Баллада о поющих змеях

Вагон мерно покачивало, и за стеклом проплывали чужие страны — сначала плоские, голландские, с аккуратными домиками и полосатыми полями, потом датские, с длинными мостами и серой водой, потом шведские, где земля пошла волнами, потемнела, поросла лесом, и на горизонте встали горы. Тейя смотрела на всё это и почти не моргала. Тётя Соленн, которая приказала ей себя так не называть, а обращаться только по имени, говорила о том, что магия — это не фокусы и не сказки. Это такая же часть мира, как камни, деревья, вода. Просто не все умеют её видеть. Те, кто умеет, называются волшебниками. И их гораздо больше, чем кажется. Соленн говорила о школах. О Хогвартсе, который стоит в Шотландии уже тысячу лет, и о том, что отец Тейи учился именно там. О Шармбатоне, где сорок лет дирижировала миссис Пернелла — близкая подруга Соленн, которая, как оказалось, ждет Тейрис больше всего на свете. О Дурмстранге, где учат темной магии и никому не рассказывают о местоположении. Самым важным было то, что и родители Тейрис — Оминис и Поппи Добринг — тоже были магами. Они были по-настоящему добрыми людьми и посвятили свою жизнь зоологии, изучению магических существ. Однако именно их таланты и знания привлекли внимание темного волшебника, который во что бы то ни стало хотел заполучить их поддержку. Родители Тейрис, разделявшие идеи и ценности Альбуса Дамблдора и Ньюта Саламандера — светлых волшебников, ответили категорическим отказом. Это решение стало для них роковым: они погибли в сражении с приспешниками этого темного мага, до последнего защищая то, во что верили. Тейрис была тогда совсем маленькой и знакомым её родителей пришлось быстро спрятать их дочь там, где бы никто не догадался. Лучше чем приют места не нашлось? Когда они вышли на перрон, то острые пики гор врезались в лиловое вечернее небо, а внизу, в расщелинах, уже копился сизый, густой туман. Холмы спускались к воде мягкими, пологими волнами, и где-то далеко, у самого горизонта, угадывалось тёмное море. Между скал и полей лежали густые леса, перевитые корнями и мхами, местами такие плотные, что даже ветер застревал в их кронах. Ни тропы, ни просвета. Только одна узкая, каменистая дорога, выложенная серым плитняком, вилась от станции вверх, к дому, вросшему в склон. На его стенах рос тёмно-зелёный плющ, закрывший почти все окна на втором этаже, и черепичная крыша, на которой седели лишайники целые десятилетия. Крыльцо прогнулось, но держалось. В окнах первого этажа уже горел жёлтый свет, и оттуда едва слышно доносилась тягучая музыка, похожая на виолончель. Где-то за домом, в низине, угадывались длинные постройки конюшен, и ветер приносил оттуда запах сена, кожи и лошадиного навоза. Соленн рассказала, что разводит абраксанских крылатых коней. Конечно, Тейрис ни слова про этих коней не поняла. Тейя с нескрываемым непониманием и восторгом осматривала окрестности. В голове никак не укладывалась мысль, что она с рождения относится к этому миру и как несправедливо, что такое огромное количество времени было потеряно с обычными людьми. Мурашки побежали по плечам, спустились к локтям, замерли на кончиках пальцев. Она была зла. Не на Соленн, которая приехала только сейчас, хотя могла бы раньше. Не на родителей, которые погибли и не смогли её защитить. Она была зла на те семь лет. На каждую миску жидкой каши. На каждую дырку в простыне. На каждую ночь, когда она лежала с открытыми глазами и слушала, как плачет во сне Эми. На каждую стоптанную подошву. На каждую дыру в чулках, которую она заштопывала сама, потому что никто другой не заштопал бы. На то, что никто не пришёл за ней раньше. Миссис Пернелла была