовной энергией? Почему они — одно и то же? У всех живых существ есть духовная энергия, какой бы слабой она ни была. У всех. От самого чахлого кустарника в Астапоре до огромных животных. И если «застывшее пламя» рождено из огненных недр планеты, и оба они обладают духовной энергией, которую он видел этим утром… Значит ли это, что планета живая? «Когда исключаешь невозможное, то, что остается — каким бы невероятным оно ни казалось, — должно быть истиной». Даже если планета не была живой в привычном смысле, идея о том, что она является некой формой жизни… Мысли вернулись к изображениям гигантского огненного шара. Эйгон тяжело вздохнул, и на его лице появилась печальная улыбка, которая тут же угасла. Так много тайн… «Будет обидно… Полагаю, мне придется довольствоваться мыслью, что мои сыновья продолжат с того места, где я остановлюсь, если я…» Эйгон отогнал эти мысли и положил завернутый посох на землю. Его рука нырнула в полную сумку. Он достал один из красных гранатов — проверил, не полон ли он, — а затем вытащил пустой камень. Он положил его на ладонь и поднес к руке, которой пробуждал огонь в осколках обсидиана. Одним лишь усилием воли он потянулся к одному из осколков. Глубокий холодный синий цвет вспыхнул еще ярче. Эйгон почувствовал, что камень вот-вот взорвется, но «обернул» свою Волю вокруг обсидиана. Его Воля и духовная энергия, словно крючья в плоть, впились в энергию камня. Он потянул её на себя, извлекая из драконьего стекла, и с гораздо меньшим усилием, чем потребовалось для захвата, переправил её в красный гранат. Камень засиял синим с красноватыми искрами, переходящими в фиолетовый по краям. Он почувствовал, что гранат заполнился примерно на пятую часть. Это его раздосадовало, учитывая, сколько времени требовалось на заполнение камня, когда он только осваивал перенос духовной энергии во время… допросов мирских пленников и дотракийцев. Когда кто-то умирает, он оставляет после себя часть своего «Я», часть своего Существа. Он замечал это в Толосе и Элирии, видел это в тюленях и даже в забитом скоте. Поразительно, насколько похожи были обсидиан и останки мертвых… Как бы то ни было, он задался целью изучить эту остаточную духовную энергию — жизненную силу, называйте как угодно — и использовал кампанию в Спорных землях, чтобы узнать о ней больше. Он не мог сосчитать, сколько людей видел и изучал в момент их последнего вздоха. Сотни… Как бы то ни было, еще на ранних этапах он уяснил: когда ты умираешь, твоя духовная энергия не покидает остывающее тело мгновенно. Она медлит, хотя требуется совсем немного времени, чтобы энергия стала… разреженной. Ему потребовалось время, чтобы научиться манипулировать этой энергией. Пришло понимание, что это не слишком отличается от того, что он проделывал со стеклянными свечами: он скорее случайно осознал, что управляет трансформированной энергией внутри свечей, когда связывает их со своим Существом. И еще больше времени ушло на то, чтобы понять, как забирать эту разреженную энергию у мертвых; успеха он добился лишь на последних одиннадцати мирийцах. Двадцать восемь человек погибли прежде, чем Эйгон сумел… собрать их остаточную энергию. Из последней группы в одиннадцать человек удалось заполнить лишь три красных граната, и только последние полдюжины стали результатом максимально «эффективного» сбора, когда он, наконец, набил руку. На дотракийцах он довел это мастерство до совершенства, но даже тогда ни один сбор остаточной жизненной силы не шел в сравнение с мощью одного-единственного осколка обсидиана размером с ладонь. Потенциал драконьего стекла был в разы выше… А если учесть, что весь этот остров был переполнен этим веществом… Эйгон сжал ладонь, позволяя огню внутри другого осколка вернуться в состояние покоя, и убрал гранат в пустую сумку. Он взял завернутый посох, поднялся и, подтянув пламя Мисарагорна поближе к себе, двинулся в недра пещеры. Эйгон шел всё глубже, всё сильнее притупляя свое зрение, пока пробирался через туннель, прорубленный в камне и обсидиане. Он мельком взглянул на следы на земле, прежде чем выйти к огромной расщелине внутри пещеры — провалу высотой с добрую башню любого замка в Королевстве. Эйгон продолжал путь, сворачивая к узкому проходу слева, но не забывая бросать взгляды на стены. Он не нашел здесь символов и наскальных рисунков, которые видел в сериале, хотя, как ему казалось, это была та самая пещера из «Игры престолов». Он искал их еще в те дни, когда разведывал доступные залежи обсидиана, — те псевдопервобытные спирали и изображения Белых Ходоков. Тогда он списал их отсутствие на несоответствие миров. Возможно, так оно и было — очередное отличие, не отражающее «книжную вселенную» Песни Льда и Пламени. А возможно, им просто не суждено было быть найденными им или именно сейчас; быть может, их создадут и найдут позже, когда они станут важны и уместны. Эйгон не исключал, что «они» способны сфабриковать что угодно в тот самый момент, когда в этом возникнет нужда. Дейенерис нужно было увидеть эти рисунки, чтобы поверить в рассказ Джона Сноу, и где же их показать, как не на Драконьем Камне — месте, с которым у неё была особая связь? В любом случае… Эйгону было любопытно, какие еще существуют формы геометрии, учитывая, что спираль использовалась в ритуале создания Белых Ходоков… Он был разочарован, не найдя ничего, и разочарован вдвойне теперь, когда они отдаленно напомнили ему ту странную книгу с круговыми рунами, которую он еще не расшифровал. Он до сих пор не решил, есть ли тут связь с маленькими демонами. Основной причиной, по которой он сомневался в этой связи, было то, что их история хранилась в предках, заключенных в эти проклятые деревья… В конце концов, им не нужны были ни тома, ни книги. Эйгон отбросил эти мысли, осторожно спускаясь по зазубренным камням к переходу, ведущему еще глубже в вулкан. Он пробирался в самую утробу горы, пока на другом конце не забрезжил слабый свет. Наконец, когда свет впереди стал ярче, он вышел из прохода и слегка потянулся, глядя на восьмерых мужчин, которые, казалось, были готовы к нападению. Эйгон окинул их взглядом — восемь Безупречных в их знаменитых доспехах. Их ореолы сияли для Эйгона ярко, как лунный свет, на фоне которого меркло слабое пламя костра, горевшего у края огромного, похожего на тронный зал, пещерного грота. Эйгон почувствовал неимоверную усталость при виде этих знакомых ореолов, при виде того покоя, которого они достигли. Мужчины опустили копья, расслабившись, когда поняли, что это он. — Мой принц, — Безупречный по имени Пихри первым поприветствовал его глубоким поклоном, искоса взглянув на синее пламя, следовавшее за Эйгоном. Ахри, Экес, Ригарис, Рикез, Шизло, Озип и Срардан последовали его примеру. Имена присутствующих были в основном бастардо-гискарскими или лхазарянскими, и лишь один из них взял себе валирийское имя, но каждое было выбрано из-за личного, важного для них смысла. Экес, к примеру, означало «Птица-колючка» на гискарском — пустынная птица, которую часто видели у кактусов. Большинство имен были в том же духе… — Пихри, — Эйгон ответил кивком головы, после чего обратился к каждому из них. Он знал, что никогда не сможет выплатить долг, который задолжал им. Он отвел взгляд, осматривая грот. В этой области было еще пять подобных пещер-залов, какие-то меньше, какие-то больше, но эта подходила лучше всего для того, что он задумал. Со всех сторон — стены, потолок, даже узкий лаз в дальнем углу, ведущий вглубь горы к другому залу, откуда веяло жаром, — всё состояло из обсидиана и камня. Затем его взгляд переместился к дальней стороне, где стояли керамические чаши и горшки рядом с мешками с корабельными припасами. Наконец он посмотрел на пол: там лежали восемь больших плит из драконьего стекла, расположенных на равном расстоянии друг от друга. От каждой плиты к самому центру тянулись вырезанные в полу желобки, сходящиеся в большой выемке. Достаточно большой, чтобы в ней мог лечь взрослый мужчина. Чуть в стороне от центра, у края выемки, лежала еще одна плита, на этот раз каменная. Под ней Эйгон разглядел свинцовую подложку, на которой она покоилась… Эйгон поставил сумки и положил посох. Он коснулся одной из плит, а затем провел пальцами по желобам на полу. Было сухо, очень сухо. Пол естественным образом имел небольшой наклон к центру, так что любая вода обычно скапливалась там. Мужчины хорошо потрудились, высушив пещеру и заделав щели, чтобы влага не просачивалась внутрь… — Мы подготовили зал, как ты и велел, мой принц, — сказал Пихри, заметив, как Эйгон изучает обстановку. Тот поднял глаза и встретился с ним взглядом. Как и всегда, человек не выказывал эмоций, но Эйгону не нужны были жесты, чтобы понять его состояние. Он был в покое — в еще большем покое, чем когда они виделись несколько недель назад. Эйгон выпрямился. — Вы хорошо справились. Все вы. Всё идеально, — негромко произнес он, обводя взглядом глаза каждого из присутствующих. Их нимбы притягивали его, как мотыльков притягивает пламя. Эйгон почувствовал, как волна глубокого, торжественного беспокойства накрывает его при виде плодов его же трудов. Он вернулся к завернутому посоху, взял сумки и сел на каменную плиту в центре. Жестом он пригласил мужчин подойти ближе, и каждый из них занял свое место на плитах из драконьего стекла. Мужчины сели, и Эйгон молча смотрел на них, на каждого по очереди. После кампании в Спорных землях и возвращения в Астапор у него было много времени… чтобы учиться и размышлять. Много времени ушло на исследование множества вещей: силы клятв, могущества слов и намерений… Он стремился понять, какую власть могли использовать существа в Деревьях, чтобы заманить его в ловушку, и насколько обоснованны были его страхи, что они могут проклясть его за отказ от обета, данного с глубочайшим умыслом и обещанием, живущим в самой его душе. Он жадно впитывал истории о клятвопреступниках перед лицом «богов», легенды о королях-трикстерах, умиравших, когда божества оскорблялись их хитростью; предания о судьбах Гигантов и Лабиринтостроителей, древних врагов маленьких демонов. Он мог предположить, что те нарушили клятвы или мир с «детьми», и в итоге это привело к их полному исчезновению как в Эссосе, так и в Вестеросе… Всё это привело его к окончательному осознанию: он должен либо заставить их освободить его от клятвы, либо… Он должен умереть задолго до того, как город будет достроен, чтобы гарантировать, что дремлющее проклятие — реальное или мнимое — не падет на его семью и на Эламаэрис. Эйгон чувствовал, что это идеальный способ обойти любые ограничения, которые Бог или иная сущность наложили на них в отношении него самого. Кто-то счел бы его чрезмерно параноидальным или суеверным, но Эйгон чувствовал костями: это не то, что можно просто отбросить. А гибель брата от меча случайного рыцаря из малого дома Речных земель, в чьих жилах текла сильная кровь Первых Людей — участь, которую Эйгон не считал простым совпадением, — лишь укрепила его в мысли, что этот путь он должен пройти до конца. Путь, который начался с изучения природы жертвоприношения и магии крови. Тома, добытые во время войн, оказались бесценными помощниками в понимании материй как Внутренних, так и Внешних. Один