The Tartered Dragon - Aegon, Son of Baelon

Середина — конец 114 года от З.Э. — Клешневый остров POV Бартимос Селтигар Когда они вернулись на пристань, то замерли, провожая взглядами двенадцать огромных кораблей, исчезающих вдали. Бартимос заметил, как лицо его жены исказилось от сложной гаммы чувств — выражение, которое он слишком хорошо знал. — Время пролетит быстро. Совсем скоро мы снова поговорим с ней, любовь моя, — тихо сказал Бартимос жене. Касселла повернулась к нему. — Год — это никогда не «скоро», Барти, — ответила она. На её лице сменялись десятки эмоций, прежде чем она снова отвела взгляд в сторону кораблей. — Странно, как дар может быть столь жестоким, — пробормотала она скорее себе под нос, но Бартимос не мог не согласиться. Снова заговорить с дочерью после стольких лет молчания… Принц Эйгон позволил им поговорить с дочерью впервые за долгие годы с помощью магического приспособления, известного как стеклянная свеча. Это стало потрясением для него, его жены и отца — видеть магию столь явно, когда этот кусок обсидиана вспыхнул, подобно утреннему солнцу. Но еще большим потрясением стал голос, голос принцессы Гейль, раздавшийся с той стороны. Его отец первым осознал масштаб происходящего, когда спросил принца Эйгона, смогут ли они общаться со своей родней в Эламерисе. В тот момент его жена едва не зарыдала от облегчения, мгновенно отбросив все свои сомнения и неприязнь к магии. И когда они услышали голос Деймеры, а следом — голос своей дочери… Бартимос тоже не остался равнодушным, хотя и скрывал нахлынувшие чувства за суровым лицом. В тот день они говорили часами. Часами напролет, позволяя Валаэне выговориться до хрипоты. Она рассказывала обо всем, что делала: о шитье, о том, как училась ездить верхом, о драконах, рядом с которыми жила, — одного из которых она даже коснулась собственной рукой (Касселла была крайне этим недовольна). И, конечно, о том, как сильно она скучала по ним и как хотела «домой». Бартимос не мог сохранять каменное сердце, слыша тихий голос дочери и отчаянную тоску в её словах. Однако он понимал: его дочь никогда не нашла бы в Семи Королевствах партии лучше, чем один из сыновей принца Эйгона, пусть даже в колонии. Её будущее было обеспечено. Теперь, когда принц Эйгон стяжал для своего рода несметное богатство и славу, это стало очевидным как никогда. Её дети станут драконьими всадниками, её дети будут править землями, превосходящими владения любого великого Дома Вестероса, пусть даже плоды этого будущего суждено будет вкусить лишь её внукам. Мог ли он быть настолько эгоистичным, чтобы лишить её такого будущего? Нет. Он поступил правильно, отправив её с тетей и дядей и сосватав за сына принца Эйгона. И, судя по словам Валаэны, мальчики были славными ребятами, с которыми она ладила — по крайней мере, лучше, чем с дочерьми принца Эйгона, с которыми, по признанию Валаэны, у неё возникали трудности. Принц Эйгон позже пояснил, что это были лишь девичьи трения после ссоры, которая уже улажена. Да, он поступил правильно. И совсем скоро он снова сможет с ней поговорить. Год пролетит незаметно. И однажды, когда настанет срок — надеюсь, к её свадьбе — он увидит её снова. Они оба увидят её. Бартимос протянул жене руку; она посмотрела на неё и приняла опору, издав тяжелый вздох. — Он должен был сказать нам раньше. Мы могли бы поговорить с ней гораздо раньше, — прошептала она. Бартимос хмыкнул. Да, принц Эйгон мог бы сказать раньше. У него была такая возможность еще у Веларионов. Неужели он думал, что они предадут его? — И он мог бы остаться подольше. Боги свидетели, Его Милость был бы рад видеть его при дворе дольше. После смерти принца Деймона король заперся в Красном Замке, и слухи множились один за другим. Одни говорили, что король хотел, чтобы его единственный выживший брат остался и занял место принца Деймона, но Эйгон отказался. Были и другие, темные слухи: шептались, будто принц Эйгон заплатил рыцарю Дарри, чтобы тот убил его брата, или, что еще хуже, использовал черную магию, чтобы помутить разум Дарри. Это место было змеиным гнездом… Его жена снова вздохнула, пока они шли к замку. Он заметил, как она оглянулась через плечо. — Я должна была поехать с ним, — пробормотала она с выражением глубокого страдания. — И оставить остальных наших детей без матери? — заметил Бартимос. Она повернулась к нему в смятении, а затем закрыла глаза. У них было еще трое детей, кроме Валаэны. Клемент, его наследник, которому исполнилось одиннадцать именин, но двое других, Артор и Дейси, были слишком малы, чтобы оставаться без матери. — Мы сможем поговорить с ней снова через год, а через семь лет мы отправимся туда, чтобы увидеть свадьбу нашей дочери, — сказал Бартимос. Жена встретилась с ним взглядом и, кажется, успокоилась, крепче сжав его руку. Принц Эйгон оставил на их попечение свечу из драконьего стекла, чтобы они могли регулярно общаться с дочерью и родней в Эламерисе. Это была милость, за которую он был благодарен. Кроме того, он достиг соглашения со своим старым другом: он и его жена смогут прибыть в Эламерис в любое время через Лисс. Его наследник, Клемент, станет совершеннолетним к тому времени, как дочь должна будет выйти замуж. Свадьба в семнадцать именин со вторым сыном, Полэрисом, — гораздо позже, чем принято, но старый друг настаивал на этом ради её безопасности, и это будет самое подходящее время для отплытия в Эламерис. Она слабо улыбнулась, пусть и печально, но Бартимосу этого было достаточно; он ласково похлопал её по руке. — Скорее бы настал этот день, хотя не могу сказать, что предвкушаю почти год пути до этого Эламериса, — сказала жена, вздернув нос. От Клешневого острова до Лисса, а от Лисса до Эламериса… «Да, это займет почти год», — подумал Бартимос. Путешествие до Лисса длилось около трех лун, а от Лисса до Эламериса — около пяти, учитывая, сколько времени это занимало от Летних островов. Признаться, его самого живо интересовало, как они прокладывают путь. Столько времени в открытой воде… как они умудряются не сбиться с курса? — Это займет не совсем год, но да… путь будет нелегким, — ответил Бартимос. Такая удаленность надежно защищала Эламерис, и, несомненно, принц Эйгон на это и рассчитывал. Он хорошо знал своего друга. Тот не раз упоминал о длительности пути во время пребывания в Красном Замке. — Хмм. Может быть, он использует магию, чтобы корабли шли быстрее, — сказала его жена еще тише, словно боясь, что её подслушают, хотя вокруг на много шагов никого не было. — Я бы сказал, что сомневаюсь в этом, но, по правде говоря, я уже не знаю, что возможно, а что нет, — признался Бартимос. Глядя на стеклянную свечу и вспоминая, как принц Эйгон той ночью у костра опустил руку в огонь и не обгорел… Внезапно легенды о Мире перестали казаться такими уж невероятными. — Как ты думаешь, приложил ли он руку к смерти принца Деймона… — жена не решилась закончить фразу, вздрогнув под суровым взглядом, который он ей бросил. — Принц Эйгон может быть кем угодно, но он не братоубийца, — жестко отрезал Бартимос. — Никогда больше не повторяй этих слов, Касселла. Его жена выглядела должным образом пристыженной после его слов, и он смягчился. — У принца Эйгона полно врагов при этом пустом дворе. Не верь тому, что болтают эти змеи. Он и раньше видел, как они все извращают. Ложь, которую они плели, и бесчестье, которое пытались приписать его старому другу. Он не позволит собственной жене верить в эти сказки. Тем более что принц Эйгон сделал для прославления его Дома больше, чем кто-либо другой из дома Таргариенов. Он женил двоих своих сыновей на его дочерях, а его брат Эйтан возвысился, вписав свое имя в легенды и обретя богатство, помогая принцу освобождать целый регион от оков рабства… Принц Эйгон был добр к его Дому. И даже если он был способен на магию, это ничего не значило. Это никак не порочило его имя и его положение в Доме Селтигаров. — Я знаю, ты расстроена из-за разлуки с Валаэной, но хоть она и скучает по нам, ясно, что о ней хорошо заботятся. Стал бы человек того толка, на который ты намекаешь, так печься о нашей дочери? — продолжил Бартимос, понимая истинную причину её тревог. Касселла склонила голову. — Нет, — признала она. — Нет, не стал бы. — Она встретила его взгляд, и в её глазах вспыхнул огонек. — Но это не значит, что мои опасения насчет магии беспочвенны. То, как он её использует… Семерка учит, что это скверна, а он прибегает к ней, несмотря на всё своё показное благочестие и веру. Бартимос хмыкнул. Да. Принц Эйгон проявлял исключительную набожность при дворе, и было известно, что он неоднократно посещал септу в Королевской Гавани. Бартимос был уверен, что принц не был столь благочестив — если был вообще — когда они были молоды… — Драконы — это тоже магия, Касселла. Ты назовешь наших сюзеренов «скверными»? Он понимал, что сравнение не совсем честное, но в его глазах разница была невелика. Драконы были неестественны и являлись самым явным признаком магии. Тем не менее, их принимали. Почему? Потому что в конечном счете дело было не в самой магии, как он считал. Выражение дискомфорта на её лице сменилось обидой, напомнив ему первые дни их брака, когда они были совсем юны. — Не вкладывай мне в рот слова, муж. Это не одно и то же, — упрекнула его Касселла, и губы Бартимоса дрогнули в полуулыбке. Она продолжила: — Драконов можно понять. Это звери, и Таргариены управляют ими. Магия же, на которую способен принц Эйгон — иная. — Возможно. И всё же именно эта магия позволяет нам говорить с дочерью, — указал Бартимос, и эти слова заставили его жену замолчать. — Да, — нехотя уступила она. — И разве это зло? — задал вопрос жене Бартимос. — Разве зло — иметь возможность говорить с дочерью с помощью магии? Делает ли нас это злыми — то, что мы хотим пользоваться ею и впредь? Эти слова заставили его жену замолкнуть на долгое время, пока они шли к замку. Наконец она заговорила: — Нет, не делает. Бартимос ничего не ответил, решив, что тема закрыта. Пусть он не видел друга десять лет, он всё еще узнавал его в этом иссеченном шрамами лице. Он был тем же человеком, что и в ту холодную ночь. У его друга всё еще была добрая душа, даже если он вырос в нечто большее, чем Бартимос мог себе представить. Завоеватель, вылитый по лекалам своего предка, величайшего в своем Дому. И… Драконий Властелин, напоминающий о древних сказаниях, которыми родня потчевала его в детстве. Сказаниях о чародействе. Они продолжили путь и, спустя время, наконец вернулись в Клешневую Крепость — замок, возвышающийся над скалистыми утесами, обращенными к Клешневому Мысу. — Милорд, ваш отец ожидает вас в своем солярии, — доложил один из гвардейцев дома, и вскоре Бартимос уже шел к отцу. Подойдя к дверям, он услышал приглушенный голос, зовущий его войти. Отец сидел за столом, склонившись над письмом. — Отец? — с любопытством спросил Бартимос. Тот поднял взгляд и молчаливым жестом подозвал его ближе. Отец протянул письмо Бартимосу, и тот взял его, снедаемый интересом. Брови его поползли вверх, когда он увидел, что письмо пришло от короля, и поднялись еще выше, когда он дочитал до сути. — Принц Эйгон говорил, что сообщил королю о бастардах, но я думал, что на этом всё и закончится, — проговорил Бартимос с ноткой недоверия в голосе. — Как и я, — хмуро отозвался отец. — Но, похоже, король проявил интерес к этим двум бастардам. Бартимос оторвался от письма и посмотрел на отца. Хотя тот сохранял бесстрастное лицо, было ясно, что старик не в восторге. — Пока что он лишь хочет, чтобы его держали в курсе того, как они растут, — констатировал