Баллада о поющих змеях

Пропахший кислятиной кабинет Горация уже снился Тому в кошмарах. Вот и сегодня, после нескольких проведённых часов вместе с мальчишкой со второго курса в этом вонючем подвале, Тому будут сниться крысы и многоножки. Слизнорт, как всегда по четвергам, жалобно просил Тома помочь студенту с зельеварением, хотя вообще-то мог и сам справиться… Пока что Тому нужно было держать себя в руках и притворяться послушным добрым мальчиком на побегушках. Ещё и организация этого бестолкового праздника теперь легла на его плечи! Ладно, из этого можно было извлечь выгоду — он уже не думал, что после Хогвартса придётся ещё пару лет жить в приюте. Чем больше обязанностей он на себя накладывал, тем меньше времени оставалось на разрывающую изнутри тревогу. Мальчишка уже в третий раз путался на одном и том же месте: случайно помешивал зелье не по часовой стрелке, отчего оно слишком сильно загустевало. Том доброжелательно улыбнулся, воображая, как возьмёт этого идиота за рыжие волосы и заставит пить сваренное зелье, пока все его внутренности не скукожатся до размера грецкого ореха. — Не волнуйся, у тебя всё получится в следующий раз, — проговорил он спокойно, дотрагиваясь указательным пальцем до зеленоглазого гриффиндорца. — Спасибо, Том, но я безнадёжен, — опустив голову, сказал парень, имени которого Том даже произносить у себя в голове не хотел. — Нет, не безнадёжен. Если будешь стараться, то всё получится! — воскликнул Том, улыбаясь. Да, мальчишка безнадёжен, как и его мамаша, которая, скорее всего, и сшила ему эту дебильную сумку, в которой этот свин носил яблоки и морковь для животных Кеттлберна, либо съедал сам где-нибудь на крыше. Надо будет найти время и столкнуть его оттуда. В последнее время у Тома в голове слишком часто вились мысли об убийстве. Наверное, это было нехорошо, но что поделать? Столько работы на него сваливалось, столько часов приходилось проводить с неприятными личностями, что такие мысли иногда помогали ему обрести равновесие. — Спасибо, мой мальчик, у тебя намного больше выдержки, чем у меня, — послышался голос декана из-за полок, когда грифиндорец вышел из кабинета. — Признаться, я начинаю нервничать, когда занимаюсь с Септимусом. Ты моё спасение! Том уважительно склонил голову и с помощью палочки отчистил стол от недавних экспериментов, чтобы Гораций мог расставить свои ингредиенты. Было заметно, что профессор похудел, лицо обрело юношеский вид, а живот чуть уменьшился. Наверное, в его запасах кончились сахарные дольки ананаса. — Думаю, нужно попросить профессора Дамблдора заняться украшением Большого зала на выпускной вечер, — невозмутимо проговорил Том, чтобы разрядить повисшую тишину. — Конечно! Это замечательная мысль. Какой цвет утвердили, кстати? — Голубой и изумрудный. — Интересно, я думал, будет что-то более яркое — в стиле директора или профессора Бири, — задумчиво произнёс Слизнорт, расставляя колбы. На голубом настоял Том, изумрудный предложил Диппет. В прошлом году цвет выпускного для седьмого курса был жёлто-зелёным. Тому нравился голубой, и он уже представлял, как шторы в Большом зале будут окрашены в этот цвет. Стоит подумать ещё о сцене — там изумрудный был не нужен. — Вы пригласили мисс Тейрис, я полагаю? — как можно небрежнее сказал Слизнорт. Том почувствовал, что Гораций ждёт подробностей и эта тема никак не оставит профессора. — Мы не пойдём на бал, у нас много работы, — отозвался Том и улыбнулся, хотя внутри всё металось от негодования. — От некоторых обязанностей, друг мой, я могу