фолиант помог ему больше прочих. Это был труд по магии крови из Элирии, содержащий всевозможные «рецепты» её применения. Даже не используя сами техники, Эйгон сумел постичь фундаментальные основы создания ритуалов жертвоприношения, способных вызвать желаемый эффект, черпая силу либо извне, либо изнутри. Многие ритуалы, описанные в книге, основывались на жертве ради идеи, что трактовалось как мольба — или подношение — богу определенной сферы. Например, Мелис, богиню любви и плодородия, можно было упросить даровать плодовитость бесплодной женщине через ритуальное заклание четырех девственниц, не достигших четырнадцати именин. Жертвоприношение жизненной силы давало энергию, чтобы всколыхнуть или открыть связь между Двумя Мирами; идея давала возможность выделить конкретное желание из хаоса; а намерение заклинателя обеспечивало волю и закрепляло желаемый эффект. Как только ты понимал эту базу взаимоотношений между двумя реальностями и «магией» — не только умом, но духовно и эмоционально (что было важнее сухого понимания), — все остальные детали со временем вставали на свои места. Именно так он сумел создать «Эламаэрийскую сталь»: вливая пламя Мисарагорна, угли своего горна и силу в расплавленный металл, связывая драконий огонь со сталью — подобно тому, как обсидиан хранит в себе жар земных недр, — воплощая идею через свою волю и намерение. После этого следовали другие шаги, вроде многократной ковки и закалки, но именно этап с драконьим пламенем придавал стали характеристики, максимально близкие к валирийской. Так же он довел до совершенства умение извлекать искры из самого себя, временно вливая их в камень и заставляя его повиноваться. Не было бы преувеличением сказать, что Эйгон понимал зыбкие правила этого мира лучше многих, особенно законы Внутреннего — того, что возможно в рамках физической вселенной, хранящей в себе лишь искру духовных энергий, бушующих в иной реальности. И самое важное правило этой вселенной гласило: что отдано, то возвращается. Баланс. Внешние силы обходили это правило, увеличивая масштаб эффекта в разы — именно так маленькие демоны смогли сокрушить Руку Дорна, или как Император Кровавой Яшмы ухитрился вызвать «эпоху тьмы», заставив «солнце скрыть свой лик» задолго до начала Долгой Ночи. Но во всех хрониках, описывающих подобные проявления мощи, не было ни единого случая, когда окупалось бы полагаться на Внешние силы ради столь великого извращения реальности. Маленькие демоны наверняка заплатили огромную цену за то, чтобы впустить такую мощь в физический мир, а Император Кровавой Яшмы… что ж, предания о нем были чернее самой ночи, и плата, которую он внес, должно быть, была непомерной. Вот почему Эйгон так сосредоточился на изучении законов Внутреннего, правил этой вселенной и работы духовной энергии. Вот почему он так интересовался легендами о богах и богинях — чтобы расшифровать, что возможно в пределах границ этого мира… И всё это привело его сюда, где проклятие стало благословением, которого иначе нельзя было достичь, не взывая к Внешнему, — думал Эйгон, глядя на своих людей, и усталость в нем росла. Путь привел его к финалу, который позволил бы ему (если он не погибнет в процессе) создать средство борьбы с теми, кто стремится творить Судьбу. Он задумал превратить частицу сущностей Внешнего в оружие, подобное Дамоклову мечу, способное защитить его семью и Эламаэрис от их загребущих рук и контроля. Путь, конец которого Эйгон должен был увидеть здесь и сейчас. Конец, ради которого здесь собрались эти восемь храбрых и верных воинов. Эйгон крепко сжал завернутый посох, его лицо дрогнуло от внутренней борьбы, взгляд метался от одних глаз к другим. Он давно всё решил. Еще в Астапоре. С тех пор, как прибыл на Дрифтмарк и отправил их на Драконий Камень с этим заданием. И всё же… — У вас всё еще есть шанс передумать, — сказал Эйгон, глядя на них и зная, что эти слова нужны лишь для того, чтобы успокоить последние тлеющие угли его собственных сомнений. Он видел ясно: они уже решились идти до конца. И он нес полную ответственность за их настрой. В последние луны перед отплытием из Астапора он наметил два способа заставить этих «Старых Богов» освободить его от клятвы. Первый способ означал тотальную войну с этими сущностями — путь, на котором он почти наверняка проиграл бы, и который мог уничтожить его, даже если бы он чудом победил. А хуже всего было то, что этот конфликт мог перекинуться на его семью в Эламаэрисе. Этот путь… этот путь был более умеренным; он заставит их увидеть в нем истинную угрозу своему существованию, но такую, которую можно разрешить путем соглашения между двумя сторонами, что приведет к патовой ситуации. Оба пути опирались на беззаветное самопожертвование ради идеи, ради близких, ради цели, и оба основывались на превращении частицы Внешней Сущности в оружие, способное по-настоящему уничтожать подобных им созданий. Восемь человек перед ним были из числа Безупречных, которые полностью обратились в его версию Веры в Семерых и целиком приняли идею о том, что он — спаситель, вестник Богов, человек, который умер и возродился на Седьмой день, и которому они обязаны всем, включая свои жизни. Даже если бы они не были новообращенными, найти добровольцев среди Безупречных не составило бы труда: почти все они, а скорее всего, и вовсе все, сложили бы головы на своих копьях и мечах, стоит Эйгону только попросить. Но ему нужно было большее. Ему нужно было их полное соучастие, их сердца и души, полная и непоколебимая вера в него и в ту цель, ради которой он в них нуждался. И он нашел предостаточно добровольцев, подобных этой восьмерке. Этих восьмерых Эйгон отобрал из тысяч вызвавшихся. Добровольцев, с которыми Эйгон говорил о миссии, гарантирующей им смерть. Добровольцев, которые не отступили, когда он предупредил их об этом факте. И из всех них именно этих восьми храбрых и верных мужей Эйгон выбрал, чтобы они умерли за него… ради той цели, что стояла перед ним. Им Эйгон поведал неприкрашенную правду об этом мире, о том, что он узнал о ложных «богах», которых он боялся и искал способа убить, и объяснил, почему просит их о таком. И даже тогда они не пожелали отступить… Нет… Это лишь укрепило их чувство предназначения. — Пихри не изменит своего решения, принц Эйгон, — произнес солдат-Безупречный без единого колебания в голосе. — Ахри не изменит своего решения, мой принц. — Экес не изменит своего решения, принц Эйгон. — Ригарис не изменит своего решения, принц Эйгон. — Рикез не изменит своего решения, мой принц. — Озип не изменит своего решения, принц Эйгон. — Шизло не изменит своего решения, принц Эйгон. — Срадан не изменит своего решения, мой принц. Каждый из них произнес эти слова твердо, и Эйгон закрыл глаз, крепче сжимая завернутый посох. Это было жестоко с его стороны — выбрать Безупречных, зная об их послушании, искаженном с самого рождения, и использовать его таким образом. Добровольное жертвоприношение, осознанное самопожертвование было куда более мощным и действенным как идея, как концепция; оно резонировало во всем Существе человека и во всем мире. Почти наверняка именно поэтому Светозарный, меч, созданный через самопожертвование Ниссы-Ниссы, был достаточно могущественным, чтобы противостоять Иным. Фолианты, что он нашел, особенно книга из Миэрина, описывающая личные достижения валирийского мага крови (практики редко доверяли чернилам истинные секреты своего ремесла), помогли прояснить концепцию самопожертвования в реальных терминах. Прочувствованные записи мага об успехе его экспериментов благодаря внушенным рабам, которые охотно жертвовали собой ради него, помогли Эйгону укрепить теорию о связи между духовной энергией, состоянием ума и эмоциями. Добровольное самопожертвование, совершенное ради цели, с истинным рвением и верой, казалось невероятно сильным… — Мой принц, — заговорил Пихри, и его голос приобрел почти нежный оттенок, что удивило Эйгона. Он открыл глаз и посмотрел на мужчину, поразившись вновь: на его лице играла слабая тень улыбки. — Пожалуйста, не чувствуй этой вины. Мы делаем это, потому что сами того желаем. Вы помогли нам разорвать наши цепи, принц Эйгон. Нам и многим другим. Затем мужчина слегка склонил голову. — Не вини себя, ведь мы желаем сделать то же самое для тебя, мой принц, и помочь разорвать цепи, которые эти ложные боги наложили на тебя и твою семью. Эйгон огляделся, всматриваясь в лица людей, в их нимбы, и обнаружил, что все они охвачены тем же стремлением, что и Пихри. Он снова закрыл глаз, несколько долгих мгновений тяжело дыша носом, расслабил хватку на посохе и, вновь открыв глаз, ощутил окончательное смирение с концом пути… концом, к которому он вел этих восьмерых преданных людей. Эйгон встал. — Знайте же, Пихри, Ахри, Экес, Ригарис, Рикез, Озип, Шизло, Срадан — люди Астапора, люди Залива Свободы, мои люди, — произнес Эйгон тихо, но веско и искренне. — Я никогда не позволю вашим именам кануть в забвение. Я никогда не забуду тех, кто трудился ради освобождения моей семьи. — Эйгон отвесил Безупречным низкий поклон. — Я ваш должник, и этот долг мне никогда не выплатить. Мои люди. Мой народ. Мои спасители. Эйгон выпрямился и увидел, как их нимбы посветлели еще больше, обретая ту первозданную белизну, которую он всегда видел у Лариссы. Но если у неё она концентрировалась по внутренним краям, то нимбы его людей были чисты и изнутри, и снаружи — такого он не видел никогда прежде. Такое состояние ума и эмоций он мог связать лишь с абсолютным миром с самим собой, с миром и со смертью. Груз на душе стал еще легче при виде этого зрелища, смиряя его так, как Эйгон еще не мог до конца осознать; он почувствовал, как напряжение уходит, совесть очищается, а разум вновь фокусируется на том, что должно быть сделано. Эйгон снова сел на каменную плиту и начал доставать из сумки красные гранаты, отбросив вторую, почти пустую сумку к припасам в углу. Один за другим, почти ритуально, он извлекал камни размером вдвое больше мяча для гольфа — девять штук, почти все заполненные до краев остаточной духовной энергией. Эйгон достал цепь, выкованную из валирийской стали, и медленно нанизал на неё все девять гранатов через отверстия в них, после чего надел цепь на шею. Девять. Число, имевшее для него значение. Число, означающее в Писании Божественную Полноту и несущее смысл Завершенности. Христос умер в девятый час дня, открыв путь к Спасению для всех. Значимое число. Безупречные также приступили к своим последним задачам: отложив копья, они заняли свои места внутри восьмиугольного круга — еще одного символа, означающего Возрождение и Восемь Блаженств. Они прислонились спинами к плитам из драконьего стекла, держа в руках обсидиановые кинжалы. Эйгон медленно, методично развернул ткань, скрывавшую посох. Белизна костяного древа почти сияла в синих отсветах пламени его дракона. Костяной посох сохранил едва заметный изгиб, несмотря на все труды, которые его люди — и сам Эйгон во время пути из Королевской Гавани на Дрифтмарк — вложили в то, чтобы превратить кость в навершие и древко. Он был вырезан из самого маленького ребра Балериона — кости, которая в своем первозданном виде была высотой в три человеческих роста. Им пришлось раздробить ребро на