отец. — Думаешь, это изменится? — спросил Бартимос, присаживаясь напротив. — Ради блага королевства — надеюсь, что нет. Для бастардов было бы лучше никогда не знать, из какого семени они произошли. Бартимос не мог не согласиться с этим чувством. Бастарды были опасны. Королевские бастарды — опасны вдвойне. Вероломство было заложено в их природе самой сутью их рождения. Не было нужды приглашать подобное предательство в сердце королевства. — Я приказал сыграть свадьбу на закате. Проволочек больше не будет, — произнес отец. Женщина, Фалена, должна была выйти замуж за одного из конюхов по имени Геррен — молодого человека девятнадцати именин от роду, обладавшего внешностью Старой Валирии. С ним уже поговорили, и мужчина согласился признать мальчиков своим семенем. Золото, оставленное принцем Эйгоном, и дом, который ему даровали, стали отличным стимулом принять бастардов как родных. К тому же, это сулило выгодные партии для любых детей, что родятся в их союзе, включая право его законнорожденных сыновей стать оруженосцами и рыцарями. — Проблемой будет женщина, — прокомментировал Бартимос. «И король», — подумал он про себя. Если король не оставит это дело и не позволит бастардам жить так, как им должно — вдали от искушений, что бурлят в их крови… — Конюх доложит о любом предательстве с её стороны, — отрезал отец. — И если она окажется вероломной, бастарды останутся без матери. Бартимосу стало немного не по себе от такой суровости. Отец продолжал: — Но до этого не дойдет. Она знает, что с ней станет. И что может стать с её сыновьями. — Отец посмотрел ему прямо в глаза. — Она не станет проблемой. Бартимос кивнул на это. Его отец протянул руку, и Бартимос вернул письмо. — Жаль, что принц Эйгон не забрал этих бастардов с собой, как ту девчонку. Или хотя бы не оставил их там, где нашел. Он видел бастарда принца Деймона на руках у Эйгона. Похоже, его старый друг привязался к этому ребенку. — Пусть лучше остаются здесь, чем сеют смуту там, — констатировал Бартимос. Он не сомневался, что его старый друг оставил их тут именно по этой причине. Девчонку-бастарда еще можно было терпеть, но двое мальчишек? От семени буйного принца Деймона? — Хмм. Да, — отозвался отец, и в его глазах промелькнула искра одобрения. Впрочем, она быстро угасла. — Я разослал воронов Санглассам и Бар-Эммонам, чтобы известить их об отплытии кораблей. Санглассы, Бар-Эммоны и дом Торнов — все они отправили по нескольку родичей на Клешневый остров, чтобы те присоединились к принцу Эйгону, когда узнали, что даже Веларионы посылают своих людей к нему на службу. Вести об успехах Эйтана и новости о Веларионах взбудоражили благородные Дома; все они стремились обзавестись собственной ветвью в Эламерисе — и принц Эйгон не стал этому противиться. Однако он соглашался на основание новых ветвей только при условии, что присланные люди отслужат пять лет на Велосе, поддерживая порядок в городе от его имени. Принц Эйгон намеревался превратить город в своего рода аванпост, восстанавливая разрушенный остров и превращая его в нечто, достойное удержания. Лишь брат лорда Торна отказался от этих условий. Остальные же согласились: мужчины будут нести службу на Велосе, в то время как их семьи, если таковые имелись, отправятся прямиком в Эламерис. — Это всё, — сказал отец. Бартимос кивнул, поднялся и оставил отца за работой. ***** Конец 114 года от З.Э. — Лисс POV Джоанна Сванн, Первый Магистр Лисса Стук заставил её оторваться от письма, и она перевела взгляд на дверь. В такое время она никого не ждала… — Войдите, — произнесла она спустя мгновение. Лишь несколько человек могли пройти мимо стражи в покои Первого Магистра в здании Коммуны, а Эйгон отплыл только сегодня утром… Стражники открыли двери, и в сопровождении двоих из них вошел Лизандро Рогаре. Мальчику исполнилось пятнадцать именин, он был почти взрослым мужчиной. Впрочем, внешне он еще не вполне соответствовал этому статусу: на его лице сохранялись юношеские черты, уже весьма приятные глазу — что неудивительно, учитывая, кем были его родители. Его отец был статным мужчиной, а мать — не менее красивой женщиной. — Первый Магистр, — произнес Лизандро с легкой улыбкой, сопроводив слова почтительным кивком. Однако была одна деталь, которая выдавала его истинный возраст: острота во взгляде. Это не было наследственным. Нет… это появилось после того, как он заглянул смерти в глаза и вышел из этой схватки невредимым. Более или менее. И всё благодаря Джоанне. Долг, который будет выплачен еще очень нескоро, подумала Джоанна. И она не даст мальчику об этом забыть. — Лорд Рогаре. Я ожидала вас, — ответила Джоанна на приветствие, после чего жестом отослала стражу. Те поклонились и оставили её наедине с Лизандро, который продолжал стоять. — Садись, пожалуйста, — проговорила Джоанна, указывая на кресло напротив своего стола. Лизандро принял предложение и сел, принимаясь с любопытством осматривать её кабинет. Он был здесь впервые. Обычно интересы семьи представляла его мать, посещавшая этот кабинет. — Гадаешь, как обустроишь это место, когда выиграешь выборы через пару десятилетий? — спросила Джоанна с дразнящей улыбкой. Она не сомневалась, что Лизандро — или его брат — однажды решит баллотироваться на пост Первого Магистра Лисса. Семья Рогаре была популярна в городе как среди простолюдинов, так и среди знати. По крайней мере, той знати, что не была изгнана из Лисса или не находилась в опале. Банк Рогаре, в союзе с ней самой и другими ключевыми заговорщиками, разделил отрасли промышленности Лисса, ранее принадлежавшие семьям Одиннадцати лиссенийских магистров Верховного Совета и другим купеческим домам, чье имущество было признано подлежащим конфискации. Монополии семей рухнули; лавки, текстильные мастерские и фабрики перешли в руки мелких предпринимателей из числа доверенных простолюдинов, которые, в свою очередь, нанимали других лиссенийцев. Большинство из них объединялись в Гильдии, и теперь средний доход жителя Лисса стал выше, чем прежде. Уцелевшие же дворянские семьи владели долями в крупнейших мануфактурах, которые им настоятельно рекомендовали спонсировать. Особенно теперь, когда торговые союзы начали приносить плоды. Разноцветный лиссенийский текстиль — тонкая шерсть, лен и бархат — пользовался огромным успехом на Летних островах, особенно когда стал доступен местным простолюдинам. Темпы производства в текстильной промышленности взлетели сразу после победы их восстания и утроились с момента заключения торговых соглашений с представителями Летних островов, а также благодаря обильным поставкам красителей с лиссенийских фабрик в Тироше. Высокая скорость производства и значительное падение цен на красители благодаря их инвестициям в Тирош помогли снизить стоимость тканей. Это позволило продавать текстиль менее высокого качества по цене, которая устраивала портных на Летних островах, создающих одежду для местного простонародья. Кроме того, благодаря доступности красителей лиссенийские мастера стали создавать более сложные узоры — часто в виде перьев или листьев. Жители Летних островов, особенно знать и купцы, были от них в восторге. Аналогично выросло производство лиссенийских благовоний и эликсиров красоты. Появилось множество новых ароматов благодаря предприимчивым одиночкам, вырвавшимся из удушающей хватки монополий нескольких семей. Эти товары пользовались на Летних островах даже большим спросом, чем знаменитые вина. И дело было не только в этих отраслях. Рос сектор купеческих компаний, которые вовремя разглядели важную нишу: Летние острова были богаты ресурсами, но крайне бедны золотом и серебром. Теперь, когда Летние острова полностью открылись — по крайней мере для Лисса и Залива Свободы — открылись и возможности для наживы. Островитяне предпочитали платить товарами, а не монетой, и зачастую этими товарами были изумруды, рубины, сапфиры и алмазы. В землях Летних островов всего этого было в избытке. Таким образом, купеческие компании (включая те, что возглавлялись исключительно торговыми династиями) богатели на глазах: они закупали лиссенийские товары, сбывали их на Летних островах в обмен на драгоценные камни, а те, в свою очередь, перепродавали в таких городах, как Ланниспорт, Кварт и Браавос. Эти рынки уже привыкли к стабильным поставкам самоцветов благодаря Эйгону и его людям, и теперь Джоанна надеялась заполнить эту нишу. С учетом того, что в Лисс заходило всё больше вестеросских кораблей — особенно из Западных земель, Простора, Дрифтмарка и Дорна — за покупкой тканей, картин, скульптур и изделий ремесленников, простым жителям Лисса было очевидно: настали времена процветания. Нужно было только работать, что было несложно, так как спрос на данный момент значительно превышал предложение. Большую часть этого успеха народ приписывал ей и её соратникам, к которым, разумеется, относились и Рогаре. Банк Рогаре охотно выдавал кредиты на щедрых условиях. Любой человек с головой на плечах мог воспользоваться этим, чтобы открыть свое дело практически без риска, учитывая востребованность товаров — особенно когда Джоанна подтолкнет купеческие компании всерьез заняться торговлей на Востоке. Семья Рогаре была обречена стать столпом лиссенийского общества, еще более значимым, чем прежде. — Меня вполне устраивает моя нынешняя роль председателя Банка Рогаре, Первый Магистр, — произнес Лизандро, поворачиваясь к ней с легкой улыбкой. Лизандро официально вступил в должность председателя шесть лун назад, будучи признанным достаточно компетентным для этой роли. Было некоторое сопротивление — завистники твердили, что он слишком молод, хотя на деле их пугало то, что должность стала влиятельнее, чем когда-либо. Немногие из уцелевших знатных семей хотели видеть на этом посту представителя Рогаре, столь тесно связанного с «узурпаторами». Примерно четыре десятка благородных семейств, переживших восстание в целости (пусть и лишившись глав и некоторых домочадцев — как, например, семья Мопанар), по-прежнему оставались главным источником недовольства в условиях нового порядка, даже если действовали через официальные каналы. Большинство из них сохранили свои богатства, за вычетом монополий и активов, признанных слишком важными для процветания Лисса, а потому удерживали значительную долю влияния. Без Банка Рогаре им было бы куда проще продвигать своих сторонников на выборах, ведь тогда им пришлось бы соперничать лишь с фракцией Джоанны, которая хоть и была богата и популярна, но не являлась непобедимой — особенно с тех пор, как все они, в той или иной степени, смирились с тем, что «Старые Пути» Лисса окончательно ушли в прошлое. Один неверный шаг или лишнее слово — и простолюдины Лисса, особенно бывшие рабы, с радостью вздернули бы их на виселице, почуствуй они угрозу новому строю. Тем не менее, их влияние меркло по сравнению с её мощью, и как только она поддержала возвышение Лизандро, спорам пришел конец. Она и её соратники сумели лишить оставшиеся знатные и купеческие семьи реальной силы с помощью законов, установленных ею и Советом: эти правила запрещали кому бы то ни было иметь частные армии. — Но мой брат может поддаться искушению, — произнес Лизандро с лукавой улыбкой. — Через пару десятилетий, разумеется. Когда вы вдоволь наиграетесь и решите удалиться на покой в роскоши, — добавил он. Да, несомненно. И это искушение затронет не только Дразенко, но и самого Лизандро. Видеть брата на посту Первого Магистра, пока сам Лизандро правит как Председатель Банка Рогаре… — Пусть это время настанет еще очень нескоро, — ответила Джоанна с забавным блеском в