вас освободить, — заговорщически произнёс Гораций и добавил шерсть нюхлера в котёл. Том поднял брови в удивлении — хотя не был удивлён, — но выказать благодарность профессору хотя бы взглядом было обязательно. Он очень хотел бы, чтобы она не выступала на празднике, не улыбалась публике, чтобы её платье веером не разлеталось по сцене, открывая бледную кожу. Ему не хотелось, чтобы на неё смотрели. Она ведь любила только его и выступала только для него! Но в глубине души он понимал, что на сцене она была счастлива, а это, наверное, теперь важная штука. Её счастье. Поэтому пусть Слизнорт и Диппет заваливают их работой, чтобы Том ещё и об этом не думал в минуты покоя. Ему не нравилось вспоминать о ней в этом пропахшем кислыми ананасами подвале. — Не стоит. Мы хотим работать, и я знаю, что ей нравится петь. Это для неё важно, — сказал Реддл и не соврал. Том поднял взгляд и встретился с очень странными глазами Слизнорта. Помешивая жидкость в котле, профессор смотрел на него с абсолютной заботой и очарованием. Внутри Том ликовал. — Вы очень достойный юноша, Том, — сказал наконец профессор, добавляя поочерёдно семена зубастой герани. — Вам многое пришлось пережить, что сделало из вас, наверняка, сильного мужчину. Я бы очень хотел, чтобы ваша жизнь состояла только из счастья. — Спасибо, профессор! — поблагодарил Том, слегка прикусив нижнюю губу. Ему не нужна жалость. Он скоро покажет, что Лорд Волан-де-Морт не достоин жалости. У него есть всё, о чём другие могут лишь мечтать: почёт, слава, ум, лидерство, преданность волшебников и, наверное, любовь девушки. Том обвёл языком нижний ряд зубов и едва слышно выдохнул. Он ведь тоже любил её? Да? В его картине мира любовь проявляется именно так: человек должен быть рядом, принадлежать тебе, ничего не скрывая. Он чувствует в себе прилив силы и вдохновение, когда вспоминает о ней. А когда кто-то посягал на то, что всю жизнь принадлежало только ему, он чувствовал ярость. Интересно, чем она занималась в Дурмстранге? Ей и правда предлагали замужество? Может, она не была такой невинной, какой иногда притворялась… Что, если четыре года назад какой-нибудь старшекурсник в красном меховом плаще овладел ею? Тогда придётся наказать её за предательство и уничтожить соперника — как он уже планировал уничтожить Рениума. Нет. Тейрис бы так с ним не поступила. Она любит Тома и не причинит ему боль даже своими словами. Сам Том интересовался в жизни всего двумя девушками: Тейрис и Вальбургой. Блэк была очень интересным экземпляром: умная, гордая, но такая зажатая, что тошно становилось, глядя на её вечное бесстрастное, но красивое лицо, неспособное выразить хоть какие-то положительные эмоции. Тому было трудно признаться даже себе, что его внутренности уже давно выбирали только Тейю — и её свободу, отражение которой он видел в себе. Он всё ещё оставался осторожен в высказываниях и, наверное, не сказал бы напрямую, что чувствует. Даже в ситуации с Рениумом он не сказал, что после выпуска свернёт ему шею и перед этим сожжёт его руки, которые касались ЕГО элемента. Да, Тейя была элементом его жизни — таким светлым, с лёгким голубым переливом, как стрекоза на озере или жужжащая цикада. Мальсибер должен вернуть ему флакон с кровью к началу лета, и тогда Реддл уничтожит его. По крайней мере, попробует. Мысль о том, что с Тейрис, возможно, придётся расстаться навсегда, ледяной тоской сковывала его лёгкие. Что, чёрт возьми, было неправильно, но делать нечего. Он уже привязался к ней и чувствовал себя очень хорошо рядом с