несколько частей, и этот кусок был самым безупречным из трех. Кости Балериона, за исключением его черепа, хранились в подземельях Красного Замка, в тех самых глубинах, что были пронизаны сетью туннелей и переходов, выстроенных Мейгором. Туннелей, которые Эйгон и Гейль знали как свои пять пальцев. Во время свадьбы двое его людей спустились вниз, выкрали ребро из хранилища и выбросили его наружу через тот же потайной ход, которым Гейль когда-то воспользовалась для побега; позже кость подобрали его люди, дежурившие у доков. Кость, хоть и была лишена духовной энергии, оставалась идеальным проводником для той цели, которую он задумал. Символически она была безупречна. Ребро дракона, означавшее созидание, горнило жизненной силы, столь не похожее ни на одно другое существо; кость Балериона, величайшего из драконов со времен Рока, названного в честь бога смерти, дракона, что нес гибель врагам своего наездника и торжествовал над покоренными. Не было проводника лучше, чем это ребро. Этот посох. По крайней мере, для того, чем он должен был стать. Эйгон передал ткань и пустую сумку одному из Безупречных, который отнес их в угол к припасам и вернулся на место. С величайшей осторожностью Эйгон уложил костяно-белый посох в углубление, после чего сам опустился на каменную плиту и скрестил ноги в позе лотоса. Он притянул шар драконьего пламени ближе, заставив его зависнуть высоко над посохом. Сделав глубокий вдох, Эйгон одновременно погасил пламя костра, уничтожая любой другой источник света и тепла, кроме драконьего огня, залившего мир призрачным синим сиянием. Он поднял руки открытыми ладонями вверх и потянул. Эйгон потянул энергию из красных гранатов на своей шее. Его Воля впилась в камни с четким намерением, и в то же мгновение Эйгона окружила дымка красного цвета с серым отливом — туман, в котором он словно увяз, как в море из крошечных капель крови. И именно тогда Эйгон… Эйгон почувствовал это. Энергия окутала его, искушая впитать её всю в себя, но Эйгон сопротивлялся. Он отверг искушение силой, ибо не для себя он искал её. Нет, он искал силу во имя Справедливости, во имя Непокорности, ради Свободы от тех, кто жаждал лишить этой свободы его и других. Эйгон тяжело дышал. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Его лицо превратилось в каменную маску, всё его Существо было сосредоточено в этом единственном мгновении Времени и Долга. Красный туман осел, превратившись в застойное озеро багряного океана, и начал вращаться вокруг Эйгона, сплетаясь в одну толстую ленту из кроваво-красного шелка. Темно-багряное свечение, исходящее от этой ленты духовной энергии, вступило в борьбу с призрачным сиянием драконьего пламени, и в этот момент странного Равновесия Эйгон сжал руки. Баланс между двумя источниками энергии был нарушен: прямо над его руками вспыхнули два пламени цвета алого и пожелтевшей кости. Эти огни росли и росли — сначала размером с булавочную головку, затем с человеческую голову, пока наконец не сравнялись размером с плиту, на которой сидел Эйгон. Эйгон тяжело дышал. Вдох и выдох. Пламена переместились, и когда Эйгон снова раскрыл ладони, они в мгновение ока нырнули в левую и правую стороны огромной каменной плиты, впитываясь в самое Сердце Камня. Эйгон чувствовал, как его огонь питает твердый камень, нагревая его, плавя, пока каждая пора некогда твердой породы не пропиталась следом его пламени, а затем… Расплавленный камень поднялся. Поднялся над свинцовой подложкой, устремляясь вверх, свободный от гравитации, свободный от законов физики, левитируя лишь на силе его Существа и его Родовой Песни. Эйгон дышал тяжело. Вдох и выдох. Его дыхание начало растворяться в пустоте, и вскоре стены, потолок, всё, кроме пламени, красной ленты и восьмерых мужчин, исчезло в небытии. В этот миг казалось, что Эйгон — больше не Эйгон. Он был настолько поглощен ритуалом, самой трансформацией, что превратился лишь в пассажира процесса, над которым у него больше не было сознательного контроля. Шар расплавленного камня отделился от парящей плиты и начал вращаться вокруг Эйгона по более широкой орбите, чем красная лента. Эйгон протянул руку к кинжалу в свинцовых ножнах, снял его с пояса и поднял острием к потолку. Шар расплавленного камня раскололся на две части и устремился к его рукам. Одна часть легла на кончики пальцев, скатилась по ним, и в следующий миг Эйгон отвел руку, позволяя жидкому камню застыть прямо под эфесом кинжала. Вторая часть обернулась вокруг ножен, а первая сделала то же самое вокруг рукояти. Кинжал отплыл от Эйгона, зависнув в пространстве между драконьим пламенем и костяным посохом. Эйгон свел руки вместе. Если бы он взглянул на своих Безупречных, он увидел бы в их глазах благоговейный трепет, ибо им открылось зрелище Эйгона, парящего в воздухе на раскаленной добела каменной плите. Он застыл в позе, напоминающей молитву, окутанный осязаемым маревом энергий, а неземной синий свет драконьего пламени озарял его так, что их вера в него стала абсолютной. И эта вера, это укрепление их преданности было столь же осязаемо, как и лента, окружавшая Эйгона. Духовная энергия — вещь любопытная. Но еще более любопытны состояние ума и эмоции. Вина. Любовь. Страх. Гнев. Скорбь. Довольство. Ненависть. Надежда. Из всего этого — энергии, разума и чувств — складывается целостность души. Всё, что составляет человека, его надежды и страхи, его восторг и ужас, нуждается в этом Троецарствии: Жизни, Понимании и Опыте. Эйгон развел руки, и кинжал вышел из ножен. Тотчас же сущность, которой была пропитана валирийская сталь, отравила сам воздух зловонием тлена и распада. Казалось, мертвые пальцы скребутся сквозь землю, распространяя яд и злобу с каждым мгновением. Сущность Внешнего была сильна в этой стали. Эйгон помнил, на что она способна: он видел, как она поглотила умирающего дотракийца целиком, его жизненную силу и душу — ужасающее зрелище, которое он запретил себе повторять на живых людях. Никто не заслуживал такой участи, даже дотракийцы. Даже худшие из людей. Лишь те, чьей природой была сама эта сущность, заслуживали такого тотального уничтожения. Эйгон позволил расплавленному камню вокруг ножен упасть в темный угол комнаты, а затем толкнул жидкий камень вокруг рукояти вниз, направляя острие кинжала перпендикулярно полу. — Пихри. — Голос Эйгона был не похож на его собственный: диссонирующий, двоящийся, расползающийся по швам. — Во имя Справедливости, во имя Непокорности, ответишь ли ты? Он почувствовал, как лента раскололась на части, одна из которых устремилась к Пихри, обвив его и плиту из драконьего стекла. — Я, Пихри, Безупречный и Свободный Человек, отвечу во имя Справедливости и во имя Непокорности. Я молю тебя взять то, что я отдаю добровольно, и превратить зло в добро моей кровью, — сквозь марево энергий Эйгон увидел, как кровь, светящаяся неведомым блеском, стекает в желоб перед Пихри, — моей жизнью и всем, что я есть. Плита из драконьего стекла вспыхнула: из ее глубин поднялось густое синее сияние. Огонь пробудился, энергия устремилась ввысь, а вместе с ней вознеслась и жизненная сила, и нимб, окружавший Пихри, — чистота, которая теперь была столь же нетронутой, как самый мягкий и белый снег на горных вершинах. Эйгон почувствовал сдвиг в пространстве: алая лента начала менять свою природу, обретая ту же чистоту, что была у Пихри, и пропитываясь его намерением и Волей — волей к Справедливости, к Непокорности и желанием превратить то, что было Злом, в то, что станет Добром. — Ахри. — Часть красной ленты, переплетенная с Волей Эйгона, скользнула к человеку, чье имя сорвалось с его губ. — Я, Ахри, Безупречный и Свободный Человек, отвечу во имя Справедливости и во имя Непокорности. Я молю тебя взять то, что я отдаю, и превратить зло в добро моей кровью, моей жизнью и всем, что я есть. И снова красная лента трансформировалась под воздействием намерения, воли и желания Безупречного, превращая духовную энергию, лишенную смысла, в энергию, полную цели и стремления. Плита из драконьего стекла пробудилась и коснулась самого Существа Ахри. Снова Эйгон произнес имя — «Экес», — и снова красная лента изменилась, а плита обсидиана засияла. Снова и снова Эйгон называл имена, и свершались превращения, пока, наконец, последний из Безупречных не произнес слова и не запустил свою трансформацию. Последние остатки красных лент исчезли, и весь грот залило неземное белое сияние — казалось, пещера купается в лучах белой звезды. Драконье пламя теперь казалось лишь синим пятнышком посреди моря, которое выдыхало в зал чистую цель и праведное намерение. Тлен и злоба, исходившие от проклятого кинжала, съежились, став собственной тенью; теперь они походили на раненого зверя, забившегося в угол перед стаей волков. И в этот миг высшей трансформации, где топливом служили остаточные энергии поверженных врагов и «застывший огонь» из недр земли, а идею и желание обеспечивали восемь человек всем своим Существом, — Эйгон вложил свою Волю, стремясь закрепить и материализовать желаемый эффект. — Я, Эйгон, Свободный Человек, — диссонанс в его голосе исчез, сменившись мелодичным хоровым звучанием, — беру то, что Пихри, Ахри, Экес, Ригарис, Рикез, Озип, Шизло, Срадан отдали своей кровью… — Кровь, собравшаяся в углублении, начала впитывать в себя и в драконью кость первозданную чистоту духовной энергии. — …и то, что вы отдали своей жизнью и всем, что вы есть. — Эйгон видел, как плиты из драконьего стекла тянут энергию, а существа восьмерых людей выталкивают её из себя, словно воду из мокрой ткани. Он чувствовал тяжесть этой трансформации на своей коже и глубоко под ней. Весь его разум, дух и чувства слились в едином, монолитном желании, ведомом непоколебимой Волей. — …и я превращу зло в добро. — Проклятый кинжал взлетел вверх, в самое сердце драконьего пламени. Огонь в месте соприкосновения стал ядовито-зеленым, но быстро почернел, когда некротические вены поползли по огненному шару изнутри и снаружи. Эйгон снова поднял руки, и море духовной энергии, пропитанное смыслом и несущее в себе саму суть восьми храбрых, верных и преданных мужей, спиралью устремилось вверх к драконьему пламени, окружая его со всех сторон, пока яд не захватил уже больше половины огня. Эйгон сблизил руки, еще не касаясь ладонью ладони. Он не вполне понимал ту силу, что вела его, — руководство исходило от самого «моря», содержащего сущность восьмерых людей. Это была та самая направляющая сила, что подала сигнал к завершению ритуала. Ладони сомкнулись. Море духовной энергии резко сжалось вокруг отравленного драконьего пламени. Глухой, придушенный вопль, в котором слышались отголоски потустороннего демонического происхождения, пронесся сквозь энергию — крик, который родился и умер в одно мгновение. Духовная энергия обрушилась внутрь драконьего пламени и проклятого кинжала, разрывая и перекраивая саму природу иномирного осколка. Сама структура того, чем он был и чего жаждал, изменилась, когда море энергии окончательно всосалось в кинжал. Оружие истлело под мощью трансформации, оставив после себя лишь сияющий сгусток, одновременно черный и белый. Эта двойственность означала его силу поглощать зло и возрождать его в виде добра. Эйгон сжал кулаки, привнося Окончательность. Двуликий сгусток метнулся вниз, к костяному посоху, и погрузился в его навершие. Сила разошлась по кости, пропитывая поры древка, омытого кровью Праведных, Непокорных и Верных. Эйгон смотрел, как в пещере гаснет весь свет, кроме того, что исходил от посоха, — сияния, где глубочайшая чернота переплеталась с ослепительной белизной, соединенная пунцовыми нитями, бегущими от основания к вершине. К Эйгону вернулась ясность сознания. С немалым трудом он заставил парящую каменную плиту опуститься на землю. Наконец, когда расплавленный камень замер на свинцовой подложке, Эйгон извлек из него остатки пламени, чтобы осветить зал и воочию увидеть последствия… своего ритуала. Тела… лица… восьмерых мужчин… Эйгон ступил на землю, пошатываясь, и медленно пошел к Пихри. Подойдя, он присел на корточки, осознавая, что он сотворил с этим человеком… со всеми ними. Их кожа втянулась, плоть под ней иссохла, обтянув кости. Вся влага, вся вода, вся кровь ушли из тел, оставив лишь иссушенные мумии с пустыми глазницами. Эйгон закрыл глаз. Огромная волна эмоций — благодарность, печаль, смиренное благоговение и вина — грозила захлестнуть его. Но он подавил их, вытеснив в самые дальние уголки своего существа, туда, где уже была похоронена вся его прошлая вина. Эйгон открыл глаз, подхватил тело Пихри на руки и понес его к выходу. Он сделал это для каждого из восьмерых. Для Ахри, Экеса, Ригариса, Рикеза, Озипа, Шизло и Срардана. Он уложил их плечом к плечу у входа в пещеру, и Мисарагорн остался охранять тела, подобно безмолвному часовому. Только тогда Эйгон вернулся за Посохом — посохом, который продолжал сиять и пульсировать мощью. Он долго просидел на корточках рядом с ним, прежде чем решиться и коснуться древка, принимая любой исход, который мог принести этот ритуал. Странно, но когда пальцы Эйгона сомкнулись на посохе и он поднял его из выемки, ничего не произошло: ни ощущения колоссального могущества, ни чувства разрушения, касающегося его существа. Казалось, он держит в руках обычный шест из драконьей кости. Однако Эйгон знал, что это не так. Он видел это. Он чувствовал это, даже если вещь не спешила раскрывать свои секреты. Это было почти горнило духовной энергии; Эйгон ощущал, что природа и намерение частицы Внешней Сущности были успешно трансформированы. Он поднял посох, внимательно изучая, как тот себя ведет. Казалось, он имеет дело с почти разумным существом. Эйгон понял, что так оно и есть: суть восьмерых мужчин, их желания, стремления и вера пропитали саму природу иномирного осколка, создав нечто новое. То, что раньше жаждало пожирать души и жизни людей, превратилось в нечто, способное пожирать себе подобных. Эйгон опустил посох и начал собирать всё, что осталось в зале: пожитки Безупречных, остатки припасов — всё до последнего. Он прошел через туннели и пещеры обратно к Мисарагорну. Когда он вышел наружу, его встретило утреннее солнце. Ритуал занял гораздо больше времени, чем он думал — часы пролетели незаметно, пока не наступил новый день. Эйгон направился к телам и Мисарагорну, но внезапно вздрогнул: Посох резко вспыхнул, его мощь возросла. Эйгон понял, что оружие реагирует на присутствие дракона, и среагировал сам — резко и жестко, обратив весь свой взор и волю на Посох. — Не Мисарагорн. И ни один другой дракон… — голос Эйгона был тих, но в нем была сосредоточена вся его власть, навязывающая Посоху его приказ и видение. Посох перестал вибрировать, его сила снова ушла в спячку, словно он понял и подчинился. Успокоившись, Эйгон посмотрел на него со смесью благоговения и опаски, в то время как на заднем плане раздавалось грозное ворчание Мисарагорна. Он понимал, что ему еще многое предстоит узнать об этом Посохе с шипами из валирийской стали (хотя называть этот металл просто сталью теперь было не совсем верно). С трудом отогнав эти мысли, он перевел взгляд на тела. Волна скорби и благодарности вновь накрыла его. Эйгон отошел в сторону. Ему не нужно было произносить ни слова — Мисарагорн сам выдохнул струю пламени, которая в мгновение ока поглотила останки. — Спасибо… — прошептал Эйгон, вложив в эти слова всё, что чувствовал. Этого никогда не будет достаточно, чтобы окупить их жертву. То, что они сделали для него. То, чего он надеялся достичь их руками. Он смотрел, пока пламя не угасло, пока не осталось ни плоти, ни костей. Лишь когда последние искры превратились в пепел, Эйгон вернулся к входу в пещеру. Некоторое время он потратил на то, чтобы перекачать «застывший огонь» из обсидиановых глыб в пустые красные гранаты — наполнил их на всякий случай, если всё пойдет прахом. Закончив, он подошел к дракону и поднялся в седло. Эйгон достал из сумки кинжал из валирийской стали, зажал Посох между ног и приставил острие к кости, чуть ниже навершия. Поверхность древка была испещрена багряными нитями, бегущими от основания к вершине, что резко контрастировало с белизной кости. Эйгон с облегчением обнаружил, что Посох не стал настолько твердым, чтобы сопротивляться резьбе — острие вошло в кость. Следующий час он медленно и осторожно вырезал знаки. Когда работа была закончена, он вытянул руку с Посохом перед собой. Он использовал первые буквы имен восьмерых мужчин, и получилось имя «Паэррос» (Paerros), где последняя «s» переплеталась с другой перевернутой «s» под надписью — завершающий символ. Посох Паэрроса. Оружие, созданное жертвой, чтобы быть направленным против тех, кто не имеет права находиться в этом мире людей и живых существ. Кто не имеет права диктовать человечеству его путь. — Вы никогда не будете забыты, — тихо произнес Эйгон. Он еще долго смотрел на Посох, прежде чем вздохнуть и надежно закрепить его у седла. — В путь, Мисарагорн. Дракон глухо зарычал, поднялся во весь рост и начал разбег. Тяжелые удары лап по песку, взмах крыльев — и вот они уже в воздухе. Они летели к отдаленным пикам Лунных гор, где собирались восстановить силы и дождаться следующего дня. Дня, когда он либо придет к соглашению с существами, притворяющимися богами… либо дня, который станет для него последним. Эйгон осознал, что готов к любому исходу. «Прости, Гейль… но мой обет защищать тебя и наших детей стоит выше любых других обещаний…» Что бы ни случилось, Эйгон не позволит Старым Богам распространить свою гниль на его Эламаэрис и заразить его семью так, как они заражали поколения на этом проклятом континенте. На следующий день… Эйгон стоял на коленях перед костром. Яркий свет полумесяца заливал вершины и склоны гор. Он поднял шлем из валирийской стали, перекованный из множества мелких безделушек, — глухой шлем без забрала, лишь с узкими прорезями, в которые не пролез бы даже наконечник стрелы. Он медленно опустил его на голову. Эйгон встал. Доспехи из эламаэрийской стали поверх такой же кольчуги отозвались звоном на его движение. Он потянулся, глядя на луну и звезды. Затем взмахом руки он заставил костер превратиться в огромный огненный столб. Пламя змеями обвилось вокруг него, пока он не направил его на большой валун, лежавший рядом. Камень быстро раскалился докрасна. Эйгон сжал ладони, и валун раскололся на шесть крупных осколков размером с голову. Камни взмыли в воздух и начали вращаться вокруг Эйгона, полностью подчиненные его воле. Эйгон подошел к Мисарагорну, который наблюдал за ним своими огромными зелеными глазами. Положив руку в латной перчатке под челюсть дракона, Эйгон замер. Если всё провалится, если он умрет этой ночью, Мисарагорн знал, что делать. И знал, куда лететь, когда всё закончится. Домой. Хотя Мисарагорн никогда не видел Эламаэрис и окружающие его острова своими глазами, он видел их глазами Эйгона; дракон знал, где лежит Эламаэрис. Сначала ему пришлось бы сбросить броню — занятие, которое Мисарагорну пришлось бы по душе, — но после отдыха и восстановления сил на Арборе он смог бы долететь прямиком до Таргариенских островов. Это заняло бы, скорее всего, два или три дня непрерывного полета на большой высоте, выше облаков, где воздух разрежен и ледяной, но Мисарагорн был достаточно стар и силен, чтобы справиться с этим. Оттуда Мисарагорну, вероятно, понадобилось бы еще от трех дней до недели, чтобы восстановиться и набраться сил перед финальным броском к Эламаэрису — самым опасным участком пути, ведь если Мисарагорн собьется с курса… Мисарагорн зарычал, вырывая Эйгона из раздумий. Эйгон улыбнулся и похлопал дракона по чешуе на нижней челюсти. — Я не собираюсь умирать. — Он лишь хотел убедиться, что если это случится, то Мисарагорн воссоединится с семьей, а не останется здесь, где в нем будут видеть лишь оружие. Мисарагорн выпустил дым из ноздрей прямо сквозь визор его шлема. Эйгону пришлось откинуться назад и даже слегка закашляться. Он почувствовал, как напряглись мышцы под челюстью дракона, и когда дым рассеялся, увидел, что губы Мисарагорна приподняты, обнажая зубы. Эйгону не нужно было чувствовать вызов через их ментальную связь, чтобы понять: дракон крайне недоволен его ходом мыслей и тем странным смирением, которое невольно ощущал Эйгон. Хотя драконы были не менее умны, чем люди, им порой трудно было осознать, что драконьего пламени, когтей и зубов иногда недостаточно, чтобы одолеть врага… Мисарагорн зарычал снова, вновь прерывая мысли хозяина. Эйгон улыбнулся дракону, почесывая его между чешуйками. — Не волнуйся… мы зашли слишком далеко, проделали слишком большой путь, чтобы просто смиренно погибнуть. — Улыбка Эйгона стала острой, в нем поднялся холодный гнев. — И у меня есть обещание, которое я меньше всего на свете хотел бы нарушить… Рычание Мисарагорна стало низким, его губы расслабились. Эйгон почувствовал ответный гнев внутри дракона — гнев радостный, дающий понять, что дракон доволен яростью хозяина. Эйгон постучал по чешуе на пасти зверя, обошел его и взобрался на спину. Взмахом руки Эйгон призвал шесть осколков раскаленного камня, хранивших в себе его внутреннее пламя; они подлетели к нему, и он направил их в седельные сумки. В конце концов, не было смысла утомлять себя, контролируя их во время полета. Устроившись поудобнее в седле, Эйгон коснулся чешуи Мисарагорна. — Лети, Мисарагорн, — прошептал он, откидываясь назад. Холодный гнев внутри него застыл твердо и непоколебимо — гнев, от которого он отказывался отрекаться. Позже… Кожистые крылья Мисарагорна с силой били по воздуху, удерживая его на месте в сотнях футов над Божьим Оком. Эйгон тяжело выдохнул через нос и поднял руки. Шесть камней, несущих его внутреннее пламя, вылетели из сумок. Сконцентрировавшись, Эйгон направил два из них к своим рукам. Звук камня, ударившегося о доспехи, глухо отозвался на фоне шума крыльев. Раскаленный камень изменил форму и обвился вокруг его предплечий, образовав некое подобие широких обручей. Эйгон наклонился, развязал шнуры, удерживающие Посох, и взял его в руки, прежде чем подняться из седла. Четыре оставшихся осколка в то же время подплыли ближе к его телу. Эйгон посмотрел вниз. Он не хотел рисковать, высаживая Мисарагорна на берег острова и отдавая его на милость врагов. В прошлый раз приземлиться на берегу было глупостью — днем, полным безрассудства и отчаяния. Теперь же он гораздо лучше понимал, с кем и с чем имеет дело. Поэтому он придумал способ добраться до острова не на лодке