глазах, после чего откинулась в кресле, пристально изучая мальчика — или, вернее, юношу. Лизандро понял её взгляд, улыбка исчезла с его лица. — Должен поздравить вас, леди Сванн, — начал он, обратившись к ней по титулу, а не по должности, что подчеркивало характер встречи. — Поздравляю с тем, что вы вновь сравнялись с моей семьей в доле акций моего банка. Лизандро старался сохранять бесстрастное лицо, но по его глазам она видела: он был совсем не рад. Впрочем, неудивительно. Согласно уговору с Эйгоном перед восстанием, она владела тридцатью процентами Банка Рогаре, хоть и уступила все места Хранителей Ключей, кроме одного. Рогаре же сохраняли свои пятьдесят процентов нетронутыми — их, несомненно, тешило, что они снова владеют контрольным пакетом в собственном банке. Однако теперь, когда Эйгон вернул эти акции ей — пусть и с определенными условиями, как он метко выразился, — она снова обладала равной долей с Рогаре. Разумеется, Лизандро был от этого в ярости. — А я, в свою очередь, должна поблагодарить вас за то, что вы убедили нашего друга не забирать всё золото до последнего медяка, — заметил Джоанна с легкой улыбкой. Эйгон вывел из Банка Рогаре три миллиона, и, по донесениям её шпионов, он намеревался забрать все семь миллионов золотых, если бы Лизандро не убедил его оставить значительную часть в хранилищах. Лицо юноши осталось непроницаемым, но она видела, что задела его за живое. Несомненно, он полагал, что его дела — тайна за семью печатями. Одно из преимуществ того, чтобы быть столь важной фигурой в Банке Рогаре и одновременно Первым Магистром, заключалось в том, что внутри банка от неё ничего нельзя было скрыть. Даже среди тех, кого Лизандро считал преданными лично ему. Если она хотела что-то узнать… она узнавала. — Хмм. Да. Разумеется, вы в курсе, — прокомментировал Лизандро, и она заметила, как он слегка расслабился. — Я так понимаю, больше никто не знает? — спросил он буднично, но он был слишком молод, чтобы полностью скрыть нервозность. — Об огромном оттоке капитала? — иронично переспросила Джоанна. Если бы люди узнали, что Эйгон, её близкий союзник и друг Лисса, выводит деньги из банка… скажем так, это заставило бы многих занервничать. Особенно когда браавосийцы маячат на горизонте… — Нет, больше никто не знает. Пока что. Разумеется, на следующем собрании Хранителей Ключей им придется раскрыть падение резервов, но поскольку Хранители были либо её людьми, либо людьми Рогаре, они смогут сохранить это в тайне от остальных. — Хорошо. Я уже принял меры, чтобы всё осталось в секрете, — сказал Лизандро, и по его взгляду было ясно, что он ждет от неё того же. Она едва заметно кивнула. В конце концов, это было в их общих интересах. — О чем же вы договорились, чтобы предотвратить полный уход его капиталов? — спросила Джоанна. Любопытство её было искренним. Насколько ей было известно, переговоры шли за закрытыми дверями только между ними двумя. Лизандро вежливо улыбнулся: — Это был частный разговор, леди Сванн. Я не из тех, кто разглашает дела одного из важнейших клиентов Банка Рогаре. Джоанна вскинула бровь. — Вот как. В таком случае, чем я могу вам помочь? — просто спросила она. При этих словах улыбка Лизандро угасла. — И это всё? Никаких уговоров, никаких угроз, ничего? — О чем бы вы ни условились с Эйгоном, это не имеет значения. Его отказ от участия в управлении Банком Рогаре, случившийся еще до визита в ваше хранилище, также означает и его отход от дел, ключевых для Лисса, — отрезала Джоанна. Через Банк Рогаре они вкладывали огромные средства в Залив Свободы, конкурируя с Браавосом и скупая контрольные пакеты во многих сферах, включая оловянные, медные и железные рудники — по сути, делая там то же самое, что и в самом Лиссе. Банк Рогаре давал Лиссу влияние и власть как внутри города, так и в землях, которые вскоре станут плодородной почвой для коммерции. И то, что Эйгон перестал вмешиваться в дела банка, было ей только на руку. Даже при нынешних обстоятельствах. Ей не обязательно было знать — по крайней мере, прямо сейчас — о чем именно Лизандро говорил с Эйгоном, хотя это и вызывало интерес. В конце концов, Лизандро как Председатель Банка был несущественной фигурой в играх, которые вел Эйгон, и ничто из обсужденного или решенного ими не могло затронуть Лисс сколько-нибудь значимым образом. — И что бы вы ни предложили ему как Председатель Банка Рогаре, я всё равно со временем об этом узнаю — благодаря системе, которую вы сами так рьяно защищали, — добавила Джоанна, совершенно не скрывая методов, которыми она добудет ответы. Новая система аудита, придуманная теми двумя учеными Эйгона, которую Лизандро внедрял с тем же рвением, что и двойную бухгалтерию, делала сокрытие следов почти невозможным. И, конечно, если всё остальное не сработает, она узнает правду от своих шпионов внутри организации. К тому же, она была уверена, что Эйгон оставил часть своего золота и золота своих людей в банке лишь для того, чтобы те самые ученые могли закупать товары, необходимые его народу, через то консульство, которое он обустраивал рядом с Коммуной. Несущественно. — Вам стоило бы заинтересоваться предметом нашего обсуждения, леди Сванн, ибо оно велось не в моем качестве Председателя, — произнес Лизандро, склонив голову набок с хищной улыбкой. — Его влияние на Лисс вскоре пустит корни гораздо глубже, чем вы думаете. Она прищурилась, а затем пристально уставилась на него; он выдержал этот взгляд без труда. Хмм. Мальчик прошел долгий путь с тех пор, как, дрожа от страха, подписывал передачу огромной части семейных активов несколько лет назад в обмен на спасение жизней — своей собственной, своих братьев, сестер и матери… — И в чем же будет заключаться это «участие»? — спросила она, и он вежливо улыбнулся ей. — Я был бы готов поделиться этой информацией в обмен на сведения о том, почему он отдал свои акции вам, — сказал Лизандро. Это было довольно грубо и прямолинейно. Она понимающе улыбнулась юноше и его… выходкам. Он мог быть сколь угодно умен, но был на годы моложе того возраста, когда в такие игры можно играть на равных. Она наклонилась вперед и взяла перо. — Не интересно. Вы свободны, лорд Рогаре, — произнесла Джоанна, прежде чем отвернуться от него и снова приняться за работу. В конце концов, дел у неё было невпроворот. У неё не было времени на это. Учитывая, что Браавос превращался в куда более серьезную угрозу, Мир становился более серьезной головной болью, чем ожидалось… а еще была более насущная опасность в Волантисе, который, как предположил Эйгон, захватывали фанатики… Она начала писать, и, закончив предложение, подняла глаза от пергамента на Лизандро, который выглядел слегка обескураженным. — Вы всё еще здесь? От этого замечания он слегка покраснел; она иронично выгнула бровь, и мальчик поморщился, прежде чем заговорить. — Вы ведь действительно хотите знать то, что знаю я. — Я узнаю об этом достаточно скоро, — сухо заметила Джоанна, возвращаясь к письму. И она узнает. Если это… участие было достаточно значимым, она прознает о нем так или иначе. Ей нужно лишь набраться терпения. — Если вы не уйдете в ближайшие несколько мгновений, не думайте, что я не прикажу вывести вас под конвоем, лорд Рогаре. — Хорошо. Я скажу вам, — произнес Лизандро с раздражением в голосе. Джоанна подняла на него взгляд; стоило ей только посмотреть, как он продолжил: — Он хочет связать знать Лисса со своими людьми. — О? — протянула Джоанна, не особо скрывая удивление. — Зачем? При этих словах Лизандро слегка усмехнулся. — Он планирует наделить титулами многих своих людей и хочет «достойных невест» для них самих или их сыновей. Джоанна на мгновение замерла, обдумывая услышанное. — Награда, — пробормотала она, встретившись с ним взглядом. — И, полагаю, вы будете этому способствовать? У Рогаре всё еще сохранялись связи со знатью. Даже с той присмиревшей знатью, что уцелела после чисток и изгнаний. — В обмен на то, что он не выведет весь свой капитал, — добавила она. — Я согласился на это, да, — прокомментировал Лизандро, и она слегка сузила глаза, заметив, как он это произнес. Несомненно, он что-то недоговаривал. Лизандро продолжил: — Разумеется, это не произойдет прямо сейчас. Не с такими людьми, какие они есть сейчас. Она встречала некоторых людей Эйгона. Они были немногим лучше обычных наемников, и в их жилах не было ни капли благородной крови. Единственным спасением было то, что большинство из них обладали внешностью Старой Валирии. Этого было недостаточно. Нет, самым притягательным для любой благородной семьи была близость этих людей к Эйгону. И это стало бы еще большим искушением для опальной знати, которая увидела бы в этом шанс на спасение. — Понимаю, — сказала Джоанна, и в её глазах появился жесткий блеск. — Вы согласились содействовать делу, которое потенциально может угрожать стабильности Лисса, без одобрения любого из членов Совета? Юноша на мгновение напрягся, но затем расслабился и встретил её взгляд. — Этот вопрос не касается ни Совета Лисса, ни Первого Магистра. Браки сами по себе не являются угрозой для Лисса и никогда не должны становиться чем-то большим, чем просто браками, Первый Магистр. И кроме того, учитывая, что Лисс находится в союзе с Эламерисом, неужели Первый Магистр опасается, что наш союзник когда-либо станет угрозой для будущего Лисса? Какое-то время они пристально смотрели друг на друга, пока она не расплылась в понимающей улыбке. — Очень хорошо, — произнесла она. В конце концов, это была правда. Браки не должны быть угрозой. Напротив, это помогло бы укрепить союз даже сильнее, чем договоры между Эйгоном и Лиссом. Теперь у будущей знати Эламериса будут родственные связи в Лиссе, что даст дополнительный повод побудить Эйгона выступить на его защиту. Тем не менее, это также означало, что действовать против этих семей сверх определенной меры станет… затруднительно. И Лизандро это прекрасно понимал. Он наверняка использует этот аргумент, чтобы убедить семьи согласиться на союзы, и заодно втереться к ним в доверие — особенно к тем опальным домам, которые считали Рогаре предателями. Впрочем, она не думала, что он действительно поможет им возвыситься. Лизандро был новичком в этой игре, это верно, но он не был лишен ума. Даже неопытный юнец знает, что наделять врагов властью — безумие. — А ваша семья? Они включены в это соглашение? — спросила Джоанна. Реакция, последовавшая за этим, заставила Джоанну вскинуть брови. Похоже, Эйгон надавил и здесь… и, судя по всему, этот брак Лизандро был совсем не по душе. Неужели он продал своих сестер кому-то, кто едва ли лучше простолюдина? — Лисара выйдет замуж за Алтона Селтигара, единственного сына Эйтана Селтигара. — Одного из командующих, — задумчиво произнесла Джоанна. Второй сын дома Селтигаров, этот человек высоко поднялся в рядах людей Эйгона. Это было ожидаемо, учитывая его благородное происхождение, но, похоже, у него были и собственные заслуги. — Это неплохая партия, — заметила Джоанна, глядя на юношу, и увидела, как он подавил гримасу. — Возможно, даже завидная. — Она приемлемая, — ответил Лизандро без капли эмоций в голосе. Лисара была младшей из детей Лориссы Рогаре и, насколько Джоанна могла судить, самой любимой в семье. — Ваша мать согласилась на этот союз? — не удержалась от вопроса Джоанна. Хотя Лизандро фактически стал главой семьи, он был еще молод. Даже на её родине было принято, чтобы регенты оставались при делах до шестнадцати именин. — Да. Это достойная партия. Алтон Селтигар унаследует новый титул и земли своего отца. «Сомневаюсь, что она была в