тем, кто любил его. И проявлял свою любовь в ответ. На прошлой неделе он очень плотно переговорил с Джейкобом — прыщавым придурком, который ходил за Тейрис по пятам. Том не хотел нарываться на неприятности, но отправной точкой стал случай, когда Тейрис была в платье с чёрными шерстяными чулками и взобралась на поребрик рядом с Блэк. Том тогда вместе с Морвином разговаривал у дерева и краем глаза заметил, что за колонной стоит тот самый Джейкоб и пристально наблюдает за его девушкой. Чтобы оправдать своё странное поведение перед Мальсибером, Том указал ему на Джейкоба, будто тот следит и за Вальбургой. На следующий день Морвин дежурил возле кладовки в подземельях, а Том провёл с пленником «беседу» с помощью разных заклинаний — до переломов костей и перевязывания пальцев ног. В конечном итоге лопоухий уродец даже перестал ходить на совместные лекции со слизеринцами. Особенно Тому понравилась реакция Тейрис, когда они всю ночь провели в тайной комнате и он овладевал ею снова и снова. Волна тока пробежала по его телу. Несмотря на разделённую душу, его нутро вздрагивало от наслаждения, когда в мозгу пролетали образы доминирования над маленькой, приютской девочкой, которая с благоговением смотрела на него снизу. — Так, мой мальчик, идите отдохните, а то вы еле на ногах стоите, — хохотнул Гораций, чем вызвал покалывание на щеках у Тома. Он уже и забыл, что перед ним стоит декан. — Спасибо, я к вашим услугам, если что-то понадобиться, — специально смущенно кивнул Том и удалился.

***

В спальне он сидел один, перелистывая записи в дневнике. Откинувшись на подушку, Том взял с прикроватной тумбочки исписанный пергамент, где выписал все действия, которые создадут метку. Его метку. Над рисунком долго думать не пришлось — Тейрис подала ему гениальную идею. Конечно, Том и раньше задумывался о змее, особенно когда открыл Тайную комнату, где василиск выползал изо рта Слизерина. Он хотел нечто подобное, но череп выглядел более угрожающе и по‑настоящему мрачно. Том встал, снял мантию и повесил её в шкаф, перед этим взглянув на себя в зеркало. Он ненавидел своё отражение и после визита к отцу старался вообще не смотреть в зеркальные поверхности. Неужели, когда он постареет, то станет точной копией отца? Если уже сейчас, судя по фотографиям в их гостиной, Том был идеальной копией этого ублюдка. Мать могла бы выбрать имя получше, хотя откуда ей было знать другие мужские имена? Судя по рассказам пьяницы‑дяди, Меропа никогда ни с кем не общалась, кроме Реддлов и своей семьи. Возможно, она думала, что если даст сыну эту фамилию, то родственники найдут его и заберут к себе на воспитание. Будут заботиться и любить. Все её надежды рухнули — сынок жёстко расправился со всей своей семейкой. Продолжая смотреть в зеркало, Том, не разжимая губ, слегка прикусил внутреннюю сторону нижней губы. В уголках его рта родилась ленивая ухмылка. Он не считал себя маньяком или садистом. Боль, которую он причинял, не была самоцелью — скорее языком, на котором с ним говорили те, кто не умел слушать иначе. В нём жило почти гигиеничное любопытство: как далеко можно зайти, прежде чем сломается чужая воля. — Том, мы готовы, — Мальсибер вошёл в спальню с осторожностью, будто эта комната принадлежала только Реддлу. — Заходите. Несколько учеников Слизерина вошли в спальню. На всех не было мантий — только строгие пиджаки, выглаженные рубашки и галстуки. — Скоро мы окончим седьмой курс, и наши пути могут разойтись по разным уголкам планеты, — Том доброжелательно кивнул своим