толстенькой женщиной с розовыми щеками и с большим количеством родинок на шее. Она сильно прижала к себе худощавую Тейрис и начала внимательно её осматривать. Голос у нее был глубокий и звенящий. — Ну какая девчушка! Соленн, ей точно нужно в Шармбатон! — женщина посмотрела на ноги, а потом пощупала шею Тейи. — Прирожденная артистка! И ножки какие и ручки, а связки то какие! — Ты её пугаешь, Пернелла, — сказала Соленн отдавая сумки странному маленькому лысому человеку. — Это домашний эльф Гобс, — пояснила Соленн, увидев замешательство на лице племянницы. — Он живёт здесь дольше, чем мы. Не корми его сладким, не трогай его вещи и стучись, когда заходишь в кладовую. Он считает её своей территорией. Гобс шумно втянул носом воздух, глядя на Тейю так, будто прикидывал, сколько от неё будет шума и грязи. Потом хрипло каркнул что-то неразборчивое и растворился обратно в тени. — Он привыкнет, — добавила Соленн всё тем же ровным тоном. — Или нет. С эльфами никогда не знаешь наверняка. — Соленн! Ты меня слышишь? Отправляй документы в Шармбатон немедля! — никак не унималась Пернелла, пока методично расчесывала длинные волосы Тейрис. За поздним ужином Пернелла без устали расписывала все прелести магической академии. Очевидно, что она будет его так расписывать, ведь женщина отдала этому месту сорок лет, работая дирижером и обучая студентов вокалу. Тейрис слушала её вполуха, всё еще не в силах привыкнуть к тому, как бокал с соком на столе сам собой наполняется до краев. Она замирала каждый раз, стоило алой жидкости заплескаться в стекле, точно мышь перед заветным кусочком сыра. — Хогвартс — лучшая школа, — мягко, но уверенно возразила Соленн. — Ох, если там работает твой ненаглядный Альбус, это еще не делает школу лучшей в мире! — фыркнула Пернелла. Она перевела взгляд на девочку и её голос смягчился. — Такой редкой и прекрасной орхидее место только в изысканном Шармбатоне. Тейрис вежливо улыбнулась и отправила в рот кусочек изумительного клубничного пирожного. Густые взбитые сливки таяли на языке. — А Дурмстранг? — вдруг спросила Тейрис, проглотив лакомство. — Почему вы считаете, что это плохая школа? — Там слишком суровое обучение, — Пернелла нахмурилась, на мгновение перестав водить кубком. — Оно совсем не подходит для такой нежной девочки. Говорят, там преподают темные искусства, а это всегда граничит со злом. Студенты там постоянно рискуют жизнью, а учителя не знают жалости. Они воспитывают солдат, а не магов. «Насколько сурово?» — промелькнуло в голове у Тейрис. Неужели там может быть хуже, чем в холодном приюте, где каждый день был борьбой за выживание? Тейя невольно закусила губу, понимая, что сейчас не в том положении, чтобы спорить или выказывать недовольство. Когда стол наполовину опустел, а фарфоровая посуда сама полетела мыться в раковину, Тейрис отвели в её комнату на втором этаже, где Гобс уже разложил на комоде её вещи. — Прости конечно, Тейрис, но эти туфли пора выкинуть. В них как будто гоблины ходили под лавиной, — пролепетала Миссис Пернелла. — Ты меня извини, что так бестактна, но ты цветочек наш, не будешь ходить в таких туфлях. Тейрис было непривычно от такой обильной ласки, а комментарий о том, что её ботинки носили гоблины — даже оскорбил Тейю. Она всегда бережно относилась к одежде и ухаживала за ней как могла. Конечно, ведь теткам, растущим в семье волшебников, которые могли позволить себе любое одеяние не понять, насколько эти ботиночки были дороги Тейрис. — От них нужно избавиться, — резко, проговорила Тейрис. — Гобс сможет их выкинуть? — Конечно, орхидея наша, — с особой нежностью сказала Пернелла. — Я тебя оставлю, уже ночь на дворе. Теперь