восторге», — размышляла Джоанна, внимательно наблюдая за юношей. Да, Селтигары были знатным родом, даже валирийским, но всё же это был не тот брак, который сулил девушке привычную роскошь. Эламерис мог быть так же приятен, как Лисс, в плане климата, но это было место в никуда. Это была колония. А колонии — вряд ли подходящее место для леди, рожденных в огромном богатстве и великих городах. «Да… Эйгон наверняка заставил Лизандро принять это условие…» — подумала она про себя. — Это было всё, что вы обсуждали с Эйгоном, чтобы он оставил часть золота в нашем банке? — спросила Джоанна. Вопрос о подходящих партиях для его людей и их сыновей был тем, что, честно говоря, её не особо удивило. Во всяком случае, не так сильно. Как в вопросе заселения его драгоценного Эламериса, так и в использовании нетрадиционных методов для продвижения своих интересов. На сей раз его цель была проста и понятна: наградить своих людей и тем самым укрепить их верность, отдав им в жены благородных дам. Впрочем, она бы не удивилась, если бы эта идея исходила напрямую от Лизандро. Это был отличный способ начать создавать собственную коалицию, подобно тому, как когда-то поступила она сама. — Были и другие… просьбы, разумеется, — заметил Лизандро с выражением лица, которое она поняла без слов. Она на мгновение замолчала, обдумывая всё это. Ей всё равно пришлось бы рассказать ему об угрозе со стороны Браавоса… — Жизни, — произнесла Джоанна после долгого молчания. — Поселенцы для Эламериса. Было и кое-что еще, но именно это интересовало Эйгона больше всего. Он хотел пятьдесят тысяч поселенцев — на их выбор — в течение следующих пятнадцати лет, с дополнительным условием продлить соглашение еще на пятнадцать лет с тем же количеством людей через четверть века. Также в договоре был пункт, позволяющий его людям из этого… консульства вербовать бедные семьи, но не более пятисот человек в год. Здесь ей пришлось проявить твердость. Он-то запрашивал две тысячи. Целый квартал домов, когда-то принадлежавших весьма состоятельным семьям, был выкуплен Эйгоном за те недели, что он провел в Лиссе. Это место находилось неподалеку от Коммуны и в ближайшие годы должно было превратиться в то самое Консульство. Строительные работы уже начались. Там разместятся само консульство и представители Эламериса, включая своего рода посла. Именно через этого посла будут вестись все дела с Эламерисом… в том числе и отбор поселенцев. Разумеется, как леди Сванн она не имела полномочий соглашаться на подобное, поэтому условия были слегка изменены, чтобы всё выглядело как торговая сделка, которую она могла подписать в качестве Первого Магистра — представителя правительства Лисса. Фарфоровые изделия, которые люди Эйгона продавали в Лиссе, теперь будут поставляться по сниженной цене, в то время как Эйгон продаст им тысячу доспехов из эламерийской стали в течение десяти лет. Даже сейчас она сомневалась, что эта сталь на самом деле не является валирийской. Стоимость каждого комплекта составляла две тысячи золотых, при этом заказы из Лисса будут в приоритете перед всеми остальными. Учитывая, что Эйгон установил розничную цену в девяносто тысяч золотых за доспех из эламерийской стали, она не думала, что спрос будет слишком высок, будь то аналог валирийской стали или нет… — Сколько? — спросил Лизандро, нахмурившись. — Немного. Тебе не о чем беспокоиться, — ответила Джоанна. Лизандро скорчил гримасу, но отступил. Он понимал: ему и так повезло, что она делится информацией. Конечно, если ему будет по-настоящему интересно, он сможет узнать подробности от матери через несколько недель, когда состоится следующее заседание Коммуны. Её ближайшие союзники, разумеется, были в курсе, но остальным членам Совета она разъяснит суть сделки именно на той сессии. — Неудивительно, полагаю, — наконец произнес он. — Хотя я поражен, что он отдал свои акции в банке всего лишь за это, когда на Велосе и так полно колонистов. — Он встретился с ней взглядом. Умный мальчик. Да, это было не единственное, чего Эйгон хотел в обмен на акции, но самое значимое. Честно говоря, после того, что он рассказал ей — через неделю после подписания соглашения — она подозревала, что он подарил бы ей эти акции и просто так, если бы она поначалу отказалась, лишь бы добиться своего от браавосийцев… Лизандро продолжил: — Я видел контракты, которые он подписал с несколькими торговыми компаниями. Количество продовольствия, которое он закупает через них… На Острове Кедров сейчас находились десятки тысяч людей, добрая часть которых — на Велосе. Сорок тысяч человек, ранее живших на островах Лисса, теперь перебрались туда; их переправили в Велос на миррийских коггах после того, как последний человек покинул Спорные земли чуть меньше года назад. И по слухам, руины Велоса стремительно превращались в настоящий город, особенно благодаря наплыву рабочих со всего Залива Свободы. Через десять лет он ничем не будет отличаться от любого другого полиса. — Нет, у него нет реальной нужды в новых поселенцах из Лисса, — сказала Джоанна, откидываясь в кресле и подогревая его интерес. — Если бы потребовалось, он бы передал свою долю в Банке, не прося ничего взамен. Это сбило пятнадцатилетнего юношу с толку; он явно гадал, с чего бы Эйгону так поступать. Банк Рогаре стремительно превращался в мощную силу, влияние которой выходило далеко за пределы Лисса. Их интересы уже глубоко проникли в экономику городов Залива Свободы, Тироша и, конечно же, Мира. Поскольку Лизандро был одержим идеей сделать Банк Рогаре величайшим в мире, влияние будет только расти. Выходить из такого предприятия сейчас… Это не имело смысла. — Он заключил сделку с Железным Банком. Эти слова заставили Лизандро напрячься. В его глазах начала закипать ярость. Она гадала, долго ли она продержится, когда он услышит остальное… — Какую сделку? — спросил он, едва сдерживая гнев. — Сделку по возврату того, что было потеряно его семьей. Того, что Эйгон ценил превыше всего. Она полагала, что это доставили ему во время пребывания в Лиссе. В порту стояли браавосийские торговые суда, и с одного из них, по словам её осведомителя, люди Эйгона забрали какой-то сундук. Ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что такого могло быть у браавосийцев, чего так жаждали вернуть Таргариены. Сама она этой истории не знала, но купеческие семьи, которым она доверяла и которые вели дела с Браавосом, были в курсе. И какая это была история! Элисса Фарман бежала в Браавос с драконьими яйцами и продала их там. Джейхейрис узнал об этом и пригрозил Браавосу драконьим пламенем, но в итоге отступил. Его угроза оказалась пустой. Или, что более вероятно, была нейтрализована ответной угрозой браавосийцев… Безликих. — Что может стоить так дорого? — недоверчиво спросил Лизандро, прежде чем нахмуриться. Ярость в его глазах угасла, и она поняла, что он снова начал соображать здраво. — Но почему он так поступил? Какое дело Браавосу до… — Глаза Лизандро расширились, и она улыбнулась, причем улыбка эта не была доброй. — Да… ты начинаешь понимать. — Они хотели, чтобы его не было в Банке Рогаре. — Лизандро стиснул зубы, но в его глазах промелькнула тень тревоги. — Они видят в нас угрозу. — Так и есть, — подтвердила Джоанна. Скорее всего, они не ожидали, что Банк Рогаре окажется способен чинить им столько препятствий, сколько он чинит сейчас в Мире. Рогаре предлагали выгодные займы измотанным знатным семьям, и хотя им не удалось занять доминирующее положение в Мире (по крайней мере, в вопросе долгового закабаления знати), они вынудили Железный Банк тратить гораздо больше ресурсов и усилий, чтобы вытеснить Банк Рогаре из города. А еще было противодействие лиссенийских представителей браавосийцам в вопросе отмены работорговли и рабского труда в Мире. Браавосийцы хотели установить переходный период в десять лет, в то время как она и её Совет настаивали на сроке менее двух лет с момента подписания соглашения. Она прекрасно понимала, почему браавосийцы тянут время… это позволяло экономить на производстве товаров в тех отраслях, в которые они вложились. Это раздражало, мягко говоря. Прежде всего потому, что позволяло миррийцам с растущей эффективностью стравливать их друг с другом, а также потому, что браавосийцы всё больше выглядели как люди, стремящиеся лишь к прибыли, а не к превращению Мира в свободный город. И теперь они решили пойти на эскалацию… Про себя она проклинала имя Эйгона за то, что он выставил Лисс на передовую этого беспорядка. Она с содроганием думала о том дне, когда начнутся переговоры о компенсационных выплатах и предоставлении равных прав бывшим рабам… Раздел миррийских активов выглядел всё менее привлекательным. — Даже без предупреждений Эйгона нам следовало предвидеть это, — продолжила Джоанна. Лизандро откинулся на спинку кресла, обеспокоенно нахмурившись. — Они ведь пойдут на дальнейшую эскалацию, не так ли? То, что они заставили его, Драконьего Властелина, разорвать связи с Банком Рогаре в обмен на то, чем они владели, сделает их только смелее. — Да. Подозреваю, Эйгон был своего рода защитой от их выпадов против Банка. Защитой, которой у нас больше нет, — констатировала Джоанна, прежде чем прямо посмотреть ему в глаза. — Я отправила корабль, чтобы вернуть представителей Банка Рогаре в Лисс. Это разозлило Лизандро. — Значит, мы просто раздвинем ноги, как шлюхи, уж простите, — выплюнул Лизандро, его лицо исказилось от гнева, — только потому, что так сделал Драконий Властелин? — Я проигнорирую этот комментарий лишь один раз — потому что ты еще молод, а я достаточно симпатизирую твоей матери, чтобы не оставлять её с четырьмя детьми вместо пяти, — жестко произнесла Джоанна, осадив его холодным взглядом. Юноша слегка побледнел от её угрозы, а затем стиснул зубы и отвел глаза. — Мои извинения. Мои слова были недостойны. Джоанна едва заметно кивнула. — Сами по себе браавосийцы меня не беспокоят. Меня беспокоят их связи с одной весьма проблемной компанией, к услугам которой мы не можем позволить им прибегнуть. — Безликие, — с неприязнью произнес Лизандро. Джоанна удивилась его осведомленности. О Безликих, конечно, слагали легенды, но Лизандро был еще совсем юн. Она гадала, откуда он мог о них узнать… — Да, они. В нынешнем положении Лисс соперничает с Браавосом в борьбе за звание самого могущественного и влиятельного Свободного Города. Пентос изолирован, Мир превратился в беднейший из городов, а Тирош — это нестабильный хаос. А Волантис быстро становился местом безумия в железных цепях рглорианцев. Оставались еще Норвос и Квохор. Но Норвос редко ввязывался в силовые игры, обычные для Свободных Городов, и Квохор придерживался схожей позиции. — Если мы будем давить слишком сильно и слишком быстро, то окажемся в положении, в котором никто из нас быть не хочет. Ибо тогда за нами наверняка придет смерть, от которой не убежать. — Пришло время немного отступить и пересмотреть стратегию. Лизандро это не понравилось. Она не была удивлена. Он был всего лишь молодым человеком, жаждущим проявить себя. Само по себе это качество хорошее, но оно идет рука об руку с гордыней, а гордыня опасна. Лизандро долго молчал, глядя прямо на неё, и на мгновение на его лице промелькнуло выражение, которое она не смогла расшифровать. — У вас что-то задумано, — констатировал Лизандро. Хорошо… он берет себя в руки и начинает соображать. — Именно так. Ясно, что браавосийцы смотрят на Мир едва ли не как на свою территорию… что ж, позволим им это, пока что. Мы уйдем из Мира и переключимся на другое место, где они расслабились. — Залив Свободы? — спросил