Человек который хоронит мёртвых
12 февраля 2026 г., 00:58
В Туманном Каньоне было три салуна, две церкви и одна виселица.
Виселицей пользовались чаще.
Гарри Поттер сидел на крыльце похоронного бюро и чистил револьвер. Солнце стояло в зените, тени не было, даже ящерицы попрятались под камни. Он снял шляпу, положил рядом на доски, вытер пот со лба тыльной стороной ладони.
Шрам всё ещё горел — всегда горел, когда в округе появлялась крупная нечисть или просто большая беда.
Последние пять лет он горел почти не переставая.
— Мистер Могильщик, — раздалось за спиной.
Он не обернулся. Знал по голосу: Эмма, вдова шестидесяти лет, держит бюро, варит лучший кофе в округе и никогда не задаёт лишних вопросов.
— Ага.
— Там к вам приехали.
— Кто?
— Не знаю. Такой… чёрный весь. И лошадь белая. Дорогая.
Гарри надел шляпу, сунул револьвер в кобуру и поднялся.
— Деньги вперёд, — сказал он.
— Он уже заплатил.
Гарри помолчал.
— Тогда тем более надо идти.
На главной улице было пыльно и тихо. Обычно в это время дня здесь шатались только пьяные ковбои и бродячие собаки, но сегодня народ высыпал на крыльца. Шептались. Показывали пальцами.
Гарри сразу увидел дилижанс.
Он был чёрный, лакированный, с гербом на дверце — серебряная змея, свернувшаяся в вензель «М». Кузов сверкал так, словно только что выехал из мастерской в Бостоне, а не протащился триста миль по пыльным трактам. Четвёрка вороных лошадей перебирала ногами, нетерпеливо мотая головами.
Кучер — немолодой индеец с пустым лицом — держал вожжи и смотрел прямо перед собой.
Дверца дилижанса открылась.
Гарри не видел этого человека десять лет. Сначала подумал, что шрам снова врёт. Потом понял — не врёт.
Том Риддл ступил на землю Туманного Каньона.
На нём был костюм цвета воронова крыла, сюртук в талию, жилетка с золотыми часами на цепочке. Сапоги из мягкой телячьей кожи блестели, хотя кругом была пыль. Вместо трости — револьвер с перламутровой рукояткой, пристёгнутый к бедру низко, по-ковбойски.
Он почти не изменился.
Те же чёрные волосы, зачёсанные назад. Те же глаза — красноватые в глубине, как угли под золой. Только у рта залегла складка, которой раньше не было, и в висках серебрилась ранняя седина.
Риддл посмотрел на Гарри. Улыбнулся.
— Поттер, — сказал он. — А ты постарел.
Гарри не ответил. Он смотрел на револьвер Риддла, на его безупречный костюм, на белых лошадей. Потом перевёл взгляд на собственные руки: въевшаяся земля под ногтями, ссадины на костяшках, старый ожог на левой ладони.
— Чего тебе? — спросил он.
Риддл достал портсигар. Серебро, гравировка — змея, пожирающая свой хвост. Щёлкнул крышкой, вынул папиросу, не предлагая Гарри.
— Поговаривают, ты лучший следопыт в этих краях.
— Врут.
— Говорят, ты можешь пройти через Долину Призраков и не сдохнуть.
Гарри промолчал.
Риддл закурил. Выдохнул дым в безветренное небо.
— Мне нужен проводник.
— Найми мексиканца.
— Мексиканцы там дохнут через милю. Индейцы отказываются за любые деньги. Белые даже не подходят к границе. — Риддл посмотрел на Гарри в упор. — А ты прошёл. Три года назад. Вывел семью скотоводов. Их потом нашли в Калифорнии живыми.
Гарри сжал челюсть.
— Мне повезло.
— Я не верю в везение, Поттер. Я верю в счёт. И мой счёт говорит: ты мне должен.
Тишина повисла тяжёлая, как мокрое одеяло. Люди на крыльцах перестали дышать. Даже лошади замерли.
Гарри шагнул вперёд.
Он был ниже Риддла на полголовы, шире в плечах, тяжелее. От него пахло потом, порохом и виски. От Риддла — дорогим табаком и чем-то ещё, старым, забытым, от чего у Гарри свело зубы.
— Я тебе ничего не должен, — сказал он тихо. — Я убил тебя. Этого достаточно. Риддл наклонил голову.
— Ты убил кусок моей души, запертый в ребёнке. Я же — я был в Албании, в лесу, без тела и без имени. Ты знаешь, что это такое, Поттер? Быть ничем десять лет?
— Знаю, — сказал Гарри. — Я тоже был ничем. Разница в том, что я не пытался стать всем.
Риддл посмотрел на него долгим взглядом. Потом, неожиданно, усмехнулся.
— Ты прав. Наверное, поэтому ты и нужен.
Он протянул руку.
В ней лежал кожаный мешочек. Тяжёлый. Гарри не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понять — золото.
— Задаток, — сказал Риддл. — Остальное — когда вернёмся. Если вернёмся.
Гарри смотрел на мешочек. Потом на свои руки. Потом на шрам — тот горел так, словно кто-то водил по нему раскалённым прутом.
— Что там ищут? — спросил он.
Риддл помолчал.
— То, что вернёт нам магию.
Ветер дёрнул полы плаща Гарри. Где-то за салуном заскрипел флюгер. Кто-то кашлянул и быстро ушёл в дом.
Гарри взял деньги.
— Завтра на рассвете, — сказал он. — У восточных ворот.
Повернулся и пошёл обратно к похоронному бюро.
Он не обернулся, но знал: Риддл смотрит ему в спину.
Шрам горел всю ночь.
Эмма не спала.
Она сидела в кухне при свете керосиновой лампы, перебирала сушёные травы. Когда Гарри вошёл, она даже не подняла головы.
— Уезжаешь, — сказала она. Не спросила — утверждение.
— Да.
— С ним.
— Да.
Старая женщина помолчала. Её пальцы — узловатые, в пигментных пятнах — продолжали перебирать полынь и шалфей.
— Я видела таких, — сказала она наконец. — В молодости, ещё в резервации. Они приходят красивые, говорят гладко, обещают вернуть силу. А забирают всё.
Гарри сел напротив. Положил шляпу на стол.
— Я знаю, кто он.
— Знаешь, — Эмма подняла глаза. В них не было страха, только усталость. — И всё равно идёшь.
Гарри не ответил.
— Там, в Долине, — продолжала она, — не только магия умерла. Там похоронены те, кто отказался уйти. Мой народ не ходит туда. Мы жжём табак на границе и молимся, чтобы они не вышли наружу.
— Я вывел тех скотоводов.
— Тебе повезло. Или они тебя пожалели. — Эмма отложила травы. — Во второй раз могут не пожалеть.
Гарри смотрел на огонь в лампе.
— У меня нет выбора.
— Выбор есть всегда. Ты просто не хочешь его видеть.
Она встала, тяжело опираясь на стол, подошла к печи. Достала оттуда узелок — холстина, перевязанная бечёвкой.
— Возьми. Табак, сушёное мясо, уголь для розжига. И это.
Она протянула ему небольшой мешочек из оленьей кожи.
— Что это?
— Земля. С могил моих предков. Если совсем прижмёт — рассыпь вокруг себя и не двигайся. Они не тронут того, кто несёт в себе кровь этого места.
Гарри взял мешочек. Спрятал во внутренний карман плаща.
— Спасибо.
— Не за что. — Эмма уже не смотрела на него. — Вернись живым. Кому я тогда буду кофе варить?
Гарри усмехнулся. Редко, криво, словно отвык.
— Вернусь.
Он поднялся, взял шляпу. У двери остановился.
— Эмма?
— М?
— Если я не вернусь… там, в комоде, в моей комнате, остались деньги. За полгода вперёд.
Старуха не ответила.
Гарри вышел в ночь.
Луна висела над Каньоном тонким серпом, как лезвие бритвы.
Гарри не пошёл в свою комнату. Вместо этого он спустился в подвал похоронного бюро, где Эмма хранила гробы и инструменты. Там, за верстаком, в старом сундуке, лежало то, что он не открывал три года.
Он откинул крышку.
В сундуке были значимые вещи: потрёпанная мантия, которую он носил в семнадцать лет; сломанная палочка из остролиста и пера феникса, рассыпавшаяся в пыль в его руке; и письмо.
Он аккуратно взял письмо.
Почерк был круглый, девичий, с завитушками. «Приезжай, когда всё закончится. Я буду ждать. — Д.»
Он прочитал его один раз. Потом второй.
Сунул во внутренний карман, рядом с землёй Эммы.
Закрыл сундук. Поднялся наверх.
Спать он не лёг — сидел у окна, смотрел на пустую улицу и чистил револьвер до тех пор, пока металл не засиял в лунном свете, как зеркало.
***
Восточные ворота Туманного Каньона — это две покосившиеся деревянные арки и дохлый кактус посередине. Риддл ждал. Он переоделся: вместо сюртука — дорожный плащ из чёрной кожи, вместо лакированных сапог — грубые яловые, с высокими голенищами. Револьвер висел на бедре открыто. Вторая кобура — под левой рукой. За ним стояли три лошади: Вороная, под седлом Риддла — злая, с бельмом на левом глазу. Гнедая, с поклажей. И третья, серая в яблоках, непривязанная. Риддл кивнул на серую. — Твоя. Гарри оглядел лошадь. Холка высокая, ноги сухие, взгляд умный. Не кобыла — мерин. Лет семи. — Моя была лучше, — сказал он. — Та сдохла три года назад. В Долине. Гарри не спросил, откуда Риддл это знает. Он взял повод, проверил подпругу, подтянул стремя. Мерин повёл ухом, но стоял смирно. — Имя есть? — спросил Гарри. — Называй как хочешь. Гарри подумал. Погладил лошадь по шее. — Букля, — сказал он. Риддл поднял бровь. — Букля. — Это сова. Умная была. — Лошадь — не сова. — А ты не замечал. Риддл ничего не ответил. Тронул поводья, вороная послушно развернулась. Они выехали за ворота. Город остался позади — пыльный, сонный, равнодушный. Никто не вышел проводить. Даже Эмма не выглянула. Впереди была пустыня.