это твой дом. Дверь закрылась и Тейрис не сдержавшись прыгнула на кровать и обняла мягкую, пахнущую цветами подушку. В глазах заискрились слезы радости. Она провела ладонью по ткани — гладкой, мягкой, без единой заплатки, без вытертых до дыр локтей и колен. Под пальцами не было узелков, не было грубых швов, на которые вечно натирала кожа. Она лежала в кровати, которая не скрипела, под одеялом, которое грело, и смотрела на занавески, которые кто-то — наверное, Гобс, хотя трудно представить его с иголкой — подшил ровно настолько, чтобы они касались пола, но не волочились по нему. В приюте занавесок не было. Только рваные шторы, которые вечно цеплялись за батарею. Комната была небольшой, но в ней умещались и кровать, и письменный стол у окна, и платяной шкаф, и даже маленькое кресло в углу с вышитой подушкой. На столе стояла лампа с зелёным абажуром, стопка чистой бумаги, чернильница и новое, ещё не распечатанное перо. В приюте она писала огрызком карандаша на оборотах старых объявлений, которые миссис Коул выбрасывала в кладовой. Она стояла у окна, прижимая ладони к холодному стеклу, и смотрела, как облака медленно сползают с горных вершин. Это было похоже на тот момент в балетном классе, когда музыка уже закончилась, а ты всё ещё стоишь в позе, боясь пошевелиться, потому что не уверена, что танец действительно окончен. Или на то чувство после отбоя воздушной тревоги, когда сидишь в подвале и ждёшь, что сирена завоет снова. Она ждала, что кто-то войдёт и скажет: «Ошибка вышла. Собирай вещи». Но никто не входил. Часы тикали. За окном ели покачивали мохнатыми лапами. И тишина была такая густая, что у неё словно закладывало уши. А что сейчас с Томом? От от этой мысли сердце Тейрис пропустило удар. Она закрыла лицо ладонями, а затем принялась судорожно массировать виски, словно пытаясь выгнать из головы пугающие образы. Нет, с ним всё будет хорошо. Через год, когда ей удастся окончательно заручиться доверием тётушки, она найдет способ вытащить его из той дыры или хотя бы убедит Соленн оплатить обучение этого талантливого мальчика. Что он чувствует в эту минуту? Скучает ли он по ней? А Джей? С ним всё в порядке? Тейя ясно представила, как Том или Джей лежат на жесткой койке, укрывшись дырявой простыней, а сквозь щели в полу тянет едким запахом крысиного яда. Она видела бледное лицо Тома и холодную ярость в глазах от осознания, что он всё еще заперт там, в то время как она… — Успокойся! — приказала она себе, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это не твоя вина. Тейрис вспорхнула с кровати. Чтобы унять дрожь в руках и заглушить грызущее чувство стыда, она села за стол, взяла перо и начала аккуратно выводить слова на плотной бумаге. «Дорогой Том, я пишу тебе из Швеции — именно сюда привезла меня тётя. Здесь всё кажется мне чужим и непривычным. В приюте жизнь была простой и понятной: мы знали, когда нужно вставать, знали, что делать в течение дня, и точно знали, кому можно доверять. Здесь же всё иначе. Мир оказался гораздо больше и сложнее, чем мы представляли…» Она замерла, глядя, как чернила медленно впитываются в лист. Ей хотелось написать о самонаполняющихся бокалах и спорах о магии, но разве это не прозвучало бы как издевательство? «Тётя говорит, что я должна выбрать школу. Они спорят о Шармбатоне и Хогвартсе, но я всё чаще думаю о Дурмстранге. Говорят, это суровое место. Я помню наше соглашение. Пожалуйста, подожди меня. И передай от меня большой привет Джею, я скучаю по его тупым шуткам!». За окном вздохнул горный ветер, качнув ветви вековых елей. Тейрис подошла к окну и прижала лоб к прохладному стеклу.

***

19 июля 1943 года.

Прошло 5 лет.