Лизандро, нахмурившись. — Да. После того как Регентские Советы городов запретили дальнейшие инвестиции в их рудники и промышленность, браавосийцы поостыли к этому региону. Впрочем, до запрета они успели извлечь немалую выгоду. Семьи Хранителей Ключей прибрали к рукам активы в том регионе. Больше, чем Лисс. — И как же нам извлечь из этого выгоду, если запрет распространяется и на нас? — Заключив соглашение с Регентскими Советами, — ответила Джоанна с тенью улыбки. — В то время как часть рудников теперь полностью принадлежит браавосийцам, многие другие остаются в руках городов. Её улыбка стала шире. — У этих рудников, принадлежащих городам, пусть они менее привлекательны и менее продуктивны, есть одна особенность, которой города могут воспользоваться. Лизандро нахмурился, не совсем понимая, к чему она клонит. Она продолжила: — Люди. Горняки. Города могут нанимать своих людей для работы только на тех рудниках, которыми владеют сами. Сейчас на браавосийских шахтах платят столько же, сколько и на остальных, разницы почти нет. Но при инвестициях со стороны Банка Рогаре (в виде владения малой долей акций) и при нашем влиянии на друзей на Летних островах… Они могли предложить более высокие зарплаты, города — лучшие льготы и поощрения… список был бесконечен. — Мы можем сделать браавосийские рудники убыточными, — закончил Лизандро, и на его лице начала появляться улыбка, которая, впрочем, быстро угасла. — Браавосийцы ведь раскусят это, не так ли? — Не если действовать деликатно, — возразила она. — Мы не будем владеть значительной долей в этих шахтах, и всё будет выглядеть так, будто Регентские Советы сами додумались до этой стратегии. Лизандро обдумал это. — В этой стратегии не так много прямой выгоды… отдачи, — заметил он. — Она есть, если мы выступим в роли посредника в торговле. Летние острова бедны металлами, включая золото и серебро. И того, и другого у нас в избытке, и мы можем быстро пополнять запасы благодаря множеству судов, проходящих через наши порты. А с её намерением расширить торговлю текстилем и самоцветами с Летних островов в Вестеросе, их ликвидность будет только расти. — Почему они согласятся? У них теперь есть корабли, чтобы торговать самим, — указал Лизандро. — Потому что мы будем продавать им наш тонкий текстиль, наши вина и духи по сниженным ценам. И потому что мы предложим им местное отделение Банка Рогаре со всеми его услугами, — сказала Джоанна. Банк был чем-то большим, чем просто местом для займов или хранения монет. Это был институт, которому доверяли. Миллионы людей теперь были свободны от рабства, и их города отчаянно нуждались в авторитетном банке. С таким количеством людей, получающих доход, им нужно было надежное место для хранения сбережений, проведения транзакций и получения кредитов. И Банк Рогаре станет таким местом. Лизандро долго обдумывал её слова. — Это может сработать, но потребуется уйма усилий. — Тогда хорошо, что передо мной сидит Председатель Банка Рогаре, — с ироничной улыбкой произнесла Джоанна. Лизандро хмыкнул. — Не уверен, что оно того стоит, и не уверен, что они позволят нам быть этим посредником, но ладно… я в деле, — сказал Лизандро, но затем выражение его лица изменилось. — Вы пообещаете мне, что с Браавосом еще не всё покончено. — Неужели? — переспросила Джоанна, вскинув бровь. Лизандро не отвел взгляда. — Нельзя позволять браавосийцам безнаказанно вмешиваться в наши дела. Это будет только начало, — заметил Лизандро с необычной для него резкостью. Впрочем, он был прав. Это было только начало. Сейчас — Мир… а позже… почему бы не Тирош? С этим они тоже не могли смириться. Только не тогда, когда там сосредоточено производство красителей. И отступать было нельзя: некоторые существа, необходимые для создания красок, водились только на Тироше — например, моллюски, из которых добывали «королевский пурпур», служивший основой для множества уникальных цветов, ставших невероятно популярными на Летних островах. А еще был Линорос, который они уже начали возводить усилиями нескольких тысяч человек, отправленных туда для строительства укреплений из «жидкого камня». Она предвидела, что рано или поздно браавосийцы попытаются вмешаться в их план по превращению Спорных земель в Линорос. — Согласна. В свое время мы с ними разберемся, — наконец произнесла Джоанна, и взгляд её глаз, казалось, удовлетворил Лизандро. — Какие еще… просьбы были у Эйгона к вам? — спросила Джоанна, меняя тему. Лизандро удивился такой резкой перемене, после чего выглядел немного озадаченным. — Он выкупил у Банка Рогаре пару монетных дворов и разместил заказ на производство еще одного. Брови Джоанны поползли вверх, и Лизандро хмыкнул. — Да, у меня была такая же реакция, но, полагаю, в этом есть смысл. Учитывая размеры добычи. Да… скорее всего, у него скопилась гора монет самых разных чеканок. — Любопытно… он может в итоге перейти на общую монету с Лиссом, — пробормотала она про себя. Это не имело решающего значения, но было интересным ходом. — Да, я тоже об этом думал. И о возможности введения единой валюты во всем нашем союзе, — сказал Лизандро, и она заметила блеск в его глазах. Похоже, он задумал что-то, о чем она еще не знала. Она решила не расспрашивать. В конечном счете, это лишь утолило бы её мимолетное любопытство. — Было ли что-то еще? Лизандро покачал головой. — Только то, что он заключает множество крупных контрактов с торговыми компаниями на поставку самых разных вещей. — Лизандро слегка поморщился. — Если так пойдет и дальше, золото, которое он держит в моем банке, закончится довольно быстро. Несомненно, все эти контракты шли на нужды Эламериса и Велоса. Что было на руку Лиссу и его жителям. — Скорее всего, он скоро внесет новый депозит. Перевозить монету на такие расстояния из этого его Эламериса — задача не из легких. Было бы разумно иметь возможность оплачивать оптовые закупки через Банк Рогаре. Лизандро кивнул, хотя и не выглядел полностью убежденным. — В любом случае, это всё, — сказал Лизандро, поднимаясь. Он бросил на неё долгий прощальный взгляд. — Вы ведь будете держать меня в курсе будущих дел, касающихся моего банка, не так ли? — Его тон звучал скорее как утверждение, чем как вопрос. Она улыбнулась ему. — Разумеется, господин Председатель. Её ироничная улыбка заставила его лицо на мгновение дернуться, но тем не менее он сухо поклонился и вышел из кабинета. «Пройдет совсем немного времени, и он начнет бросать мне вызов на каждом шагу», — подумала она. Джоанна покачала головой и снова взялась за перо, охотно забыв о суете, отвлекшей её от дел. ***** Конец 114 года от З.Э. Эйгон проснулся от резкого толчка; сознание возвращалось по мере того, как корабль покачивался на волнах. Его руки, сжимавшие кинжал, на мгновение напряглись, но затем он расслабился и уронил голову на подушку, издав тяжелый вздох. Впрочем, расслабляться долго не пришлось. — А, наконец-то ты соизволил проснуться. Твое бормотание уже начало действовать на нервы. Сильнее обычного. — Язвительный тон дяди заставил Эйгона повернуть голову в его сторону. Дядя сидел в дальнем углу каюты за столом, стоявшим подле кровати. Он сгорбился над заметками Эйгона по статистике и теории вероятностей, закончив перед этим другой блок математических записей. Стоит признать, что эти две дисциплины были сильной стороной Эйгона в математике благодаря образованию и карьере в прошлой жизни. Он знал, что с дядей тяжело находиться рядом, но память услужливо стерла остроту того, насколько невыносимым он был на самом деле… Жаль, что он не мог отдать дяде вторую каюту поменьше, хотя бы для того, чтобы отгородиться от него — по крайней мере, ранним утром. Но там спали Ларисса и Мейгель. Он был бы не прочь видеть Мейгель в своей комнате, но девочка слишком любила бродить повсюду, а с его ночными кошмарами… Эйгон снова вздохнул, на этот раз беззвучно, и поднялся с постели. Рекс, старая девочка, тихо заскулила, лежа у кровати; Эйгон ласково потрепал её по голове, от чего та завиляла хвостом. — Когда закончишь смывать с себя вонь, подойди и объясни, что ты имел в виду под этой теоремой неопределенности, — заметил дядя. Бровь Эйгона дернулась; он покачал головой, снял тунику и направился к большой глубокой чаше, стоявшей на постаменте в другой части комнаты. Он взял полотенце, лежавшее рядом с благовонной чашей, смочил его и принялся очищать тело, методично промывая каждый изгиб и складку, не забыв и про то, что скрывало нижнее белье. Закончив, он взял деревянную палочку, служившую зубной щеткой, и с помощью мятной пасты почистил зубы. Задние зубы начинали ныть. Хотя он чистил их хотя бы пару раз в неделю, он не делал этого как следует со времен Коринта. Его зубы, несмотря на отсутствие должного ухода в течение многих лет, были от природы крепкими и почти не подверженными кариесу благодаря диете, но теперь, когда он становился старше, им требовалось больше внимания. «Надо будет когда-нибудь приучить народ к гигиене рта…» Вскоре первая часть утреннего ритуала была завершена, и он приступил к упражнениям: простые отжимания и приседания, перемежающиеся подходами выпадов. Прошло немало времени, прежде чем он закончил. Снова обтершись полотенцем, он надел свежую тунику и пояс с кинжалами, после чего наконец подошел к дяде, который всё это время игнорировал его присутствие, полностью погрузившись в бумаги. Еще до отплытия с Клешневого острова Эйгон передал Вейгону все свои записи по статистике и вероятности — от регрессионного анализа до принципов неопределенности. Его дядя, при всей своей прозорливости, совершенно не привык к этим принципам, которые носили преимущественно теоретический характер и лишь частично были подкреплены доказательствами — ведь Эйгон не был профессиональным математиком. Да, он использовал эти методы в своей работе, но экспертом не являлся. Было чрезвычайно трудно восстановить путь к конечному результату, базу техник и формул, поэтому многое из написанного им представляло собой лишь наблюдения с примерами и идеями. Нет, Эйгон не был математиком и прекрасно это понимал. Но чем он действительно обладал, так это предвидением и способностью направлять более светлые умы на верный путь. И он это делал. У него было несколько ученых, посвятивших себя конкретным разделам математики. Например, Джоллос Форен быстро становился экспертом во всём, что касалось геометрии; он набрал учеников, чтобы помочь разобраться с геометрическими задачами, которые сам не мог согласовать. Другие полностью посвятили себя арифметике и алгебре, третьи же были сосредоточены на создании и развитии математических зависимостей, таких как дифференцирование, интегрирование и прочее. — Объясни мне, — начал Вейгон, пододвигая пергамент к нему. — Эту концепцию распределения вероятностей и то, чем она отличается от вариативности. Эйгону не нужно было смотреть на лист, чтобы понять, о чем речь. На пергаменте было множество графиков и распределений с пояснениями и формулами, описывающими взаимосвязи и вероятность истинных значений неопределенных величин. Эйгон начал подробно излагать суть: как всё это взаимосвязано и почему существует различие между неопределенностью и вариативностью. Последняя представляла собой распределение частот множественных случаев данной величины, что существенно отличалось от неопределенности, которая была вероятностным определением, а не подтвержденным или производным значением, полученным из наблюдений. Он привел несколько примеров, в частности, из своей войны против работорговцев, и использовал погодные условия, чтобы углубить наблюдения в своих теориях. Дядя