по воде, где твари в глубине почти наверняка подчинялись «им» — твари, нападение которых врагам пришлось бы допустить, иначе они подставили бы себя под ответный удар Мисарагорна. Эйгон направил один из расплавленных камней к своей правой ноге. Коротким жестом он сплющил его в диск и поставил на эту платформу ногу; то же самое он проделал с левой. Когда обе ступни оказались на опорах, Эйгон поднял диски чуть выше, отстегнул цепь, удерживающую его в седле, и сплавил два диска в единую платформу. Два оставшихся куска камня переместились вперед. Они слились воедино, вытянулись в длинный стержень, который соединился с верхней плоскостью платформы, а верхний конец стержня превратился в длинную рукоять, за которую Эйгон крепко ухватился. Он тяжело выдохнул. Сосредоточенность, необходимая для того, чтобы удерживать платформу неподвижно, одновременно меняя саму структуру камня внутренним пламенем и поддерживая отдельную связь с каждым осколком… это было нелегко. Эйгон мертвой хваткой вцепился в рукоять. Платформа начала медленно удаляться от Мисарагорна, и дракон осторожно отвел тело в сторону, чтобы взмахи его крыльев не создавали потоков воздуха, мешающих хозяину. «Улетай», — подумал Эйгон, встретившись взглядом с драконом. Мисарагорн будет кружить поблизости, пока он внизу, и откликнется на зов через их связь, если Эйгон в нем нуждается. Мисарагорн тихо зарычал, обнажив зубы, но подчинился и начал медленно отдаляться. Эйгон отвернулся от дракона, посмотрел вниз и, сделав глубокий вдох, начал падение. Платформа неслась вниз с огромной скоростью, почти так же быстро, как пикирует Мисарагорн. Эйгон не обращал внимания ни на что, кроме стремительно приближающейся земли. Наконец, когда до поверхности оставалось менее сотни футов, он резко дернул за ментальную нить, связывающую его с платформой, заставляя свое внутреннее пламя внутри камня замедлить спуск. Падение замедлилось: берега острова приближались теперь куда спокойнее. Когда до земли оставалось не больше двенадцати футов, Эйгон еще сильнее притормозил. Платформа опустилась на песок с глухим стуком. Эйгон быстро поймал равновесие, устоял на ногах и избежал неловкого падения. Он не терял ни секунды и снова трансформировал платформу. На этот раз он взял лишь часть материала, концентрируя пламя в маленьких осколках, которые откололись от основного тела платформы и начали вращаться вокруг него. Держа одну руку на Посохе, а другую — на рукояти меча из валирийской стали, Эйгон приготовился. Он устремил взгляд на кромку леса — ту самую, что когда-то казалась такой темной, а теперь сияла и пульсировала духовной энергией, скрытой глубоко внутри. Этой энергии было невероятно, немыслимо много. Он никогда не видел такой концентрации в одном месте. «И это я еще даже не зашел в лес…» — мрачно подумал Эйгон, вглядываясь в чащу, ожидая и высматривая приглашение войти. И Эйгон ждал. Ждал. И ждал. Ни на секунду он не ослабил бдительность, ни на миг не отвел взгляда от темнеющих деревьев. Входить в обитель недоброжелателей само по себе было скверной затеей, но делать это без приглашения… что ж… Взгляд Эйгона обострился, когда он заметил, как темно-серая духовная энергия, кишащая в лесной чаще, едва заметно пришла в движение. Он понял, что к нему кто-то идет — один-единственный человек, в отличие от прошлого раза, когда его встречала целая группа Зеленых Людей. По мере приближения фигуры Эйгон убеждался, что это мужчина (или высокая женщина), чья природа казалась не слишком отличной от того горнила духовной энергии, что полыхало за его спиной. Он был словно его искра… почти как драконье пламя… Эйгон унял свои мысли, наблюдая, как человек подходит всё ближе и ближе, пока, наконец, между ними не осталось не более двадцати шагов. Эйгон отметил, что незнакомец двигался абсолютно бесшумно, будто ветер поглощал звук его шагов. Эйгон не видел лица — ни мужского, ни женского, — как и в прошлый раз; вместо этого он видел лишь нимб, который смутно напоминал ореолы Безупречных, хотя состояние ума было иным… Он видел отметины на теле фигуры — знаки, которые он уже встречал у многих лордов и рыцарей Речных Земель, а также у того рыцаря из дома Дарри. Отметины, которые он приписывал Родовой Песни Первых Людей… — Сын Долгого Лета. Ты пришел снова, — произнес закутанный в плащ незнакомец. Это был мужской голос, и по тому, как качнулся капюшон, стало ясно, что человек перевел взгляд на Посох. — Пришел, — спокойно ответил Эйгон, не мигая глядя в бездну под капюшоном. Долгое мгновение мужчина хранил молчание. Эйгону тоже нечего было сказать этому Зеленому Человеку… кем бы он ни был. Только спустя несколько затяжных минут тот пошевелился, развернувшись вполоборота. — Путь тот же, что и прежде. Эйгон склонил голову перед Зеленым Человеком и вскоре, окруженный вращающимися осколками расплавленного камня, двинулся по уже знакомой тропе. Его оборонительная настороженность не ослабевала ни на миг: он держал голову так, чтобы успеть среагировать на любое движение с тыла. Дойдя до опушки, он углубился в чащу по каменной дороге. Его глаз сквозь узкую прорезь шлема фиксировал всё происходящее, и видел он очень многое… Когда Эйгон начал подниматься по ступеням из древних камней, он услышал шепот. Голоса множились, но это было не единственное, чему он стал свидетелем. Продолжая путь, он замечал каждое чардрево на тропе: у этих деревьев были такие же нимбы, как у людей, но в самом их центре горели по две белых искры в форме глаз. Эти глаза отслеживали каждый его шаг, каждый дюйм пути вглубь леса… они наблюдали за ним. Шепот становился всё громче, но оставался едва различимым, невнятным. Казалось, он доносится отовсюду, хотя и звучал приглушенно. Эйгон невольно подумал: не об этих ли голосах он читал… «голоса Старых Богов». Шепот, который, по легендам, направляет людей в трудную минуту. Эйгон предположил, что этот метод вполне может быть тем самым механизмом, который эти существа используют для прямого воздействия на разум человека, чтобы вызвать нужный им исход того или иного события. Если первые Андалы, пришедшие в Вестерос, слышали этот шепот… Неудивительно, что они стремились вырубить эти деревья, подумал он. И тут внезапно возникло Присутствие — то самое, которое он ощущал раньше, но не понимал. Присутствие чего-то «иного», и его сходство с прежними ощущениями лишь подтвердило подозрения Эйгона. Это было то же самое Присутствие, что он чувствовал на Острове Жаб. То же Присутствие, что посетило его в астральном плане… и то же самое, что он ощутил на Драконьем Камне во время Ритуала. Посох начал реагировать: спящая в нем мощь пробуждалась в окружении стольких сущностей, пустивших корни в сотнях… тысячах этих деревьев. Эйгон наложил свою волю на Посох, успокаивая его, удерживая в нейтральном состоянии. Посох, хотя и пробудился, был скорее пассивен, чем активен — так он это чувствовал. Эйгон бросил взгляд на корни чардрева, мимо которого проходил: он видел, как у других деревьев корни сияли, уходя глубоко под землю. У этих Присутствий были разные оттенки. Разные вкусы и разная мощь, без сомнения, но само это чувство указывало на концентрацию колоссального объема духовной энергии… и колоссального намерения. Эти существа не были ему друзьями — это Эйгон усвоил давно, — но он также чувствовал, что сейчас они… довольствуются ролью наблюдателей. В отличие от прошлого раза. Эйгон продолжал идти, и Присутствие становилось всё плотнее по мере его продвижения вглубь леса. Оно нарастало, хотя его характер пока не был агрессивным. Наконец, он достиг конца тропы — массивного чардрева, которое возвышалось над всеми остальными деревьями, виденными им на пути. Эйгон не мог не испытать мрачного восхищения: сколько духовной энергии было в этом дереве, как глубоко и далеко расходились его корни под землей… Он не мог скрыть и мрачного трепета перед масштабом нимба, окружавшего этого гиганта. Тот, кто был внутри этого дерева… что бы это ни было… оно должно было быть по-настоящему могущественным. «Оно и сейчас могущественно…» — подумал Эйгон, стиснув зубы, когда на него уставились два огромных белых глаза без зрачков и радужки. Было физически неприятно ощущать, как пропитавшая это место энергия сходится на нем, давя со всех сторон. В ответ Эйгон поднял свой Посох. Посох отозвался на его жест, словно преданный зверь на ласку: он яростно вспыхнул, и его мощь оттолкнула навалившееся на Эйгона чужеродное давление. — Довольно… — процедил Эйгон сквозь зубы, выдерживая взгляд гигантских белых глаз, но больше не добавив ни слова. Долгое мгновение ничего не происходило. Давящее Присутствие продолжало натиск, Посох продолжал сопротивляться. Глаз Эйгона сузился: ситуация зашла в тупик. Он сохранял хладнокровие в этой затянувшейся тишине, не желая обострять конфликт дальше и помня о цели своего визита. Наконец, Присутствие отступило. Глаз Эйгона метнулся вправо от массивного дерева, где из-под одного из огромных корней вышла фигура — гораздо меньше Зеленого Человека. Эйгон чуть опустил Посох; тот послушно притушил сияние и умерил пыл. Он внимательно изучал природу этого маленького демона… этого Дитя Леса. Сразу стало ясно, что духовной энергии в нем куда больше, чем в любом человеке. Когда Дитя Леса подошло достаточно близко, Эйгон разглядел нечто более глубокое, нечто за пределами кожи и жизненной силы. Знаки, которые он видел у «особенных» людей. Родовую Песню. У этого Дитя Леса знаки были схожи с Родовой Песней Первых Людей, хотя он понимал, что их можно было бы назвать и как-то иначе, чем-то уникальным. Это он мог различить даже при своих ограниченных способностях. Метки были сильнее тех, что он видел у людей — более… живыми и яркими. Это было лучшее описание того, что он различал в Дитя Леса. В каком-то смысле это напоминало разницу между Рейнирой и Бейлоном, чьи знаки были слабее, чем у остальных, за исключением Визериса. Но он сомневался, что природа была той же: Бейлон и Визерис стали исключениями по воле случая, тогда как здесь… здесь всё было по замыслу. Эйгон не сводил глаза с Дитя Леса, даже когда листья зашуршали громко и яростно. Его взгляд лишь на мгновение отвлекся, когда свет полумесяца пробился сквозь кроваво-красную листву. Место, прежде окутанное тьмой и лишь тускло освещенное его парящими камнями, теперь залило лунным сиянием, позволившим рассмотреть существо как следует. Ему показалось, что он узнает этого представителя народа «детей». Мужская особь. Та же орехово-коричневая кожа, одежда из прутьев и корней, те же безучастные черные глаза на лице, покрытом чешуйчатым узором. — Эйгон. Первый своего имени, — слова потекли из уст существа так музыкально, что напомнили короткую последовательность фортепианных нот, извлеченных нежнейшими пальцами. Те же слова, что он услышал в тот роковой день… Эйгон не мог не заметить нечто «магическое» в том, как говорило Дитя Леса: его нимб вел себя странно во время речи. — Ты вернулся, хотя заявлял, что не сделаешь этого, — произнесло существо без тени обвинения или перемены в лице. Эйгон едва заметно кивнул, и звук его шлема прозвучал диссонансом в воцарившейся тишине. — Я вернулся, потому что должен. Теперь, когда я осознал цену, которую вы затребовали. — Сделка остается неизменной, Эйгон, Первый своего имени. — Глаз Эйгона сузился, заметив, как пространство вокруг Дитя Леса дрогнуло в такт его мелодичному голосу. — Только смерть может освободить тебя теперь от клятвы, принесенной перед Старыми Богами. Складка у глаза Эйгона напряглась. Он долго и не мигая смотрел на существо, прежде чем перевести взгляд на массивное дерево за его спиной, чьи белые очи в упор смотрели в его единственный глаз. — Я не ищу смерти в этот день, — сказал он, и уголки его губ приподнялись, пока он смотрел прямо в глаза сущности, обитающей в исполинском чардреве. Эйгон продолжил, вновь обращаясь к Дитя Леса: — И я не верю, что она придет за мной сегодня… Тот-Кто-Поет-Песнь-Земли. Он видел, как отреагировал нимб существа, хотя лицо осталось каменным. — Ты когда-то сказал, что моя Песнь — не из ваших. И что я должен быть благодарен за это, — начал Эйгон спокойно, его голос был лишен эмоций. — Я часто обдумывал эту фразу, одержимо, как и каждое другое слово, сказанное тобой в тот день. И я пришел к пониманию того, что это значило. Что значит моя Песнь. — Его рука крепче сжала Посох, который тут же отозвался. — И что значит Песнь Льда и Пламени. Дитя Леса никак не отреагировало физически — Эйгон и не ожидал иного. Возможно, они предвидели это. Его слова. В конце концов, эти существа могли видеть будущее. По-своему. Не так, как через пламя, но он полагал, что у них есть способы получать проблески грядущего через те же механизмы, что и у других в этом мире, или через деревья, пусть даже эта сила была ограничена. Ведь это не было страховкой от всего — иначе Дети Леса не вымирали бы, а люди не топтали бы эту землю. — Нечто заявило права на мою Судьбу, — произнес Эйгон с мрачным видом, упирая конец Посоха в землю. Его следующие слова, хоть и спокойные, прозвучали с явственным холодком: — Так же, как вы заявили права на многих членов главной ветви моего Дома. Хотя внешне существо оставалось неподвижным, нимб выдавал его реакцию. — И это «нечто», претендующее на меня, запретило вам, вашим сородичам в чардревах или тому Трехглазому Ворону… — эти слова вызвали самую сильную реакцию у Дитя Леса, но Эйгон не почувствовал удовлетворения; он говорил о вещах, которые предпочел бы не трогать, надеясь лишь завершить встречу, не погибнув и не развязав войну, которой не хотел, — …запретило убивать меня задолго до того, как я впервые ступил на ваш остров. Будь то Бог или нечто иное — вроде Аметистового Самоцвета, — для Эйгона это было фундаментальной истиной. Он не мог бы существовать в этом мире без меры защиты от подобных существ. — Тот день, когда ты принес клятву, стал днем перемен, — ответило Дитя Леса. Эйгон почувствовал смену тона и колебания нимба: мелодичность голоса приобрела иное, жесткое качество. Глаз Эйгона сузился, внутри поднялась знакомая волна упрямой решимости. Та самая, что он чувствовал в разгаре битвы, когда до смерти оставался один взмах меча… — Так и есть, — подтвердил Эйгон. Посох в его руке среагировал на эти эмоции, на его волю. Мощь оружия возросла как никогда прежде: Посох двойственной природы расцвел, и сети духовной энергии, сотканные из двойных спиралей — одна чернее обсидиана, другая ярче лунного света, — окружили Эйгона. И вовремя: Эйгон услышал, как шепот и вой ветра взлетели до оглушительной громкости. Присутствие вокруг него вскипело с явным и опасным намерением, окружив кокон из спиралей, но пока не атакуя. Взгляд Эйгона потемнел. Раскаленные камни начали вращаться вокруг него быстрее, пока он тянул за нить связи с Мисарагорном, подзывая его ближе, но еще не приказывая действовать. Он пристально смотрел на Дитя Леса. Громовой вой ветра и скрежещущий шепот, похожий на визг когтей по стеклу, продолжались долго. Присутствие этих существ было взведено, как курок, готовое ударить неведомым образом, но Эйгон… Эйгон стоял непоколебимо. Твердый в своей позиции, твердый в убеждении, что эти Старые Боги… — Освободите меня от этой клятвы, — его слова, казалось, прорезали вой и визг. Эйгон перевел взгляд с Дитя Леса на массивное чардрево. — Освободите меня, и я рассмотрю возможность принесения новой клятвы — той, которую я буду понимать и от которой не захочу отрекаться. Вот он, «пряник»… берите его… Рев Мисарагорна разорвал громоподобный шум, который начал стихать с каждой секундой. — Дважды ты нарушил свое слово, — произнесло Дитя Леса, и его лицо стало еще суровее. — Как всегда делал твой род и все остальные тебе подобные. — Я не клялся никогда не возвращаться. Это были просто слова, сказанные прежде, чем вы вырвали у меня плату, — мрачно ответил Эйгон, видя, как Присутствие чуть отступает. Он сделал то же самое, сдерживая голод Посоха. — И я не нарушал клятву, ибо город, семя которого я обещал посадить, еще не рожден. И, как ты само сказало, смерть может освободить от клятвы, если вы не пожелаете освободить меня от того, что заставили пообещать в неведении. В голосе Эйгона прорезался ледяной холод: — Смертью я поделюсь щедро, но всё не обязательно должно закончиться так. — Он вновь заговорил спокойно. — Пусть это закончится соглашением. Оставьте меня и мой народ, и я оставлю вас и этот остров. И, в свое время, я исполню обещание о городе, но на моих условиях. Выражение лица Дитя Леса стало еще более суровым после этих слов, но Эйгон не шутил. Он был более чем готов сжечь всё, что было у этих существ, включая их планы. Начиная с этого острова, и заканчивая Блэквудами и Старками. Дневники, которые Эйгон отправил, содержали информацию, которая гарантировала бы, что его семья и Эламаэрис увидят в этих Старых Богах и их последователях врагов. И Красная Вера тоже станет врагом Старых Богов. Он готов был пойти на крайние меры, на «выжженную землю», если придется. Он надеялся, что до этого не дойдет. — Ты однажды сказало, что твои Старые Боги приняли присутствие моей Песни… моего существования, которое изменило то, что было предначертано спеть. Он… Эйгон почти наверняка должен был умереть рано. Возможно, еще младенцем. Благодаря ему бесчисленные судьбы изменились безвозвратно. Из-за него переменные, на которые эти существа полагались при создании своей «Песни Льда и Пламени», пришлось пересмотреть, и Эйгон сильно подозревал, что смерть его брата была… — Вы приняли мое существование. Независимо от того, были ли вы способны отказаться или нет. Поэтому я требую: освободите меня от этой клятвы и признайте, что вашим Старым Богам, вашим Песням нет места в Эламаэрисе. Признайте, что у вас нет прав на меня и моих потомков. Лицо Эйгона ожесточилось, рука еще крепче сжала Посох; ему стоило огромных усилий подавить желание ударить первым и увидеть воочию, на что способен Посох и что Мисарагорн может сделать с этими тварями. — Признайте, что Эламаэрис и моя ветвь последних из Песни Пламени… — эти слова, особенно последние, заставили Дитя Леса смягчить суровость лица, но Эйгон заметил его нимб. Он был диким. Дичее, чем когда-либо. И это было не единственное, что отреагировало на слова Эйгона: у него возникло ощущение, что за барьером, созданным Посохом, на него уставился миллион глаз. — …не ваши, чтобы вы могли спеть их конец. Он долго размышлял о том, что на самом деле означает «Песня Льда и Пламени». Песнь Судьбы, которая ткалась с тех самых пор, как эти идиоты создали Белых Ходоков. Если вглядываться в историю мира достаточно пристально и одержимо, искать закономерности, складывать воедино временные линии и события, начинаешь понимать: здесь всё переплетено. И когда обладаешь контекстом и знаниями об этом мире — пусть и неполными, — всё начинает обретать смысл. «Драгоценные Императоры» были собирательными образами племен, а не просто правителями, хотя те наверняка существовали. Племена этого мира рассеялись со временем, и некоторые из этих народов несли в себе Родовую Песнь — либо уже тогда, либо вскоре после. Он склонялся к тому, что это произошло в эпоху Империи Зари, империи столь же магической, какой была Древняя Валирия… возможно, даже более могущественной. Что касается его предков, людей, ставших позже валирийцами, в мире были намеки на то, что они стали теми, кем прославились, далеко не сразу. Вероятно, среди них были маги, подобные ройнарам, но у них не было драконов, не было их знаменитого плавленого камня и легендарной валирийской стали… Драконьей Стали. Нет… всё это появилось спустя многие, многие годы после того, как они покинули Империю Зари и поселились на полуострове Валирия. И Эйгон наконец нашел последние фрагменты мозаики, которую собирал годами… фрагменты из древних томов из разных регионов Эссоса: пара из Мира, один из Спорных Земель и еще один из Миэрина. Все они были написаны на классическом валирийском, разными авторами в разном контексте, но все они указывали на то, что на рассвете цивилизации валирийцы испытали внешнее влияние. Влияние, пришедшее как раз во время Долгой Ночи в Вестеросе, от народа, который «не имел имени» и людей «малых, как дети, но мудрее любого старца». Система летоисчисления валирийцев была архаичной и напоминала ту, что использовали китайцы в его прежнем мире, поэтому было трудно установить точно, когда были написаны книги. Но достаточно фактов указывало на то, что по крайней мере несколько из них были написаны во время войн с Ройнарами, в период расцвета Фригольда. То, что авторы-валирийцы, народ крайне гордый, могли писать о ком-то, кто обучал их предков, говорило о многом — в то время это было общепринятым взглядом. И у кого же нет имени? Кто напоминает детей ростом? И кто знал магию крови и ритуалы, не похожие ни на чьи другие в этом мире? …Он смотрел прямо на учителей, которые обучали валирийцев. На учителей, которые «пели тайную песню, чтобы вернуть день». Они использовали валирийцев как средство для достижения цели во время Долгой Ночи, обучая их магии и, вероятно, дополняя то, что валирийцы уже знали. Итогом, скорее всего, и стала Драконья Сталь, так как Дети Леса не умели работать с металлом, особенно с железом. По правде говоря, Дети Леса были больше похожи на Фэйри (дивный народ), чем на кого-либо еще. Такие же чертовски хитрые. Учитывая истории об истреблении великанов по всему Эссосу и Вестеросу после их войн с Детьми Леса (что могло коснуться и Строителей Лабиринтов, полувеликаньего ответвления людей), он не удивлялся тому, на что эти существа готовы пойти ради победы. В любом случае, Валирийцы, Повелители Драконов, были «Пламенем» в Песни Льда и Пламени, а «Льдом» были, очевидно, Белые Ходоки — существа, созданные ими, чтобы остановить врагов-людей. А для чего нужна песня, если не для того, чтобы в итоге закончиться? В этом смысле Песнь Льда и Пламени была не чем иным, как надеждой этих мерзавцев использовать его семью, чтобы уничтожить собственное творение, которое теперь хочет уничтожить их самих… а заодно и весь мир, и в то же время покончить с последними из драконов — в буквальном и переносном смысле. Вой и шепот вокруг него превратились в неистовый грохот, настолько громкий, что Эйгон поморщился от боли в ушах. Присутствие, окружавшее его, начало напрямую атаковать защитную сеть. Эйгон с тяжелым сердцем, но с решимостью пробиться с боем, приказал своему Посоху. И Посох… он повиновался. Мощный