Тейя чувствовала, как под ней перекатываются тугие мышцы, как широко и глубоко он дышит. Взмах крыльев — и они взлетают ещё выше, разрезая сырой, плотный воздух. Ветер бил в лицо, вырывал волосы из собранного хвоста, трепал золотые пряди, бросал их назад, за спину. Она щурилась от потока, но не отворачивалась. Холод обжигал щёки, сушил губы, заставлял дыхание сбиваться. Она посмотрела вниз и увидела как мелькают кроны деревьев, как протекают маленькие речушки из которых пьют благородные олени. Когда Анубис наконец-то выпрямил курс и перестал летать из стороны в сторону — что было для него характерной чертой, так как жеребец он молодой. Тейрис расслабилась и запрокинула голову и устремилась взглядом в облака. На губах зависла вдохновенная улыбка. — Ну, дружок, давай вниз. — проговорила Тейрис. Когда копыта Анубиса коснулись рыхлой земли, Тейрис привычным жестом сняла с него тяжелые поводья. Прошептав заклинание Волатилис, она магией облегчила вес ремня и седла, и быстро побежала в сторону конюшни. Тем временем Гобс уже накладывал защитные чары на сектор — магический купол, не позволяющий пегасам совершить умышленный полет без всадника. Тейя хорошо помнила, как однажды ей пришлось целый день разыскивать по горам строптивого коня, после чего глинклок Буффи еще две недели не подпускал её к стойлам, сердито размахивая ушами. Лето здесь было в самом разгуле. Сад превратился в бушующее море цветов — страсть и главная гордость миссис Пернеллы. Солнце нещадно припекало макушку, но горный ветер, пахнущий хвоей и талой водой, дарил долгожданную прохладу. Сбросив пыльную форму для верховой езды, Тейрис облачилась в легкое шелковое платье, предварительно восстановив силы куском черничного пирога. — Милочка, вы опоздали на целых восемнадцать минут! Для чего, скажите на милость, на вашем худом запястье красуются часы! — голос миссис Пернеллы донесся раньше, чем она сама появилась в дверях. С их первой встречи женщина заметно округлилась, и теперь, в своем пышном платье, напоминала огромную сдобную плюшку. — Живее, бери свой инструмент, время не ждет! Уроки музыки были священной и неизменной частью дня. Ровно в 16:00 — ну, сегодня в 16:18 — начиналось усердное осваивание музыкальных звуков. Тейя пробовала арфу, но та показалась ей слишком театральной. Поэтому сейчас в её руках покоилась угольно-черная гитара. Тейрис поудобнее перехватила инструмент, чувствуя её прохладный лакированный бок. Прежде чем начать, она коротко пробежалась по струнам быстрой восходящей гаммой Соль-мажор. Пальцы левой руки порхали по ладам, точно выверенными движениями прижимая струны, а правая извлекала чистый звук. — Помни о тональности, дорогая, — наставительно подняла палец миссис Пернелла. — Никаких случайных нот, всё должно быть в строгой последовательности. Тейя улыбнулась. Она начала с мягкого арпеджио — перебора, при котором каждая нота аккорда звучит по отдельности, создавая ощущение текучести. Её большой палец уверенно извлекал басовую ноту на шестой струне, в то время как указательный, средний и безымянный подхватывали мелодию на нижних. Тейрис глубоко вдохнула и запела, её голос лился легко и радостно: Мне бы крылья — да чтоб укрыть тебя, Мне бы вьюгу — чтоб убаюкала. Мне бы звёзды — путь чтобы высветить, Мне б увидеть сон твой хоть издали. Баю-баю-бай, ветер, прочь лети, До рассвета буду я тебя ждать в пути. Баю-баю-бай, тишина плывёт, Кто не спит — тот слышит, как ночь поёт. Её левая рука уверенно меняла позиции: указательный палец ложился плотным баррэ, когда нужно было взять более глубокий аккорд, а мизинец добавлял игривые украшения на высоких ладах. Последний аккорд — яркое, звонкое Соль — она заставила звучать долго, едва касаясь струн, чтобы вызвать легкое эхо. Миссис Пернелла восторженно захлопала в ладоши. — Браво! Тональность выдержана идеально, а переходы между аккордами были мягкими. После урока она побрела на гнетущихся ногах к почтовому