понимал большую часть, изредка задавая вопросы или оспаривая интерпретацию. Порой это заставляло Эйгона нырять глубоко в свои знания, чтобы найти аргумент в поддержку теорий — что, честно говоря, требовало от него скорее умения «соединять точки» в настоящем, чем полагаться на старые воспоминания, которые были скорее туманными, чем ясными. Прежде чем они успели опомниться, наступил полдень — пора обедать. Оба забыли про утреннюю трапезу. И пока они ели принесенную им похлебку с хлебом и вином, дискуссия о неопределенности продолжалась, плавно перетекая в другие темы теории вероятностей. Именно такие моменты напоминали Эйгону, почему он дорожил обществом дяди и не вышвыривал его, несмотря на его язвительный нрав. А еще это напоминало ему о том, как бездарно пропадает потенциал Цитадели. Мейстеры, конечно, не были невеждами в математике. Напротив, они были крупнейшими коллекционерами математических трудов со всего мира и, вероятно, самыми компетентными математиками в Известном Мире. Они знали алгебру, используя эквиваленты на Общем языке и нумерологию для расчета движения звезд (которые они путали с планетами) и в геометрии. Они умели пользоваться квадратичной интерполяцией, были знакомы с дифференцированием и даже неевклидовой геометрией. Мейстеры в математике были действительно компетентны. Проблема заключалась в том, что на этом всё и заканчивалось. «Компетентны». Они учили то, что известно, и только то, что известно, никогда не надстраивая ничего над фундаментом знаний. Даже те мейстеры, что не специализировались на множестве дисциплин, сосредоточившись лишь на нескольких, делали ничтожно мало для расширения корпуса знаний Цитадели. Они знали лишь то, что знали другие, и на этом их познания заканчивались. Если быть до конца честным, Эйгон понимал: есть лишь одна вещь, способная совершить переворот в Цитадели и по-настоящему положить начало золотому веку — научный метод. Культура, поощряющая наблюдение и сомнение, тестирование и анализ, выведение заключений, которые другие вольны проверять и оспаривать. Это, а также, разумеется, открытие доступа к исследованиям и знаниям для широкой аудитории. Это было единственное, чего им действительно недоставало, и к его огромной выгоде, нынешняя культура Цитадели не позволит им совершить качественный скачок и обойти Эламерис в ближайшие десятилетия и столетия… Закончив трапезу, Эйгон оставил Вейгона за работой и покинул каюту. Он прошел вдоль борта и поднялся на палубу. Они вот-вот должны были миновать проливы вокруг разрушенной Валирии и через две недели прибыть к Велосу. Половина его людей уже находилась там: переселение началось еще во время его кампании в Спорных землях. Делами колонии заправляли сир Маэро и Келлер, курировавшие развитие поселения при поддержке Утрика и нескольких тысяч добровольцев из числа Безупречных. Огромный приток людей — почти сто тысяч человек в самом Велосе и его окрестностях — потребовал усиления присутствия его людей, в том числе для управления логистикой продовольствия. Это было серьезным испытанием: поставки пшеницы, ячменя и прочего шли почти ежедневно со всего Залива Свободы, с Летних островов и из Дорна. Им придется сохранять постоянное присутствие в Велосе еще долгое время, особенно учитывая роль, которую Бэррос прочил городу в составе Эламериса. Эйгон подумывал о том, чтобы оставить значительную часть Острова Кедров под своим контролем даже после того, как большинство беженцев из Спорных земель и других мест будут переправлены в Эламерис. Он даже не был уверен, сколько именно людей сейчас на острове, поскольку члены Регентского совета отправляли людей и на другую сторону Острова Кедров, туда, где обосновались изгнанные дворяне, чтобы сделать землю плодородной — и процесс этот понемногу шел. К счастью, почва благосклонно приняла обычные культуры. Благодаря советам коринфских фермеров (некоторые из которых прибыли в составе группы добровольцев, а другие были воинами, по натуре остававшимися пахарями), создание ферм продвигалось успешно, особенно в долинах на северо-востоке острова, где, вероятно, располагались угодья еще до Рока. Отчасти это было продиктовано угрозой со стороны дотракийцев; решение казалось верным, так как в его отсутствие люди докладывали об участившихся появлениях дотракийских кхаласаров в лхазарянских степях. «А еще есть Новый Гис…» — настороженно подумал Эйгон, выходя из разума Мисарагорна и вглядываясь в морскую гладь. Сир Маэро подтвердил правдивость донесений Регентского совета Астапора: в районе руин Старого Гиса было замечено небольшое войско. Войско, маршировавшее в ногу, — верный признак армии Нового Гиса. Похоже, это был какой-то экспедиционный корпус. Возможно, они намеревались восстановить порт Старого Гиса, чтобы подготовить плацдарм для будущего вторжения… «Почему люди так глупы?..» — невольно задался он вопросом. Они знали, что провоцировать его — плохая затея, и всё же они здесь, фактически бряцают оружием, не скрывая своих намерений. В данный момент они не действовали открыто, насколько было известно — их корабли ходили в Залив Свободы и обратно без пиратства. Но сама провокация — высадка на берегах Залива Свободы, притом что они остались единственным рабовладельческим городом в регионе и питали к вольным городам слепую ненависть… Выглядело это, мягко говоря, скверно, и неужели гискарцы этого не понимают? Почему бы им не подождать, не проявить терпение и не начать действовать, когда его самого не будет рядом? Ведь они знают, что Эйгон способен нанести им сокрушительный удар или нечто худшее — особенно после того, как воочию увидели, на что он способен, когда он сжег поместье человека, подославшего к нему убийц. Даже если до его ухода пройдут годы? За последние несколько лун члены Регентского совета собирались неоднократно, и, судя по словам Утрика и Келлера, они собирались просить его поддержки, чтобы покончить с Новым Гисом. Перспектива, от которой Эйгон был не в восторге… Он коротко переговорил с капитаном и его первым помощником, которые доложили о сообщениях, переданных по флоту сигналами (в основном это были подтверждения, что всё в порядке). Затем, стоя на баке, он снова потянулся к Мисарагорну и взглянул на мир его глазами. Его дракон кружил над северной частью Моря Вздохов, медленно направляясь к острову, где обитали тюлени. Эти животные быстро стали его любимым лакомством. Если подумать… Мисарагорну явно полюбились звери с толстым слоем подкожного жира. Эйгон был рад, что распорядился прислать из Эламериса несколько десятков кораблестроителей и ту самую баржу, на которой перевозили Лиазмаринью. Возможно, придется строить новую баржу, если дракон окажется слишком велик для прежней, что было весьма вероятно. Он определенно не пролез бы под навес, который укрывал драконов от дождя и позволял им впадать в спячку в относительном комфорте. У Велоса была естественная гавань, порт в которой постепенно восстанавливали. Изначально он предназначался для коринфских каррак, которые вскоре должны были возобновить торговлю, и располагал небольшими верфями. Теперь же его планировали расширить, чтобы там могли строить и чинить коринфские и эламерийские корабли. По крайней мере, в весьма ограниченном объеме. Эйгон перестал смотреть глазами Мисарагорна и спустился во внутренние помещения корабля, направляясь ко второй каюте, которая обычно предназначалась для капитана, если бы не лишние пассажиры. — Эгг! — раздался детский голосок, когда Эйгон вошел в каюту. Двухлетняя малышка играла с деревянными кубиками, которые он сам вырезал для неё. Ларисса поднялась и поклонилась ему. — Мой принц, — проговорила женщина. Эйгон ответил ей слабой улыбкой. Она быстро привязалась к девочке, и Эйгон был ей за это благодарен. Хотя он и передумал брать женщин из Королевской Гавани, решив, что Селейса и её преемницы нужнее ему на службе, он не доверял им заботу о Мейгель. Даже несмотря на то, что они вняли его предупреждению и «забыли», что Мейгель когда-либо рождалась в борделе. Малышка подковыляла к нему, протягивая ручки. Эйгон подхватил её на руки, и она тут же принялась играть с его бородой. Борода ей ужасно нравилась — не проходило и дня, чтобы она не потянула за неё. Он позволял ей это. Эйгон перевел взгляд на Лариссу. — Как она вела себя сегодня? — Активно, мой принц, — с ироничной улыбкой ответила Ларисса. — Она на ногах с рассвета и, кажется, до сих пор ни капли не устала. — Хмм, — отозвался Эйгон, глядя на девочку, которая что-то лепетала, то и дело вставляя слово «Эгг». Он всё еще не был уверен, какие отношения свяжут его с этим ребенком. Удочерит ли он её официально или нет? Главным образом сомнения вызывало то, что он передумал и всё же решил забрать женщин из Королевской Гавани — теперь риск того, что тайна происхождения Мейгель всплывет, значительно возрастал. И это повлекло бы за собой последствия. Последствия, которых ему в основном удалось избежать в случае с Брианнеи, но даже тогда по миру бродили слухи, что она не была законнорожденной дочерью от его союза с Гейль. Возможно, стоит обсудить это с самой Гейль… у неё всегда было лучше развито чутье на подобные вещи… Он улыбнулся малышке: та зашлась в восторженном смехе, когда он пощекотал ей ребрышки, и начала извиваться у него на руках. Улыбка не сходила с его лица, хотя мысли оставались тяжелыми. Брат умирал, кризис престолонаследия оказался куда серьезнее, чем он предполагал; ему нужны были глаза и уши в Королевской Гавани, а для этого была необходима Селейса. А значит, придется забрать её женщин, даже если риск раскрытия Мейгель как дочери шлюхи станет существенно выше. Он убедил Селейсу остаться в столице дольше, чем она планировала, и до своего отъезда несколько раз виделся с этой Мисарией. Она ему не нравилась. В ней чувствовалась фальшь, которая заставляла его ей не доверять. Возможно, его восприятие было искажено из-за того, что доверие между ним и Селейсой было подорвано, но Селейсе он всё же верил — хоть и в определенных границах. Мисарии же он не доверял вовсе, и именно поэтому велел Селейсе не сообщать той о свече из обсидиана. Вместо этого он выбрал другую женщину, Марью, которую знал столько же, сколько саму Селейсу. Эйгон убедил Марью остаться в Королевской Гавани и стать его информатором в обмен на поместье в Лиссе для её дочери и её жениха, сына пекаря. С тем количеством обсидиановых свечей, что у него было, он мог позволить себе рискнуть с Марьей. Он изменил и кое-что еще: распорядился, чтобы мастер-писец Пейтен — человек, присматривавший за его счетами в Железном Банке и имевший право снимать определенную сумму каждый квартал, — прибыл на Клешневый остров и отчитался перед ним о состоянии дел. Хотя Марье он доверял больше, чем Мисарии, он всё же сомневался, сможет ли она докладывать так же глубоко и подробно, как Селейса. Именно поэтому он намеревался отправить нескольких своих людей в столицу, чтобы они там закрепились. Селейса пыталась заверить его, что Мисария надежна, но Эйгон не мог переступить через инстинкт: Мисария была скорее оппортунисткой, в то время как у Селейсы имелось подобие кодекса чести. А учитывая, что её долго считали преемницей Селейсы… избавление от неё было верным способом навлечь на себя предательство. У него было искушение бросить всё это, обрубить концы, тем более что он использовал Бартимоса как еще один канал информации. Но он знал Бартимоса — использовать друга в качестве осведомителя было бы неуважительно и неправильно, учитывая, что Эйгон имел на него рычаг влияния, пока дочь лорда находилась у него