подчинённым. Абраксас шевельнул пепельными волосами — ему стоило бы сменить причёску. — Чтобы я и вы могли поддерживать связь, я поставлю вам метку. Мы много говорили об этом, но точной даты начала нашего правления я пока назвать не могу. После выпуска вы разъедетесь по домам, а я буду набирать силы и знания, чтобы в нужный момент ими воспользоваться. Я должен быть уверен в вашей преданности. Немаловажно и то, что пользоваться почтой опасно — сов могут перехватить. Я создал новый способ связи между волшебниками и хочу, чтобы вы, мои друзья, стали первыми его обладателями. Юноши одобрительно закивали. Том сложил руки в замок перед собой. Он умел убеждать, и внутри растекалось ликование, когда однокурсники победно заулыбались. Конечно, власть будет принадлежать только ему. Эти высокородные, оттого и бестолковые волшебники не справились бы с такой мощью. У Тома не было цели «сделать этот мир лучше». Ему вообще было плевать на грязнокровок и полукровок — он просто держал вид отвращения к этим сословиям, чтобы в глазах безмозглых выглядеть праведным лидером. Ему самому было смешно, что он полукровка, а его безоговорочно слушались. Это делало волшебников перед ним ещё глупее в его глазах. Но всё же они были лучшими экземплярами, какие только были в Хогвартсе. С их родителями, деньгами и связями они представляли для Тома большую ценность. — Я буду наносить вам метку на внутреннюю часть левого предплечья. С помощью особого заклинания вы сможете вызвать меня в любую точку планеты либо подать сигнал, что ждёте моего возвращения, — Том взял палочку и подозвал Мальсибера. — Тёмная магия не обходится без крови. Том полоснул по коже заклинанием, и на руке Мальсибера возникла тонкая царапина, из которой сочилась кровь. После нескольких манипуляций на месте пореза красовался чёрный череп с выползающей змеёй. Искусная работа. Безупречная. — Это мой символ. В скором будущем все сильные волшебники будут носить этот знак и оставлять его над побеждёнными врагами. Позже он поставит метку и Вальбурге, если Мальсибер добьётся женитьбы на ней. У них родятся сильные дети, которые пригодятся Тому. Вообще, он рассчитывал, что все последующие поколения Пожирателей будут носить его знак, а бессмертный Волан-де-Морт будет властвовать над всеми волшебниками, а может, и над людьми. Через час все, кто стоял перед Томом, получили Тёмную метку. Свершилось: начало его власти. По телу пробежал ток — он охватил мозг, посылая картины безмерного могущества и силы, которая ждала его впереди. Волан-де-Морт должен стать тем, кого невозможно умолить, обмануть или обойти. Его подданные будут бояться поднять на него глаза и выполнят любой приказ, не задумываясь. Пожиратели станут видеть в своём господине не человека, а силу природы — ураган, землетрясение, саму смерть. Том не считал страх оружием. Страх — это экономия ресурсов. Когда люди боятся, они не бунтуют. А когда не бунтуют — не приходится тратить силы на подавление. Люди должны не просто бояться, они должны заворожённо смотреть на то, как власть Волан-де-Морта пожирает их детей. И аплодировать. Как сейчас Малфой, Розье, Лестрейндж заворожённо смотрят на свои руки и думают о небывалой силе, которую получили от своего — теперь навсегда — хозяина. — На сегодня вы свободны, — проговорил Реддл, намекая, что должен остаться наедине. Мальсибер посмотрел на него с непониманием, хотел было что-то сказать, но не осмелился. Дверь за всеми захлопнулась. Тома раздражало участие Морвина в его планах — ведь Мальсибер был отнюдь не глупым экземпляром, а значит, мог догадаться, что планы насчёт Добринг у Реддла изменились. Ему всегда казалось, что так называемая любовь делает человека слабым в глазах других. Так оно и было. И сейчас взгляд приближённого двигался именно к этой грани — негодования и странного понимания. Он превращался в чёрного жука, назойливо напоминающего Реддлу об ошибке, которую тот совершил. Ведь спустя столько времени он понял: Тейрис не была для него угрозой. Жизнь настойчиво, с самого детства показывала, что она нужна ему. Что эта девушка приведёт его к власти. Тейя сама говорила, что доверие для неё равно преданности, а значит, на её песнях можно будет сыграть. Прагматизм сплетался с личными чувствами, поэтому если Морвин будет и дальше лезть не в своё дело, придётся от него избавиться. Том взглянул в окно, заметив плывущую стайку рыб. Чем она сейчас занимается? Думает ли о нём? Или читает эти чёртовы письма из Министерства с подписью Рениума? Он резко дёрнул головой вправо — будто кто-то невидимый с размаху ударил его по виску. Шея напряглась, выделив тугие сухожилия, и на мгновение он застыл в этом положении, словно пытаясь уйти от повторного удара. А вдруг Рениум думает, что некоторые слова в новых песнях Тейрис посвящены ему? Челюсть сжалась до скрежета. Тома бесило присутствие этого волшебника практически на всех её концертах. Он не мог позволить себе этого из-за новой должности. Его не было рядом, чтобы ткнуть всех в лицо фактом: Тейрис принадлежит ему. У неё было слишком много неконтролируемой свободы, которую она отдавала Рениуму и другим уродам в пабах. В этот момент за дверью раздался грохот. Следом раздались испуганные крики, чей-то болезненный стон… Том резко встал с кровати и, направляясь к двери, столкнулся с паникующим Розье. — Том, в женской спальне… Реддл не дослушал, оттолкнул парня и выбежал в коридор, где уже толпились студенты. Сердце колотилось в горле. Её головы среди волшебников не было. Блэк — тоже. Оглядываясь по сторонам, Том чувствовал, как от страшной паники горят лёгкие. Чувство было ему несвойственно. На повороте в женское крыло кто-то выскочил ему навстречу. Том отшвырнул его с дороги. — Зовите на помощь! — крикнули впереди, и Том мгновенно остановился, увидев, как Лейла Роули сжимает израненное плечо. Из мелких, но глубоких порезов сочилась кровь. Он бросил взгляд на закрытую дверь её спальни, возле которой стояли Мальсибер и Эфи, безуспешно пытаясь войти внутрь. В одно мгновение Том пересек коридор, огибая студентов, и отодвинул Эфи от двери. — Там вихрем летают осколки! — голос второй старосты дрожал от волнения. Том попытался войти, но в ту же секунду из дверного проёма хлынул ураган из стекла. — Вальбурга и Тейрис остались внутри! — Мальсибер стоял перед ним, не скрывая страха. Том забегал глазами по его лицу, но ответа на свой вопрос так и не нашёл. — Это какое-то проклятие, мы не можем его остановить. Он слышал голоса словно через толщу воды. Уши будто заложило. Что делать в такой ситуации, он не знал впервые. Если Тейрис и Вальбурга не успели спрятаться, то скорее всего они уже мертвы. Он без задней мысли прислонил руку к груди, чувствуя ужасно болезненный укол где-то внутри. — Я войду туда, мы теряем время! — для Реддла всё вокруг замедлилось. Он видел, как его пожиратель отчаянно рвётся на смерть, только чтобы спасти свою девушку. В глазах студента читалась надежда и неутолимая тревога. — Если войдёшь, вихрь переместится в коридор! — крикнула Эфи, оттаскивая Мальсибера. Тот, судя по безумному взгляду, был