ящику. Она не проверяла его уже месяц. Надежда на то, что Том напишет или хотя бы ответит на её отчаянные послания, почти угасла, но крошечный огонек всё ещё тлел в глубине сердца. Она до сих пор помнила тот ужасающий день, 7 сентября 1940 года, когда школа разразилась новостями о начале массированных бомбардировок Англии. Тейя в письмах к тетушкам буквально на коленях умоляла спасти Тома и Джея из приюта, вывезти их из пылающего Лондона. Но тётушка Соленн была непреклонна. Риск был слишком велик: опасность таилась не только в немецких снарядах, но и в Гриндевальде, чьи сторонники рыскали повсюду. Ужас продолжался 57 дней. Лондон захлебывался в огне, и 40 тысяч мирных жизней оборвались в те страшные недели. Летом 1941 года из приюта неожиданно пришел короткий, сухой ответ: «Дорогая Тейрис, приют выстоял немецкую атаку. Мы находимся в убыточном состоянии, но живы и здоровы. Том и Джей в полном порядке. Спасибо за пожертвования. С уважением, Миссис Коул». Это было последнее письмо, в котором фигурировало его имя. С тех пор ящик всегда оставался пустым. С сухим, металлическим стуком Тейрис закрыла крышку старого почтового ящика. Никто, кроме неё, не прикасался к нему годами, и эта пустота внутри деревянного ларца казалась личным оскорблением. Она развернулась и направилась к дому, сохраняя безупречную, выточенную суровой дисциплиной Дурмстранга осанку. Тейрис не чувствовала ни щемящей тоски, ни горечи разочарования. Глубоко внутри, вместо привычной печали, пульсировало лишь острое, колючее раздражение. Она злилась на саму себя за эту нелепую, почти детскую привычку ждать, и на Тома, чье молчание теперь казалось не случайностью, а осознанным выбором. Дурмстранг стал для неё суровой школой жизни. Там, среди вечных снегов и неприступных скал, солнце было редким гостем, а железная дисциплина выжигала любые проявления слабости. Подъем до рассвета, тренировочные дуэли на обледенелых парапетах и лекции в залах, где иней покрывал даже страницы древних гримуаров. Дурмстранг не прощал медлительности. Тейрис жадно впитывала знания о Темных искусствах. Она научилась подчинять волю, узнала, как плести заклинания, от которых кровь застывает в жилах, и как находить лазейки в защитных чарах. Дисциплина была великолепной: за четыре года она привыкла держать разум в стальных тисках. Ей просто некогда было думать о прежних друзьях, о Томе или Джее — каждый свободный миг уходил на то, чтобы стать сильнее и не дать северному холоду добраться до души. — Голубушка! Какой тебе Думстранг! — вскрикивала Пернелла, выпивая стаканчик бренди. — Эта школа для отчаянных головорезов! Дурмстранг помог ей выбраться из тоски и стать намного сильнее и увереннее. Преподаватели хвалили её и даже ставили в пример. Однако проучилась она там всего четыре года. После того как в школе произошел загадочный «несчастный случай» — подробности которого тётушки даже не захотели обсуждать, — её немедленно забрали оттуда. Тётушки и раньше с особым недоверием относились к Дурмстрангу, а этот инцидент стал последней каплей. Несмотря на протесты Тейрис, её перевели на домашнее обучение. Она не хотела менять школу и целый год провела в затворничестве, оттачивая магию под строгим надзором семьи. — Сила женщины, в её слабости, — Соленн цитировала цитату из книги, обучая её прическам с помощью заклинания Кринус Муто, — Любовь возносит ничтожных на неизмеримые высоты власти, низвергает великих в прах. Посмотри на свои густые волнистые волосы, на свои голубые глаза. Тебе даже драться с мужчинами не придется. Они не захотят причинить тебе вред. Пользуйся тем, что ты прекрасна. В тот период в самой глубине её души что-то дрогнуло и начало меняться. Тейрис вновь потянулась к тому, что когда-то приносило ей радость — к танцам и пению. Она начала брать уроки у миссис Пернеллы, и та с нескрываемым восторгом приняла это внезапное преображение. Старая наставница, видя, как в движениях девочки