в руках. Нет… он не мог так поступить со старым другом. Пока что он отложит этот вопрос и даст ему устояться… Эйгон провел с девочкой несколько часов, играя в кубики и читая ей книжку со сказками, которую сам для неё написал. По этой книге Ларисса учила её грамоте. Вскоре настало время ужина. Эйгон ел вместе со своими людьми; Мейгель сидела рядом с ним на стопке парусины, которая заменяла ей высокий стул. Для матросов и воинов было привычным видеть его за общим столом, хотя к присутствию Мейгель они привыкли лишь недавно. Некоторых забавляли её проделки — она была очень подвижным ребенком, любила лепетать, и некоторые мужчины охотно ей отвечали. Это был неплохой способ разрядить обстановку в череде унылых и однообразных дней. Вскоре он отвел её обратно в каюту и оставил под присмотром Лариссы, после чего вернулся к себе, чтобы продолжить работу, прерванную вчера. Его дядя находился в той же позе, что и утром, хотя теперь он просматривал одну из книг из шкафа — очевидно, закончив выстраивать собственные гипотезы на основе записей Эйгона. Эйгон промолчал, подходя к столу: он знал, что Вейгон терпеть не мог пустую болтовню. Он сел на свое место и разложил кипу пергаментов, испещренных цифрами. Военная добыча была колоссальной. В общей сложности она составила сто восемьдесят миллионов золотых и около двухсот шестидесяти пяти миллионов серебряных монет. Количество денег, которым они теперь обладали, было просто неприличным. И это становилось проблемой. Когда они покидали Коринф, их армия насчитывала двенадцать тысяч человек, флот — три тысячи, и еще четыре тысячи сторонников. Чуть более двух тысяч человек погибли в кампании, но у них остались иждивенцы, по крайней мере у большинства, а значит, их долю должны были унаследовать семьи или вдовы. И хотя сторонники не сражались, они сыграли критическую роль в кампании: ремонтировали оружие, занимались снабжением и логистикой. Их вклад считался равным вкладу армии. При разделе их сорокапроцентной доли добычи выходило в среднем около четырех тысяч двухсот сорока золотых и шести тысяч двухсот пятидесяти серебряных монет на человека. Это был невероятный скачок личного благосостояния, если учесть, что в среднем небогатый лорд в Вестеросе зарабатывал со своих земель от одной до десяти тысяч золотых в год. А средний житель Коринфа или Эламериса (исключая гвардейцев, торговцев и армию) к концу их пребывания там зарабатывал от пяти до десяти золотых в год — и это не считая льгот и довольствия, вроде пайка, за который не нужно было платить. В среднем он платил своим людям больше, чем большинство вестеросцев видели за всю жизнь. И хотя это не было главной причиной, почему они пошли за ним, это было обещание, которое он дал и сдержал. Впрочем, стоило признать: если бы не благодарность освобожденных рабов, которые поначалу зарабатывали заметно меньше среднего уроженца Драконьего Камня; если бы не обилие самоцветов на Летних островах и не плата драгоценными камнями и мехами, которую местные жители в окрестностях Коринфа отдавали в обмен на продовольствие — разрыв между расходами и доходами был бы куда более суровым. Ему бы не удалось накопить несколько миллионов в монете к тому моменту, когда основная масса людей отправилась в Эламерис, население которого за короткий срок выросло до внушительных размеров. К настоящему времени в Эламерисе насчитывалось около девяноста тысяч человек (по крайней мере, столько их станет к прибытию четвертой волны переселенцев), причем почти восемьдесят тысяч из них были трудоспособного возраста. Большинство из них в течение нескольких лет работали в счет отложенных платежей, общая сумма которых превышала полтора миллиона золотых монет — и эта цифра росла с каждым днем по мере прибытия новых людей. И всё же, несмотря на такие траты, в среднем обычному жителю Эламериса причиталось не более тридцати-сорока золотых, если он был из Коринта и, следовательно, годами трудился за повышенное жалованье. Те же, кто прибыл первым рейсом после окончания войны, могли рассчитывать максимум на десять золотых, и эта сумма уменьшалась для каждого последующего поселенца. А затем придут люди — и те немногие женщины, что прошли с ним войну… они вернутся с тысячами золотых монет и в полтора раза большим количеством серебра. Фактически это создавало совершенно новый класс людей, ведь по нынешним меркам это было богатство, передающееся из поколения в поколение. Само по себе это было проблемой, но самой важной задачей, которую ему предстояло решить, был колоссальный приток золота в экономику. Если он начнет выплачивать это золото сразу по возвращении, он обрушит зарождающуюся экономику и существенно обесценит металл из-за резко возросшей покупательной способности населения. Это было недопустимо. Именно поэтому ему нужно было доработать планы по ограничению денежной массы в обращении. Кое-что было довольно простым. Ему придется зафиксировать цены на определенные товары и группы товаров на длительный срок, чтобы позволить экономике нормализоваться. Речь шла о критически важных позициях, таких как продовольствие. Фермерам, включая солдат, оставшихся в душе пахарями, будет предоставлена возможность увеличить свои наделы вдвое, платя по одному золотому за каждые два акра. Также им дадут шанс закрепить землю за вторыми и третьими сыновьями, которые смогут выкупать участки по сниженной ставке. Разумеется, будет установлен лимит на покупку. Неиспользуемая земля — это убыток, а Эйгон не терпел расточительности. Он будет поощрять фермерские семьи «плодиться и размножаться», зная, что они могут обеспечить будущее младших сыновей, внося депозит, дающий право как минимум на двести пятьдесят акров земли. Также он введет систему пенсионного обеспечения, которая позволит людям уходить на покой по достижении определенного возраста, не трудясь до конца своих дней. Что касается горожан, тут придется проявить изобретательность. Промышленность Коринфа долгое время работала на одну цель… приносить деньги Эйгону. Купцы были лишь посредниками, продававшими товары по всему Известному Миру за определенный процент, но в конечном итоге Коринт обогащал лично Эйгона. Ему больше не нужно было, чтобы экономика работала на него, и не нужно было, чтобы она оставалась закрытой системой. Он заработал достаточно на военной добыче — немыслимые тридцать шесть миллионов золотых и более пятидесяти миллионов серебряных монет. Этих денег должно было хватить его семье на многие, многие поколения вперед. К тому же земли Эламериса принадлежали ему и его роду, и это он жаловал их своему народу — либо продавая, либо даря. Так что нет… ему больше не требовалось, чтобы производства принадлежали ему. Он мог их продать. Продать всё своему народу, позволить им формировать гильдии и ассоциации, а единственные деньги, которые он будет с них брать — это низкий налог. Это должно помочь изъять излишки золота из обращения, по крайней мере, на первых порах. Эйгон не сомневался, что со временем Эламерис на душу населения станет богаче Вестероса и Эссоса, но это придет со временем, когда они полностью откроются для мировой торговли. «Тише едешь — дальше будешь» — таков был девиз. Лучше позволить местной экономике процветать, сдерживая инфляцию и избегая рецессии. Так он пришел к последнему пункту. Необходимость создания Центрального банка. Банка Эламериса. Он всегда планировал основать его по возвращении, независимо от обстоятельств с Банком Рогаре. Но если изначально он задумывал его как простое хранилище, где люди могли бы оставить монету, то теперь он мыслил масштабнее. После того как Бэррос убедил его, что пора начинать всерьез торговать (пусть и в ограниченных масштабах), он начал больше раздумывать о функциях Банка Эламериса. Он рассматривал несколько идей, но приоритетными были выпуск государственных облигаций и внедрение концепции процентов для широкой публики — включая выплаты по сберегательным счетам. Прежде всего это касалось участников кампании — тех мужчин и женщин, чей избыток наличности мог дестабилизировать рынок. Внедрение этих инструментов сделает хранение денег в банке привлекательным: люди будут знать, что их капитал растет сам по себе, пока просто лежит в хранилище. Было и еще несколько способов «связать» лишние деньги: например, убедить солдат инвестировать в строительство поместий на своих землях с использованием сплавленного камня. Эйгон был близок к тому, чтобы разгадать его секрет, оставалось лишь представить это так, чтобы объяснение звучало логично для любого здравомыслящего человека. Объяснять теорию инфляции и девальвации — не лучший способ добиться лояльности, поэтому придется действовать обходными путями, чтобы люди сами захотели поддержать его меры. И, наконец, вопрос чеканки единой монеты. Астапорские марки отличались от миринских так же сильно, как миринские — от элирийских, причем в миринских чистота золота была выше, чем в любой другой валюте, что была у него под рукой. Ему придется переплавить их все и создать единый стандарт. Именно поэтому он купил у Банка Рогаре два монетных двора — несомненно, втридорога — и намеревался в ближайшие луны в Астапоре или Велосе разработать лучшую систему. Он хотел сделать её похожей на вестеросскую — Драконы, Луны, Олени и так далее — систему весов и номиналов, хорошо известную в остальном мире… Он продолжал работать над финансовой и экономической моделью еще долго после того, как спустилась ночь. Над его столом парил магический огонек, освещая пергаменты. И именно в этот момент тишину прорезал резкий скрежет стула, заставивший Эйгона поднять глаза на источник звука — на своего дядю. Его дядя поднялся со своего места, не сводя глаз с Эйгона — а вернее, с парящего над столом пламени. Эйгону стало любопытно, что именно привлекло его внимание. Дядя уже достаточно насмотрелся на его проявления «магии». Спустя всего несколько дней после отплытия с Клешневого острова он стал свидетелем того, как Эйгон использовал обсидиановую свечу, чтобы поговорить с Гейль. Вид потрясенного Вейгона был приятным зрелищем, но еще краше было выражение его лица, когда Эйгон сотворил огонь прямо посреди ладони. А уж дискомфорт, написанный на лице дяди во время разговора с Гейль, и вовсе стал вишенкой на торте… Так или иначе, Вейгон два дня донимал его расспросами о магии: что он знает, как её использует, даже обсуждал его опыт пребывания в астральном мире. И хотя некоторые ответы разочаровали Вейгона — особенно рассуждения о природе двух существующих миров — он, кажется, остался удовлетворен, так как после этого перестал задавать вопросы. Эйгон полагал, что это молчание вызвано столкновением идеи магии с рациональностью дяди, хотя, честно говоря, до конца уверен не был. — Эти Песни Предков, — начал дядя, заставив Эйгона удивленно вскинуть брови и полностью повернуться к нему, заинтригованному тем, куда клонится разговор. — Насколько ты уверен, что они существуют? — Весьма уверен. Возможно, это не самое точное определение, но я вижу это в самой сути людей. Не у всех, конечно — похоже, некоторые родословные более отмечены даром, иначе у каждого в Вестеросе была бы Песнь Первых Людей, — объяснил Эйгон с вопросительной интонацией в конце. Дядя нахмурился, что-то обдумывая. — Возможно, дело не в родословных, а в чем-то ином, — произнес он после долгого молчания. Эйгон хмыкнул. Всё может быть. Он отнюдь не был экспертом. В его рассуждениях и наблюдениях была логика, но у него не было достаточно данных, чтобы выстроить законченную гипотезу. Пока что большая часть его теорий заключалась лишь в