весьма близок к истерике. Отчаянная беспомощность и непонимание ввели Реддла в оцепенение. Со стороны он выглядел отрешённым — потому что не хотел видеть то, что рисовало его воображение: её окровавленное лицо, ноги, руки и собственную слабость, то, что он не успел и не помог. Оцепенение прошло, когда Эфи оттащила его от двери. В коридор вошли директор Диппет, Дамблдор и Слизнорт. Дамблдор одним движением закупорил ураган, а Диппет уничтожил его, и мелкая пыль разлетелась по полу. — Давайте! Том подошёл ближе. — Девочки, должно быть, спрятались. — Мерлинова борода… От голоса Слизнорта Том непроизвольно замер, не в силах оторвать взгляд от фигур в плащах, стоящих среди разбросанных вещей и сломанных кроватей. Почему он не может двигаться? Он попытался вдохнуть глубже, но лёгкие натолкнулись на невидимую преграду. Воздух не проходил. Руки онемели, тело перестало слушаться. Сердце вдруг зашлось в бешеном галопе. Звон в ушах перекрыл все мысли, оставив только недостойную его панику. Том несильно вздрогнул, на мгновение потерявшись и выпав из реальности. Потом вытер выступивший на висках пот и, заслышав шаги, ошеломлённо уставился на внезапно возникшую из воздуха Эфи. — Всё в порядке? — резко осведомилась староста, сверля нехорошим взглядом взмокшего Реддла — бледного, как привидение. Неужели все видели его таким?! — Заболел, — сдавленно протянул Том, чувствуя, как медленно отступает странная немощь. Эфи нахмурилась, но отступила и прошла к профессорам. Старики ещё копошились внутри комнаты, отодвигая зелёный балдахин. Кто мог это сделать? Неужели девушки повздорили и наслали друг на друга проклятие? Что, если клятва должна сбыться сейчас? Ему не пришлось долго раздумывать. Дверь открылась шире, являя на пороге профессора с ужасно тревожным выражением лица. На его руках — окровавленная, едва дышащая Тейрис. Лейла Роули тихо плакала за спиной Тома. Он не мог выдавить из себя эмоций. Никаких. Время застыло. Он смертельно побледнел. — РАЗОЙДИТЕСЬ! — крикнул Диппет, за спиной которого показался Дамблдор. Том замер на полушаге, оглушённый и онемевший от развернувшейся перед ним картины. На светлой мантии профессора алели яркие пятна — они росли на глазах, когда Дамблдор сильнее прижимал девушку. Тейрис лежала слишком неподвижно для живого человека. Руки безвольно свисали вниз, и на каждой — от запястья до локтя — тянулись тонкие, но глубокие порезы. Кожа была рассечена, края ран приоткрывались, обнажая почти синее мясо. Одна туфля слетела, и голая ступня безжизненно болталась в такт шагам санитаров. Том почувствовал себя мухой в паучьих тенетах. Волосы Тейрис, слипшиеся от крови, прилипли ко лбу и щекам, и сквозь них проступали те же тонкие, аккуратные линии. Они пересекали лоб, спускались на скулы, задевали подбородок. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Казалось, она не дышит вовсе. Как этой девушке удавалась проворачивать это с ним? Он чувствовал её боль так сильно, будто окровавленным лежал теперь он, а не она. Все его тело вытянулось в струну от напряжения, он не сводил глаз с её лица. Сердце стремительно билось, почти до боли в груди. Время остановилось, мир сузился до лихорадочной пульсации в висках. Том не мог разобраться в собственных ощущениях. Это был почти животный страх. Страх за чужую жизнь. Жизнь того, кто был тебе дорог. Не понимая, каким импульсом он был ведом, но словно в замедлении, он делал длинные шаги вслед за санитарками и лежащей на носилках Тейрис. Следил за каждым движением слипшихся ресниц.

***

Спустя четыре дня Тейрис привезли из больницы Святого Мунго обратно в больничное крыло Хогвартса. Эти долгие и мучительные дни Том прожил в состоянии, которого никогда прежде не испытывал. Каждый день под ногами он видел каких-то жучков и пауков, а по ночам ему снились мухи, пожирающие её лицо в больнице. И ещё — как она отчаянно зовёт его на помощь, а он не приходит, потому что окаменел и не может двинуться от собственной слабости. Он был благодарен Слизнорту, который заваливал его простой, но такой нужной работой. Истинную причину случившегося могли рассказать только две девушки, а они всё ещё находились без сознания. Том долго размышлял, что могло произойти в их комнате, но из страха узнать правду так и не находил ответа. Всё свободное время он проводил в ванной старост, чтобы не встречаться взглядом с тоскующим Мальсибером — тот не умел скрывать своих эмоций. Вальбурга тоже пострадала, но не так сильно, как Тейрис, и осталась в Хогвартсе. Несмотря на своё состояние, Том не хотел выглядеть в глазах приближённых слабаком, поэтому умудрялся держать маску безразличия. Сейчас он спешил в больничное крыло, чтобы наконец увидеть её и убедиться, что с ней всё в порядке. Неужели это и есть та самая любовь? Когда не можешь двигаться, есть, смотреть в глаза другим людям из-за собственной слабости… Разве это великая сила, или просто Реддл ощущает её так? Волшебник, влюблённый в змею, как жаба в звезду, заворожённый её талантом, питающий надежду с её помощью доказать, что он выше других во всех аспектах. Единственная настоящая любовь его жизни — исключительность. И с Тейрис он чувствовал себя исключительным. Утренний свет, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на пол бледными, вытянутыми прямоугольниками, почти не касаясь кровати, где лежала Тейрис. Том задохнулся от ощущения, когда пересек расстояние от двери до постели. Сердце отчаянно затрепетало, забыв о размеренном ритме. Те тонкие, глубокие линии, которые ещё недавно пересекали её лоб и подбородок, исчезли. Целители, колдовавшие над ней день и ночь, сделали своё дело: кожа вновь стала гладкой, бледной, почти прозрачной. Лишь под глазами залегли синеватые тени. Даже в таком виде она сияла красотой. Том стоял молча, не двигаясь. Маленький солнечный блик скользнул по подушке, и он наконец тихо опустился на край кровати, взяв её перебинтованную, изнеженную руку в свою. Пальцы были длинными и беззащитными, как лапки птенца, выпавшего из гнезда. Она была такой хрупкой, что это вызывало не жалость, а странное, почти хищное любопытство: сколько нужно сил, чтобы переломить эту тонкую веточку? И почему он не мог заставить себя коснуться её иначе, чем невесомо? Он дёрнул головой влево, будто сама мысль ударила его в висок. Тихо выдохнул, но голова не унималась, посылая новые образы. Она напоминала ему стрекозу. Длинную, хрупкую, с переливающимися крыльями, которые на солнце казались стеклянными. Тонкое тело, неестественно изогнутая шея, выпуклые глаза, смотрящие сразу во все стороны. В детстве, в приюте, он ловил их, зажимал пальцами, чувствуя, как вибрируют крылья, и думал: «Как ты можешь быть такой красивой и такой беспомощной?» Тейрис была такой же. Он хотел бы пришпилить её булавкой к доске, как редкий экземпляр. Чтобы всегда знать, что она здесь, никуда не денется, не улетит, не разобьётся. Чтобы смотреть на неё, когда захочет, и чувствовать, что она — его. Живая, трепещущая, но навсегда застывшая в его коллекции. Он гладил большим пальцем её перебинтованную ладонь и ждал, когда она откроет глаза. Мысленно извиняясь за свои, как он понимал, наверное странные мысли. Массивная дверь отворилась, и Том вздрогнул. Он выглянул из-за ширмы и увидел в начале коридора фигуру Дамблдора — по телу тут же пробежала неприятная дрожь. Не раздумывая, он юркнул за ткань, скрываясь от профессора. Это был какой-то импульс, который Том не мог объяснить: как будто присутствие старого волшебника превращало его из сильнейшего студента в трусливого домового эльфа. Он нахмурился. Он делал нечто постыдное, недостойное его статуса, — только чтобы Дамблдор не увидел, как Том навещает Тейрис. — Том? — раздался голос из-за ширмы. Том выдохнул, осознавая всю неловкость положения. Выглядел он сейчас так, будто подглядывал за спящей девушкой. Он вышел с невозмутимым лицом, встретив заинтересованный взгляд профессора. Длинные волосы и борода — Дамблдор, казалось, отращивал их с юности, чтобы скрывать истинное лицо и создавать образ «мудрого дедушки». Полулунные очки сидели на носу так, будто вот-вот упадут, но никогда не падали. Том подозревал, что это часть маски: нарочито нелепые детали, чтобы его недооценивали. Но сам он никогда не недооценивал Дамблдора. — Я не хотел, чтобы меня кто-то видел, — честно признался Реддл, вставая рядом с кроватью Тейрис и выдерживая подчёркнуто вежливую дистанцию. Дамблдор мягко улыбнулся и сделал шаг вперёд, останавливаясь у изножья кровати. Взгляд его голубых глаз скользнул по лицу Тейрис, потом вернулся к Тому. — Понимаю, — сказал он тихо. — Молодость часто толкает нас на действия, которые мы хотели бы сохранить в тайне. Но, если не ошибаюсь, вы здесь не просто так, Том. Том молчал, сжав челюсть. — Она поправляется, — продолжал Дамблдор, и в его голосе не было ни намёка на осуждение. — Целители говорят, что опасность миновала. Как выяснилось, ей пришла посылка от так называемого слушателя, а внутри, проклятый браслет с сильной магией. Том был прав. Он говорил ей, чтобы она была осторожна, но Тейя не послушала его! — Я рад, что она жива, — ровно ответил Том. — Как любой староста был бы рад. — Конечно, — кивнул Дамблдор, в его глазах мелькнула искра, которую Том не смог прочитать. — Только вот другие старосты не прячутся за ширмами, навещая однокурсниц. Неожиданно воцарилась тишина. С лица Тома словно смыло краску: до последнего он надеялся, что это просто очередная игра, в которой можно скрыть свою истинную натуру. Но оказалось, что Альбус давно всё понял, и в случившемся виноват только сам Том. — Я не хотел привлекать лишнего внимания. Сплетни в школе ни к чему. — И это похвально, — мягко согласился Дамблдор. — Забота о репутации — важное качество. Однако мне кажется, Том, что ваша забота о мисс Добринг выходит за рамки старостских обязанностей. — Вы о чём-то хотите спросить, профессор? — голос Реддла был подчёркнуто вежлив. — Я хочу спросить, понимаете ли вы сами, что чувствуете к этой девушке? — Дамболдор отодвинулся от изножья, внимательно всматриваясь в лицо Реддла. Мужчина был похож на ищейку, рядом с которой стоял солдат с направленным на жертву оружием. — Да, сэр, — Том склонил голову в жесте уважения, старательно пряча за длинной челкой выражение яростных глаз. Придет время и Тому не придется притворяться перед этим бородатым лицемером. — Я надеюсь, что вы не позволите гордости помешать вам понять магию живущую в вас обоих. — Конечно, сэр, — бесстрастно ответил Том, с неподдельным удовольствием подметив раздражение в глазах собеседника. Вышел из себя. Нельзя было так грубо отвечать этому человеку! В одно мгновение он исправился и снова опустил взгляд. — Я благодарен вам, за…совет, — Реддл специально растягивал слова, чтобы изобразить юношескую неловкость. Дамболдор внимательно посмотрел на студента, будто что-то подозревая, и Том напрягся еще больше: тяжелый взгляд почти семидесяти летнего мага пронзал насквозь не хуже протыкающего заклинания. Он мог сломать волю, парализовать и морально опустошить — быстро, умело и безжалостно. — Я рад, что вы навестили её, Том. — Он повернулся и медленно пошёл к выходу, но на пороге остановился. — И знаете… иногда лучше не прятаться. Даже от самого себя. Том поджал губы и на несколько мгновений склонился над Тейрис: знакомым жестом провёл палочкой по воздуху, считывая её энергетику и всё, что было скрыто под ней. Убедившись, что за последние минуты ничего не изменилось, он выпрямился, недовольно посмотрел на её безмятежное лицо и вышел.