выброс двойных спиралей вырвался из него. Вспышка была так велика, что Присутствие отбросило на дюжину, а затем и на две дюжины футов. Спирали Посоха расщепились на сотни крюкообразных нитей двойственной природы, и Эйгон смотрел, как эти стебли духовной энергии начали буквально пожирать окружающее их Присутствие. Эйгон сделал шаг вперед. «Мисарагорн, ко мне», — скомандовал он, гневно глядя на Дитя Леса. «Я не хотел этого… я был готов уйти, если бы вы просто оставили нас в покое», — яростно думал он, следя за существом, которое начало отступать от купола спиралей. Раскаленные камни вращались вокруг него в бешеном ритме, готовые сорваться в бой, когда он заметил другие фигуры, приближающиеся из глубин леса… Взгляд Эйгона метнулся вправо, и его единственный глаз расширился от внезапного появления призрачной фигуры… призрачной фигуры, которая повергла его в шок. Это был не совсем призрак — фигура казалась зыбкой, бесплотной, совсем не похожей на то, как он видел Кровного Ворона или Брана Старка. Перед ним стоял старик с бородой до середины груди, но по-настоящему Эйгона поразили его глаза и Посох в его руке. — Тебе здесь не место, — голос Дитя Леса просочился сквозь завывания и визг, и в нем звучала нескрываемая ярость. Эйгон резко перевел взгляд на Дитя и увидел, что тот смотрит не на него, а на призрачную фигуру. Присутствие вокруг начало снова затухать, хотя Эйгон не позволял своему Посоху расслабиться — он был слишком зол из-за их нежелания внимать разуму. Призрачный старик медленно двинулся к Эйгону. Тот, несмотря на полное замешательство, не ослаблял боевой готовности. Глаза старика… Они были двухцветными, тех же оттенков, что и у самого Эйгона. «Мисарагорн, жди», — скомандовал Эйгон, чувствуя дракона через связь. Аметист и изумруд. Но была разница. У старика изумрудным был левый глаз. У Эйгона изумрудным был правый. — В тот день… ты говорил не со мной, когда сказал, что я здесь чужой, — осознал Эйгон, глядя на Дитя Леса, которое не отрывало взгляда от призрака, словно тот представлял куда большую угрозу, чем сам Эйгон. — Стой, — приказал Эйгон, когда старик продолжил приближаться. Губы незнакомца шевелились, но звуков не было слышно. На его лице играла слабая улыбка, и Эйгон… Эйгон не знал, что делать. Была ли это иллюзия? Ловушка этих тварей? Эйгон заставил несколько каменных осколков полететь в сторону призрака — не на смертельной скорости и не в жизненно важные точки, — но они просто… пролетели сквозь старика. В ответ Эйгон удостоился лишь приподнятой брови и взгляда, полного легкого снисходительного сочувствия. Взгляда из разряда: «Серьезно?..» Эйгон присмотрелся к Посоху в руках мужчины. Очень, очень знакомый посох. Ему пришлось признать: это был тот самый, в точности тот же Посох, который он сам сжимал в этот момент времени. Эйгон посмотрел на свое оружие, на защитный купол, который оно излучало. Когда старик прошел сквозь этот купол, Эйгон следил за реакцией своего Посоха… Но реакции не было никакой, что не на шутку встревожило его. — Что ты такое? — вырвалось у него. Мужчина повернулся к Дитя Леса. Настороженность Эйгона росла, он уже готов был призвать Мисарагорна сжечь здесь всё дотла, когда Дитя Леса заговорило. — Он — часть тех «прав», о которых ты упоминал, — произнесло существо странным, неприятным голосом; его мелодичность сменилась чем-то иным. — Нить в потоке всего, что есть, что было и что должно быть. — Что это значит? — спросил Эйгон, но Дитя Леса замолчало. Это взбесило его, но по застывшему лицу существа он понял, что больше ничего не добьется. Как же он их ненавидел… Призрачная фигура остановилась всего в нескольких шагах. Старик улыбался ему странной… почти… нет, определенно радостной улыбкой. Эйгон сглотнул. Эта мысль мелькнула у него сразу, как только он увидел эти глаза и посох. Но принять её было трудно. Трудно понять, как это возможно. Главным образом потому, что он искренне боялся: неужели эти… твари всё-таки добрались до Эламаэриса и отравили его землю своим лживым сфабрикованным Роком? Он боялся, что этот парень, этот старик… этот потомок… стал чертовым Кровным Вороном. Кем-то, кого он ненавидел так же сильно, как и этих заговорщиков. Драконьи сны — это почти наверняка чушь собачья, Эйгон давно это понял. Дейнис была единственной в хрониках их семьи, чьи видения были подтверждены абсолютно. После нее, благодаря деду, он узнал, что у Эйгона Завоевателя тоже были Драконьи сны… и именно это заставляло его подозревать неладное, ведь сны Завоевателя касались столь далекого будущего, что это не имело смысла. Тот факт, что за исключением Дейнис больше не было ни одного верифицированного случая… это говорило о многом. И это заставляло его сомневаться в Хелейне… действительно ли у нее есть Дар, подобный тому, что был у Эйгона или на что способны Красные жрецы, или же на нее тоже влияли эти ублюдки? В любом случае, он не был рад видеть своего потомка, идущего по стопам этих созданий. И его паранойе не помогало то, что призрак явился именно сейчас, когда Эйгон был готов выйти на тропу войны — при том, что он вполне мог нанести им колоссальный урон перед тем, как сбежать… или погибнуть. Призрачная фигура вытянула руку и указала на кошель на его поясе — тот самый, где лежал обсидиановый контейнер с семенем Чардрева. — Ты и так вмешался достаточно, — сказало Дитя Леса. Его голос изменился до неузнаваемости, и вой вокруг них поднялся с новой силой. Призрак повернулся к Дитя Леса. Его губы шевелились беззвучно, но казалось, существо его понимало. И то, что сказал призрак, явно привело Дитя Леса в ярость. — Нет! — от яда в этом выкрике Эйгон вздрогнул. Присутствие вокруг них возросло многократно, и Эй… Его глаз расширился, рот приоткрылся от шока. Он невольно отступил назад, не веря тому, что видел. Позади призрачного старика вспыхнули десятки, сотни пар глаз. Очи размером с голову, размером с валун, парили в воздухе. Все они были либо фиолетовыми, либо зелеными, либо золотыми. И это было не всё: теперь он видел их духовную энергию — она была колоссальной. Каждая пара глаз по мощи была сопоставима с крупнейшими чардревами, не считая того исполина перед ними. Но была одна пара — золотые глаза, которые были больше всех остальных. И именно эта пара заняла центральное место за спиной призрака, который теперь смотрел на Дитя Леса. Существо отшатнулось, на его лице застыл ужас. Эйгон был поражен. «Что, черт возьми, происходит…» — гадал он, и изумление быстро сменилось настороженностью. Раз Дитя Леса боится… Эйгон оглянулся на массивное чардрево: его белые очи во все глаза смотрели на парящие огни за спиной призрака. Другие сущности в лесу были достаточно осторожны, чтобы их Присутствие почти полностью растворилось. Он снова посмотрел на призрака, чьи губы шевелились, а затем на Дитя Леса, чье лицо исказилось. — Её вмешательство было лишним, — выплюнуло существо. «Чьё — её?» — задался вопросом Эйгон. Во что вмешалась эта «она»? Была ли эта «она» причиной того, что он вообще оказался в этом мире? Взгляд Эйгона метался между ними двумя, но, похоже, никто не собирался ничего объяснять. Он не знал, стоит ли ему злиться или чувствовать облегчение. Призрачный старик снова повернул голову к Эйгону. Его указующий перст опустился, ладонь раскрылась. Эйгон сузил глаз, лихорадочно соображая. Одно было ясно: его… потомок защищал его. Но почему… он не знал. Хотя… подозрение было. Видимо, было очень важно, чтобы он вернулся домой живым, а не подох здесь. Этот старик не был его сыном. Возможно, он не был даже его внуком. Но в будущем Эйгону предстояло совершить нечто такое, что сделало его возвращение домой критически важным… возможно, это как-то было связано с «ней». Старик снова приподнял бровь, но на этот раз без тени иронии. Эйгон поморщился и полез в кошель. Уперев Посох в плечо, он извлек обсидиановый контейнер. Эйгон краем глаза следил за Дитя Леса: внешне оно вернулось к своему обычному виду, но по его нимбу Эйгон чувствовал крайнюю степень возбуждения и тревоги. «Ну… по крайней мере, это их взбесит», — подумал он. Что бы ни задумал этот старик, Эйгон был за. Он открутил крышку и вытряхнул семя чардрева на ладонь. В этот момент старик подошел вплотную — так близко, что их разделял едва ли фут, и Эйгон смог рассмотреть призрачную фигуру в деталях. «Он чем-то похож на моего деда…» — промелькнуло в голове. Старик явно находился на закате лет; ему было от шестидесяти до восьмидесяти именин. Призрак протянул руку, ладонь его зависла над рукой Эйгона, а затем… Пальцы сложились в щепоть и двинулись вниз. Глаза Эйгона расширились от того, что он увидел. Семя чардрева, в котором Эйгон всегда ощущал нечто чужеродное, вспыхнуло духовной энергией, будто старик пробудил то, что дремало внутри. А затем старик потянул — потянул за то, что сидело в семени… нет, он вытягивал саму сущность, само существо, обитавшее в нем. Шепот и вой ветра поднялись снова, но звучали они тише и глуше, пока старик крепко удерживал это нечто… душу, эссенцию или что бы это ни было, что раньше жило в семени чардрева. Лицо Эйгона потемнело при виде этого зрелища. «Да… я чертовски ненавижу этих тварей». Они были заразой. Старик развернулся и направился к Дитя Леса, которое во все глаза смотрело на добычу в руках призрака. Старик остановился перед существом. Дитя Леса поднесло руки к своей голове и вытащило что-то из волос. «Еще одно семя…» — догадался Эйгон, с мрачным фасцинацией наблюдая, как старик вталкивает пойманную сущность в новое семя. Дитя Леса подняло взгляд на старика, но ничего не сказало. Затем оно посмотрело на Эйгона, и лицо его ожесточилось. — Уходи. Не возвращайся. В следующий раз Мы тебя не услышим, — сказало оно. Эйгону хотелось хмыкнуть, но он промолчал, глядя, как существо отступает в тень корней. Он хотел что-то добавить, но прикусил язык. Это казалось… бессмысленным. Бессмысленно давать им знать, что он раскусил их причастность к смерти брата. Тот рыцарь Дарри нес в своем естестве знаки Первых Людей. Он был таким же Первым Человеком, как и Старки. Позже Эйгон узнал его родословную: в его жилах текла кровь Блэквудов, влитая всего несколько поколений назад. И было неважно, действовали ли они напрямую или через внушение, через шепот и сны… Старые Боги убили Деймона. Эйгон подозревал, что их план — вероятнее всего, гибель драконов — легче было осуществить в отсутствие Деймона. Это едва не заставило его развязать полномасштабную войну, но Эйгон всегда был прагматиком… и он умел ждать. Избавиться от клятвы было важнее. К тому же, он понимал: если он начнет эту войну сейчас, последствия для его брата Визериса будут катастрофическими. Пришлось бы устроить массовую резню, и даже этого было бы мало, если только не выкорчевать Старых Богов со всего континента — подвиг, в успехе которого Эйгон сомневался даже при полной поддержке Королевств. Которой у него практически не было. Нет, выбраться из этой ловушки и вернуться домой было важнее. Как бы жестоко это ни звучало — оставить убийц брата и манипуляторов его семьи безнаказанными… А клятва… Эйгон посмотрел на семя в своей руке. Оно было пустым. Ни духовной энергии, ни жизни — ничего. Раньше, даже когда то существо дремало, он его видел. Теперь там была лишь пустота. Эйгон взглянул на подходящего старика, за спиной которого всё еще парили те глаза. Он присмотрелся к ним внимательнее. Среди десятков фиолетовых и зеленых было несколько глаз разных цветов… «Это что, всё мои потомки?..» — подумал он. Прилично же их набралось. В голову пришла праздная мысль: «Неужели я стал основателем нового кошмара за гранью реальности?» Эйгон невольно фыркнул, причем довольно громко, отчего старик любопытно склонил голову. — Ничего, старик… просто гадаю, что ты такое… — сказал Эйгон, встретившись с ним взглядом. Тот лишь улыбнулся, и в этой улыбке сквозила тайна. Затем он указал рукой в сторону тропы, по которой Эйгон пришел. Эйгон кивнул. Пора уходить. — Я всё еще связан клятвой? — спросил он, уже начав движение и внимательно следя за реакцией призрака. Старик кивнул, а затем соединил большой и указательный пальцы в кольцо, отчего брови Эйгона поползли вверх. Он никогда не видел, чтобы кто-то в этом мире использовал этот жест — жест «окей». — Понятно… — только и сказал Эйгон, не желая говорить больше под присмотром сотен «ушей» этого леса. Путь назад прошел в тишине. Эйгон то и дело поглядывал на спутника — на лице того всё время застыло выражение безмятежности. «Только я подумал, что у меня закончились вопросы, которыми можно занять разум…» — усмехнулся про себя Эйгон. Впрочем, он не жаловался: старик как минимум избавил его от кучи проблем. Как максимум — от смерти. Наконец, выйдя на пляж, Эйгон позвал Мисарагорна. — Ты ведь прикроешь мне спину еще немного? — полюбопытствовал он, глядя на призрака. Старик с улыбкой кивнул. Эйгон не удержался от вопроса, пусть даже «боги» его слышали: — Ты ведь не такой, как Кровный Ворон, верно? Эйгон не планировал рассказывать детям о Кровном Вороне, но теперь он точно это сделает. А раз так, то этот потомок должен был понять, о чем идет речь. И по выражению легкого неудовольствия на лице старика стало ясно: потомок прекрасно понял контекст. Это принесло Эйгону толику удовлетворения. «Путешествия во времени… ну и дела», — меланхолично подумал он, глядя в небо, где уже показался Мисарагорн. Он и раньше догадывался, что Кровный Ворон подправлял историю в нужное ему русло в том «сериальном» будущем. То, что Нед Старк услышал Брана — отличная зацепка, подтверждающая, что такое возможно. Это также объясняло, как его семья спаслась из Валирии, если его подозрения о «наведенных» Драконьих снах были верны. И, судя по всему, он… или его потомки найдут способ общаться — и даже больше, как в этом случае, напрямую вмешиваться — точно так же, как Древовидцы. И Эйгон пока не знал, как к этому относиться… Мисарагорн приземлился неподалеку, и Эйгон направился к своему дракону, который начал угрожающе рычать на сопровождавшую его призрачную фигуру. — Спокойно, Мисарагорн… это… я думаю, это семья, — сказал Эйгон, поглядывая на старика, который улыбнулся ему и кивнул. — Увидимся ли мы снова? — с любопытством спросил Эйгон, прежде чем взглянуть на десятки пар глаз, всё еще остававшихся позади него. Лицо старика стало насмешливым — он, без сомнения, понимал, что именно хочет знать Эйгон. Ведь этот старик не был его сыном. Был ли он внуком? Правнуком? Старик указал на небеса, и Эйгон издал негромкий звук неудовольствия, но решил не настаивать. По крайней мере, сейчас… — Спасибо за твою… помощь, — сказал Эйгон старику. Он был готов умереть, если потребуется; готов был уничтожить столько Старых Богов в Божьем Оке, сколько смог бы, но это не было пределом его мечтаний. Его бесило, что они не желали идти на уступки, когда он сам был готов согнуться и… забыть то, что они сделали с его братом… и всё остальное, что они, вероятно, тоже совершили. Но возможность вернуться домой — потенциально, ибо он не собирался сажать это семя, пока не убедится в безопасности, — без этого груза над головой, без необходимости приносить еще одну клятву (даже если клятва о невмешательстве заставила бы его чувствовать себя ужасно виноватым), приносила облегчение. Особенно теперь, когда ему предстояло узнать гораздо, гораздо больше… и научить этому своих детей. Старик лишь улыбнулся Эйгону и снова указал на небо. Эйгон не стал медлить ни секунды: он взобрался на Мисарагорна, и вскоре они уже были в воздухе. Эйгон не мог не задаваться вопросом… «У меня может появиться еще больше вопросов, очень много вопросов… но я, по крайней мере, нашел зацепку… эта «она»… кто ты… и ответственна ли ты за мое существование?..» POV Призрачной фигуры Сознание вернулось в тело, глаза привыкли к свету, из груди вырвался тяжелый вздох. Он заметил восстанавливающуюся пульсацию корней дерева — корней, что уходили глубоко под землю. Он слегка поморщился, пошевелился и оторвал голову от ствола дерева, на который опирался. Его взгляд упал на руку, на посох; с губ сорвался тихий стон. Посох поглотил уйму сил, чтобы забросить его так далеко в прошлое. Заряд был на самом низком уровне, который он когда-либо видел. «Я и сам потратил немало энергии…» — размышлял он, прислушиваясь к себе. Останься он там подольше, окажись «они» более несговорчивыми, чем было Начертано, ему пришлось бы задействовать энергию собственной жизни. И Сердце-Древо. К счастью, всё прошло так, как было Начертано. И всё же… час его упокоения наступит скорее раньше, чем позже… Он отвел взгляд от посоха и посмотрел на остальных, собравшихся вокруг Чардрева, и улыбнулся им. Казалось, они решили подождать еще немного перед возвращением в свое время. Их были десятки. Некоторые были одеты в узнаваемую одежду, хотя большинство носило непривычные ему наряды. На других были вещи со странными устройствами — устройствами, которые он узнал по Архивам, созданным его дедом. У некоторых был типичный валирийский фиолетовый цвет глаз, но у некоторых были такие же двухцветные глаза, как у него, а у иных — даже две пары золотых глаз. А потом была та самая фигура, подумал он, глядя на золотое сияющее существо, стоявшее в стороне от остальных. Кое-кто был стар, но большинство были моложе него. Некоторые — совсем юнцы, размышлял он, глядя на ухмыляющегося, неряшливого вида юношу, который опирался на Посох так, что это противоречило логике. «Надеюсь, не он построил связь сквозь Время». Он не знал, кто именно развил тот разлом, что создал его дед — разлом, который, по теории его дяди Полаэриса, существует во все моменты Времени. Это позволяло событиям будущего происходить раньше, чем свершились события прошлого, что перекликалось с теорией его деда об обратной причинно-следственной связи: когда более позднее событие может повлиять на гораздо более раннее или стать его причиной… Ни он, ни его дядя не смогли разгадать исток этой связи, хотя он полагал, что золотая фигура была наиболее вероятным её началом. Существовал также шанс, что подозрение деда окажется верным: истоком обратной причинности было Сердце Мира. В любом случае, он подозревал, что после этого раза нужды в новых прогулках в прошлое не будет. По крайней мере, для него… он близился к концу и никогда не имел способностей к сложным концепциям и Астральному Плану… Краем глаза он уловил вспышку пламени и повернул голову. Там, в двадцати шагах от него, сидела его внучка, создавая между ладонями огненную птицу — феникса, как он подумал, глядя на длинный хвост (девочка всегда была очарована картинами фантастических животных его тети Рейны), а маленький дракончик на плече внучки пытался укусить этот огненный хвост. Рядом с внучкой сидела другая девочка, смуглокожая. Она начала насвистывать, и мелодия, меняющая саму структуру воздуха, погналась за фениксом, заставив малышек зайтись в приступе хихиканья. У обеих девочек было яркое, приятное присутствие в физическом мире, и они были полны надежд. Он улыбнулся этой картине и поднялся, тяжело опираясь на Посох. Он тихо охнул от боли в суставах, но вскоре мысли о боли исчезли, когда внучка заметила, что он встал. Четырехлетняя малышка со всех ног бросилась к нему. — Дедушка! — воскликнула она. Её глаза сияли любопытством, и он не мог не улыбаться этим глазам. Глазам, так похожим на его собственные. Один изумрудный, а левый — прекрасного фиолетового цвета. — Я вижу, ты развлекалась? — спросил он с улыбкой, и внучка, к которой теперь присоединилась её маленькая подруга, закивала головой. — Мы устали ждать, — застенчиво сказала внучка, прежде чем мельком взглянуть на Свидетелей и снова посмотреть ему в глаза. — Дедушка поговорил со своим дедушкой? — Поговорил, — ответил он с улыбкой. Это было маленькое сокровище — увидеть деда таким молодым. И таким неопытным. Забрало скрывало большую часть его лица, это правда, но он видел достаточно. Видел его лицо. Смятение и настороженность. Выражения, которых он никогда не видел на лице, запомнившемся ему лишь мудростью и добротой. Учитывая, что его нимб был такого темно-серого цвета, пройдет немало времени, прежде чем он найдет свой истинный путь — путь, который начнется лишь после того, как он сможет расшифровать Том Змеиных Рун, спустя многие-многие годы после того дня в Божьем Оке. — О! Ты помог своему дедушке? Всё получилось? — Получилось. Все справились очень хорошо, — объяснил он внучке, улыбаясь. К тому времени ненависть его деда к Старым Богам копилась уже долго, но только в тот день началась Война за Её Возвращение. — О! Это хорошо! — сказала внучка, прежде чем наклониться к подруге и прошептать что-то на ухо златоглазой девочке. Златоглазая девочка кивнула, и обе они повернулись к Свидетелям, помахав руками: — Всем пока! Свидетели, по крайней мере большинство из них, помахали его внучке и её подруге, прежде чем начать исчезать. Последней растаяла пожилая женщина, в которой он заподозрил свою внучку в будущем. Он стукнул концом Посоха по плавленому камню и снова перевел взгляд на двух детей перед собой. Он увидел, как подруга внучки что-то прошептала ей на ухо, и мгновение спустя перед ним уже стояли две пары широко раскрытых умоляющих глаз. Он понял: что бы она ни попросила, он согласится. — Дедушка?.. — этот протяжный, невинный тон не укрылся от его внимания. Он подошел ближе к внучке, протягивая руку. Девочка взяла его за руку, а другой крепко сжала ладошку подруги. — Да, внученька? — спросил он с понимающей улыбкой. — А можно нам лимонный пирог? Пожалуйста? Он принял задумчивый вид, прежде чем отвести взгляд от неё и посмотреть налево, туда, где за дорогой из плавленого камня, ведущей к их Семейному Замку, из-за холмов на востоке к городу приближался поезд. — Пожалуйста… — повторила внучка, на этот раз умоляя на греческом языке, созданном его дедом. — Вы вели себя хорошо. Так почему бы и нет? — сказал он, снова поворачиваясь к внучке с озорной улыбкой. Лицо девочки просияло, как и лицо её подруги, и вскоре он был полностью окружен непрекращающейся болтовней девчонок. Но он был не против. В конце концов, это был хороший день. Он был благодарен за то, что именно его выбрали среди Свидетелей для этого момента. Это был дар, который он будет беречь. Вплоть до того мига, когда придет время «напоить» дерево и закрыть глаза, размышлял он, глядя в небеса и вглядываясь сквозь завесу, разделяющую миры. А до тех пор… Еще несколько раз поесть лимонных пирогов с внучкой — не такая уж плохая участь.