обновлении выводов по мере поступления новых наблюдений. Быть может, однажды он найдет крупицу информации, которая в пух и прах разнесет его нынешние догадки. Дядя продолжил: — Что ты видишь во мне? И как это соотносится с твоими братьями и их детьми? Эйгон долго и пристально смотрел на дядю. Его метки — Песнь Валирии, или, по крайней мере, Песнь Драконьих Владык — в нем присутствовали, разумеется. Однако они были больше похожи на те, что он видел у Визериса. Приглушенные. Он так и объяснил. — Значит, есть те, у кого есть эти… Песни… но они не так сконцентрированы, как у других. Почему? — спросил дядя, хотя казалось, что он спрашивает скорее самого себя. Эйгон тем не менее ответил: — Полагаю, это может быть делом случая. Дядя насмешливо фыркнул. Эйгон не обиделся — таков уж был характер Вейгона. — Случая? Это неприемлемый ответ. Это вносит элемент неопределенности в твои Песни, племянник. «Ах… так вот какая здесь связь». — Что же это может быть тогда? Ты ничем не отличаешься от любого из нас, дядя. Твоя кровь так же сильна, как моя. Так же сильна, как кровь Деймона… когда-то была. Почему твоя Песнь Предков слабее нашей? — задал встречный вопрос Эйгон. Честно говоря, этот вопрос и его самого занимал, но из-за последних событий он отошел на задний план. — Я не знаю. Ты должен знать, — отрезал дядя. Эйгон закатил глаза. Вейгон продолжил: — Я не вижу этих… Песен… или меток, или что там еще ты видишь, но должна быть причина, по которой одни кажутся сильнее, а другие — слабее. Ты уже говорил, что это почти наверняка не влияет на способность связываться с драконами, с чем я не могу не согласиться, но на что же это влияет тогда? — У тебя есть идея? — Эйгон скорее утвердил, чем спросил, внимательно изучая дядю. Тот поморщился, прежде чем кивнуть, и посмотрел на свой стол. — У меня есть теория. Та, что звучит логично. — Он посмотрел на Эйгона нечитаемым взглядом, а затем снова перевел глаза на стол — точнее, на пламя свечи. Он подержал руку над огнем. Эйгон внимательно наблюдал за тем, как дядя поморщился и отдернул руку, баюкая слегка обожженную ладонь другой рукой. — Интеллект каждого человека можно измерить. Большинство — тупицы, идиоты. Некоторые — посредственности. И лишь единицы стоят того воздуха, которым дышат. — Вейгон на мгновение помрачнел. — Полагаю, с этой Песнью Предков всё обстоит так же. Эйгон обдумал это, откидываясь на спинку кресла. — Мерило таланта, — пробормотал он. Неплохая мысль… — Да. Одни рождаются с большим наследственным талантом, чем другие. — Это всё равно означает наличие элемента случайности, — указал Эйгон, но дядя отмахнулся. — Разумеется, разумеется, но это также означает, что если дело в таланте, то существует естественный предел того, чего можно достичь с тем, что ты унаследовал, — сказал дядя и продолжил: — Думаю, нам стоит выяснить, где этот предел. На моем примере. — Если это твой окольный способ сказать, что ты хочешь, чтобы я научил тебя тому, что знаю, — сухо произнес Эйгон, — то мог бы просто попросить. Я бы научил. В это время было совсем немного людей, которых Эйгон был готов обучать. Его дети, Гейль (если захочет) и теперь Вейгон. Вейгон был человеком сложным, но ему можно было доверять в известной степени. — Начнем завтра на рассвете, — сказал дядя, проигнорировав его ремарку, и вернулся к своим бумагам. Эйгона это слегка позабавило. Как долго он мечтал научиться владеть «магией»? Он бы не удивился, если бы это желание возникло у Вейгона в ту самую секунду, когда он увидел разговор через обсидиановую свечу… — Начнем на рассвете, — согласился Эйгон. Это, по крайней мере, поможет ему отточить собственные навыки преподавания основ духовной энергии; возможно, он и сам почерпнет для себя что-то новое. «Мерило таланта… хмм… посмотрим». Две недели спустя… Остров Кедров показался на горизонте туманным утром. По мере приближения стало видно, что естественная гавань забита кораблями. — Некоторые корабли наши, это верно, но часть — нет. Они идут под парусами Миэрина, Юнкая и Астапора, мой принц, — доложил капитан. — Хмм. Ищите место, где поместится весь наш флот, капитан, — приказал Эйгон. Тот подтвердил приказ, и первый помощник начал выкрикивать команды, готовя команду к высадке. Эйгон спустился под палубу и направился к своей каюте, сделав короткую остановку. Две пары глаз уставились на него, когда он открыл дверь, и он улыбнулся под радостные крики: «Эгг! Эгг!». Он посмотрел на Лариссу. — Ларисса. Скоро высадка. Женщина склонила голову и подхватила девочку на руки. Эйгон улыбнулся малышке и быстро прошел к себе. — Значит, прибыли, — произнес дядя, едва Эйгон переступил порог. Тот бросил взгляд на Вейгона и подошел к стойке с доспехами и оружием в углу подле кровати. — Да, — ответил Эйгон, снимая с пояса ножны с кинжалами из валирийской стали и обсидиана. Он затянул шнуровку туники, надел кольчугу, а затем и пластинчатый доспех, вернув пояс на место и пристегнув ножны. — Хмм. Ожидаешь неприятностей? — Эйгон обернулся и встретил взгляд дяди со следом кривой усмешки на губах. — Всегда. И Эйгон не лгал. По-настоящему спокойно он чувствовал себя только на воде или в небесах. Он надеялся, что обретет покой, когда вернется домой, к жене… к детям. Искренне надеялся. — Можешь сойти на берег, если хочешь. Или подожди, пока придет время отправляться в Астапор. Пройдет не больше пары часов, прежде чем я отпущу корабль, — сказал Эйгон. Он собирался отправить дядю на их базу-пирамиду в Астапоре, где сейчас находились люди, ожидающие четвертой волны переселения. Он отправится на галеонах, когда те возьмут курс на Эламерис. Лишний пассажир не был помехой, и чем скорее дядя окажется среди множества книг и ученых там, в Эламерисе, тем лучше. Дядя недолго раздумывал. — Я останусь. Эйгон кивнул, принимая решение дяди, после чего вышел и поднялся на палубу. Оказавшись наверху, Эйгон потянулся к разуму Мисарагорна, желая узнать, где именно тот находится, и вскоре получил ответ: дракон уже взлетел. Он был на Острове Кедров, на одной из гор в глубине суши, и теперь направлялся к нему. Он будет здесь скоро — быстрее, чем они успеют бросить якоря. После недолгого пути на ялике они сошли на берег, где их встретили Келлер, сир Маэрро и отряд его людей. — Мой принц, рад видеть вас в добром здравии, — сказал сир Маэрро с легкой усмешкой. Эйгон тепло положил руку на плечо рыцаря. — Я тоже рад видеть вас. Всех вас, — ответил Эйгон с довольной улыбкой, и они зашагали вглубь берега. — Где Утрик? — спросил Эйгон. — Вчера отбыл в Астапор, сказал, нужно уладить какое-то дело, — пояснил сир Маэрро. Эйгон беззвучно хмыкнул, гадая, что за дела тот улаживает. — Должен вернуться через несколько дней. Эйгон кивнул и снова посмотрел вперед. — Полагаю, они дожидаются меня? — задумчиво спросил Эйгон, бросив взгляд на когги вдали. — Дожидаются, — буркнул сир Маэрро с явным недовольством. — Пришлось велеть им усадить свои задницы и обождать, а не набрасываться на вас с порога, заставляя делать за них их грязную работу. Некоторые из встречавших его людей тихо рассмеялись над словами сира Маэрро. Хмм. Интересно… — Эта передышка весьма кстати, — заметил Эйгон с искоркой веселья в глазах, оглядывая здания на их пути. Строительство шло куда быстрее, чем ожидалось… — Кажется, Рейгар и тот старый гладиатор Тикор тоже здесь? — спросил Эйгон, наполовину отвлеченный видом почти достроенного дома по левую руку. — Здесь, — подтвердил сир Маэрро, и серьезность в его голосе заставила Эйгона взглянуть на него. Взгляд рыцаря был жестким, даже мрачным. — Хмм. Понимаю, — отозвался Эйгон, переводя взгляд обратно на постройки. — Вижу, дела идут на лад, — прокомментировал он, меняя тему. — Поставки жидкого камня увеличились за последние несколько недель, — ответил Келлер. Когда Эйгон посмотрел на него, он увидел на лице мужчины многозначительное выражение. События редко происходят сами по себе… Эйгону не потребовалось много времени, чтобы сообразить. — Полагаю, нам на руку, что они нашли способ ускорить производство, — сказал Эйгон с тонкой улыбкой. Он сомневался, что они сбавят темпы производства или прекратят работы на острове, скажи он «нет». Они были умнее этого. Тем не менее, стоило признать — они хорошо усвоили его уроки. Вскоре они вошли в сам Велос. Город был полон людей; они приветствовали его криками и радостными возгласами, пока он шел по улицам. Почти все они были выходцами из Спорных земель, которые в то или иное время оставались с ним в Филлорисе. В Велосе находилось около шестидесяти пяти тысяч человек, остальные — еще тридцать-сорок тысяч — в радиусе десяти лиг. Прокормить такое количество людей было непросто даже с учетом припасов с севера острова. Каждый день с материка прибывали грузы, чтобы напитать население, и пройдет еще немало лет, прежде чем остров сможет полноценно обеспечивать нынешнее число жителей. В этом была ирония: Эйгон ожидал, что в ближайшие пять лет основная масса этих людей переберется в Эламерис — как раз тогда, когда остров станет способен их прокормить. Большинство людей уже дали согласие на переселение в Эламерис. Была проведена перепись, в ходе которой учитывались их пожелания. Многие хотели получить участок земли для фермерства — таким давали приоритет при отправке. Остальным, владевшим различными ремеслами, придется подождать. Впрочем, возможностей хватало и здесь. Велос нужно было строить, размышлял он, глядя на строящиеся здания. Им пришлось привлечь помощь с материка, особенно тех, кто умел сносить старые постройки и возводить новые, чтобы навести в городе хоть какой-то порядок. Келлер, хоть и помалкивал, был явно недоволен объемом работы. Он вкратце обрисовал проблемы, с которыми они сталкивались. Армия и Безупречные успешно пресекали серьезные преступления, но Келлера изматывали мелкие склоки, неподобающее поведение и обычная человеческая склочность. — Я записал их имена, — с оттенком злорадства сказал Келлер, когда Эйгон спросил, известны ли зачинщики беспорядков. — Вычеркните их из списков, — Эйгон посмотрел на сира Маэрро. — Если те, кто уже получал предупреждение, продолжат… нарушать общественный порядок, даю вам право наказывать их, изгонять — делайте что хотите. Законы нашего народа здесь не действуют. Пока что. Сир Маэрро кивком подтвердил, что понял слова принца. Вскоре они подошли к главному зданию, служившему чем-то вроде ратуши. Именно там находились члены Регентского совета. На входе, охраняемом Безупречными, Эйгон увидел Рейгара. — Мой принц, — Рейгар склонился в поклоне, за ним последовала и остальная стража. По крайней мере, это осталось неизменным… — Этот человек рад видеть вас вернувшимся в добром здравии, мой принц, — произнес Рейгар. Эйгон улыбнулся Безупречному. — Я тоже рад видеть тебя, хотя подозреваю, что ты пришел не только ради торжественной встречи, — заметил Эйгон с кривой усмешкой. — Верно, мой принц, — ответил Рейгар, отступая в сторону и жестом приглашая Эйгона войти. Эйгон взглянул на Рейгара, беззвучно хмыкнул и направился внутрь. «Видно, грешникам нет покоя», — подумал он, прежде чем придать лицу бесстрастное выражение. Он не собирался использовать остатки своей армии для войны с Новым Гисом. Если они хотят, чтобы угроза Нового Гиса была устранена… Что ж, им придется заплатить за это своей собственной, недавно обретенной свободой. Его люди, эти воины, навоевались на целую жизнь вперед. И Эйгон, как бы ему ни было противно снова очернять свою душу, готов был принести им пламя в обмен на их кровь. Но он позаботится о том, чтобы цена за эту просьбу была непомерно высока.