появляется былая грация, часто называла её своим «распустившимся бутоном». Музыка стала для Тейрис убежищем. Вечерами, когда тени удлинялись и на землю мягко опускались сумерки, она уходила на опушку леса. Там, присматривая за пасущимися конями, чьи силуэты виднелись на фоне заката, она перебирала струны гитары. Мелодии рождались сами собой. А после, она уходила за сарай, тренируясь в магии и самых сложных заклинаниях. И в середине года, Тейрис захотела возобновить обучение, но на этот раз её сердце лежало к Шармбатону. Услышав об этом, миссис Пернелла едва не заплясала от счастья. Она уже начала вдохновленно перечислять имена старых коллег, которым стоит написать рекомендательные письма, но ледяной голос Соленн разрезал воздух, оборвав её на полуслове. — Тейрис четыре года проучилась в Думстранге, думаешь сейчас ей стоит так резко окунаться в совсем другой мир? Нужно выбрать что-то нейтральное! — строго произнесла тётушка, откладывая магический пергамент. Соленн встала, медленно прохаживаясь по комнате. Пернелла и Тейрис следили за её движениями. — Хогвартс — единственный разумный выбор. Там ценят дисциплину, но не превращают её в культ. И оттуда выпускаются самые великие волшебники. Решение было принято, и письма в Хогвартс были отправлены тем же вечером. Весь следующий месяц Тейрис провела в странном оцепенении. Мысль о возвращении в Англию пугала и манила одновременно. Письмо от профессора Альбуса Дамблдора не заставило себя долго ждать. «Хогвартс Школа Чародейства и Волшебства Уважаемая мисс Добринг! С огромной радостью и не меньшим облегчением получил я Ваше письмо. Ваши родители, Оминис и Поппи Добринг, были людьми редкой доброты и отваги, и я считаю за честь знать, что их дочь приняла решение учиться именно в Хогвартсе. Что касается организационных вопросов — они решаемы. Вы будете зачислены на шестой курс, но для этого Вам предстоит сдать экзамены СОВ. Объём немалый, однако, зная Вашу тётку и миссис Пернеллу, я ни секунды не сомневаюсь, что Вы подготовлены превосходно. Кроме того, директор Хогвартса Армандо Диппет договорился с директором Дурмстранга о том, что Вы сможете сдать экзамены именно там, дабы не кататься через всю Европу каждый раз. Думаю, это разумное решение — в конце концов, магия должна объединять. Прилагаю к письму список необходимых учебников и формы. Если возникнут вопросы — пишите напрямью мне, я всегда рад помочь дочери старых друзей. С нетерпением жду встречи в Хогвартсе. Искренне Ваш, Альбус Дамблдор. P.S. Передайте миссис Пернелле, что я до сих пор помню её выступление на Международном фестивале в Париже. Вива, Шармбатон!» Тейрис сдала СОВ еще в июне выбрав 9 предметов, на 12 у нее не хватило желания. Сейчас она сидела на кухне, прижимаясь лбом к стеклу, и смотрела, как солнце медленно сползает за горы. Внизу Гобс гремел кастрюлями — готовил ужин, который она всё равно не сможет проглотить. И вдруг — стук. Тейя подскочила на месте, едва не слетев с подоконника. Стук повторился — короткий, настойчивый, клювом по стеклу. На подоконнике сидела сова. Серая, крупная, с мохнатыми лапами и жёлтыми глазищами, которые смотрели на неё с откровенным нетерпением. На лапе у неё болтался увесистый конверт. Тейя протянула руку. Сова переступила с лапы на лапу, давая снять письмо. Тейя смотрела на конверт. Обычный. Ничего особенного. Без гербов, без сургучных печатей — только её имя и адрес, выведенные тем же сухим, деловым почерком, что и в первом письме из Дурмстранга. Она разорвала бумагу дрожащими пальцами. Достала лист. Развернула. «Мисс Добринг, Ваши экзамены СОВ проверены. Результаты прилагаются. Особо отмечаем успехи по Защите от Тёмных искусств, Зельеварению и Уходу за магическими существами. По истории магии требуется дополнительная работа, однако общий балл позволяет зачисление на шестой курс Хогвартса без ограничений. С уважением, А. Диппет Директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс».