Замок Лорда Абеля Уокера

      Ступени вились бесконечной спиралью, их камень под босыми ступнями хранил тепло сада, но с каждым пролётом становился прохладнее.       Свет постепенно менялся. Растворился золотой, размылся зелёный — их сменило голубое сияние, холодное и чистое.       Пятая дверь возникла внезапно.       Полотно из полупрозрачного материала, в которое были вплавлены тончайшие серебряные нити. Они складывались в причудливый узор, напоминавший русла рек, горные хребты, границы государств, дороги — словно кто-то нанёс на стекло карту. За дверью угадывался свет — тот самый, голубой и чистый, но дверь не пропускала его полностью, лишь дразнила бликами.       Ключ в связке соответствовал двери: длинный, прозрачный, с серебряной прожилкой внутри. Когда Абисс вставил его в неприметную скважину, скрытую в переплетении линий, узор на мгновение вспыхнул, и стекло бесшумно отошло в сторону, открывая проход.       Комната оказалась круглой, опоясанной высокими окнами, но за ними не было ни леса, ни скал, ни неба — только плотная пелена молочно-белых облаков. Свет лился отовсюду и ниоткуда, делая комнату парящей в пустоте.       Весь центр комнаты занимал огромный стол. И на нём лежали карты.       Абисс никогда не видел столько карт сразу. Пергамент и бумага, кожа и ткань; одни — пожелтевшие от времени, другие — свежие, с ещё не выцветшими чернилами. Они лежали ворохами, стопками, свитками; некоторые свисали до пола, другие были разложены веером, открывая взгляду очертания гор, морей, лесов и городов. И на самом краю стола примостилась маленькая стопка других карт. Потрёпанная фиолетово-чёрная колода, совсем не похожая на остальные.       Абисс медленно обошёл стол, касаясь пальцем то одного, то другого листа. Всё это были владения Абеля. Всё это было его.       — Отсюда я должен видеть свои земли. Но облака не расступаются, — голос Абеля раздался у него за спиной.       Абисс обернулся.       Абель стоял на светлом камне пола, босой, обнажённый по пояс. Несколько синяков в свете комнаты казались тёмными, как спелые вишни. На его шее, плечах и груди ещё заметны были пунктиры укусов, оставленных в сокровищнице. Первые абзацы их истории, строки и кляксы, которые делали чистый в остальном лист ещё более прекрасным.       Но вот лицо, казалось, существовало отдельно, и на левой его половине серебрились линии. Не шрамы, не морщины — теперь Абисс разглядел их — а нечто иное, похожее на трещины на старой фреске, на знаки, которые время вырезает на камне. Абисс замечал их в театре, в сокровищнице, в саду, но всегда мельком. Они были частью Абеля, картой его души, проступившей на лице.       Абель шагнул к столу, провёл ладонью над разложенными картами.       — Но даже в облаках я приноровился смотреть на свои владения и управлять ими. Вот здесь, — Абисс проводил взглядом его палец, опустившийся на пергамент, — граница, которую я провёл, когда понял, что быть со мной невозможно. Что то, что живёт во мне, сожрёт любого, кто осмелится подойти близко.       Палец скользнул дальше.       — А это — Чёрный лес. Когда я был ребёнком, ходить туда было запрещено, чтобы не достаться тьме. Я вырос и понял: тьма была не в лесу. Она была во мне. Но границу оставил и туда так и не пошёл. На всякий случай.       Абисс слушал. Смотрел, как пальцы Абеля чертят невидимые линии поверх нарисованных, и видел, как те же линии проступают на его лице — глубже, отчётливее, словно каждое слово прорезало новую черту.       — А это, — Абель коснулся карты, лежащей поверх остальных, — карта замка. То, что внутри меня. Здесь границ больше, чем земель.       Глянув на карту, Абисс придвинулся ближе. Встал перед Абелем лицом к лицу, так близко, что их дыхание смешивалось.       — Я вижу, — сказал он тихо. — Они у вас на лице. Эти линии. Я видел их всегда. Но только сейчас понял: они не на коже. Они под ней. То, что вы носили внутри, проступило наружу.       Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся лица Абеля. Провёл вдоль самой глубокой линии мимо глаза и по диагонали к левой щеке.       — Я здесь, — сказал он просто. — Я видел ваше сердце. Ваших марионеток. Ваше тело без единой метки — и оставил на нём свои. Ваш сад, в который вы боялись войти. И я всё ещё здесь.       — Тогда сотри эти границы, — выдохнул Абель. — Они мне больше не нужны. Лицо не должно хранить то, от чего сердце уже свободно.       — Вы уверены?       — Я никогда ни в чём не был так уверен.       Абисс прижался губами к его виску. Медленно, едва касаясь, он целовал каждую линию, и под его губами они переставали быть видимыми, оставаясь только тем, чем и должны были быть — историей, а не клеткой.       Когда он отстранился, Абель улыбнулся.       Впервые за всё время.       Улыбка вышла неуверенной, будто он пробовал новое слово на вкус и не знал, правильно ли его произнёс. Но она была. И Абисс почувствовал, что если он сейчас сделает шаг в пустоту за окнами, то сможет взлететь — от одной только этой улыбки, которую он смог освободить.       Не все линии стёрлись. Одна осталась — короткая под левым глазом. Абисс не стал спрашивать. Может, это была память о самом первом страхе. Может — будущее, которое ещё предстояло прожить. Или же просто черта, без которой Абель перестал бы быть собой.       — Я не знал, что так можно, — сказал Абель. Голос его звучал иначе — мягче, теплее. — Я думал, они со мной навсегда.       — Так и есть. Но теперь они внутри. Там, где им и место.       Он хотел сказать что-то ещё, но тут Абель поднял руку, чтобы прикоснуться к местам, ещё хранившим тепло поцелуев Абисса, и задел стопку карт. Колода — та самая, фиолетово-чёрная — дрогнула, скользнула по гладкому дереву и упала на пол, рассыпаясь веером.       Абисс наклонился над разлетевшейся колодой. Одна карта лежала отдельно от других, лицом вверх, словно специально бросилась им под ноги. На ней каменное строение рушилось под ударом молнии, фигурки падали вниз, и пламя лизало стены.       — Странная карта для такого места, — тихо сказал он, поднимая её.       Абель взглянул и покачал головой.       — Она часто выпадает в последнее время. Сколько раз я ни тасовал, сколько ни раскладывал — она всегда оказывается у меня. Если я правильно помню, это к внезапному концу. К тому, что обрушится всё, что строилось слишком долго и неправильно. К освобождению, которого не ждёшь, но которое уже назрело.       — Освобождению? — переспросил Абисс.       — От того, что отжило. От стен, которые стали тюрьмой. От границ, которые перестали защищать и начали душить. Да, от границ…       Абель взял карту из его рук, повертел в пальцах. Затем поднял глаза на Абисса. В них было что-то такое, от чего у Абисса перехватило дыхание. Взгляд скользнул по его лицу, по шее, по голой груди со следами укусов, по рукам. И остановился.       Абисс вдруг остро осознал, как они стоят. Босые, почти обнажённые, посреди комнаты, залитой голубым светом, спрятанные за облаками, которые никогда не расступались. Почувствовал, как часто бьётся пульс у него в висках — и как вторит ему пульс Абеля, видимый по тому, как дрожит жилка на его шее. Как учащается дыхание Абеля, и меняется его собственное ему в такт.       Абель подался вперед и обнял его. Резко, стремительно, отбрасывая последнюю нерешительность. Прижался всем телом, и Абисс почувствовал его возбуждение сквозь тонкую ткань своих штанов. Жёсткое, горячее, нетерпеливое.       — Я больше не могу, — выдохнул Абель ему в шею. — Не могу ждать. Эти линии исчезли, и вместе с ними исчезло что-то, что держало меня. Я хочу тебя. Сейчас.       — Абель…       — Я знаю, что мы не открыли все двери. Но если это не произойдёт здесь и сейчас — эта башня действительно рухнет.       В подтверждение его слов стекло в окнах мелко задрожало. Облака за ними всколыхнулись, словно кто-то огромный вздохнул с той стороны.       Абисс улыбнулся. Не той робкой улыбкой, которой только что научился Абель, а другой — предвкушающей.       — Вы думаете, я не хочу? — спросил он тихо. — Думаете, я не чувствую то же самое?       Пальцы его ловко справились с застёжкой штанов Абеля.       Это было похоже на удар молнии с той самой карты. На обрушение башни, что строилась слишком долго — из страхов, запретов, границ, которые они только что стёрли с лица Абеля. Той башни, что должна была рухнуть, чтобы открылось небо.       И она рухнула. Но вместо падения за этим последовал полёт.       Абисс медленно провёл ладонью снизу вверх, чувствуя, как вздрагивает Абель. Тот уткнулся лицом в его плечо, глухо застонал. Карты под ладонью Абеля, которой он опирался о стол, сминались, съезжали, падали на пол.       Абисс двигал рукой медленно. Ритмично. Каждое движение было ударом молнии по старому миру. Каждое касание — искрой, поджигающей руины.       — Смотрите на меня, — выдохнул Абисс. — Я хочу видеть ваши глаза.       Абель поднял взгляд, и Абисс увидел в нём всё: благодарность, желание, уязвимость и силу одновременно.       Тяжёлая чернильница, стоявшая на краю стола, покачнулась от неловкого движения и упала. Жидкость хлынула на пол, заливая рассыпанные карты. Абисс заметил краем глаза, как границы между землями расплываются, смешиваются, исчезают в чёрной глади, и как темнеет по краям карта с Башней.       А потом — выдохи удовольствия, сорвавшиеся с губ Абеля, судорога, прокатившаяся по всему телу. Белёсые капли брызнули на Абисса, на край стола, на карту с Башней, ложась поверх чернил.       Абисс продолжал двигать рукой — замедляясь, продлевая каждое мгновение, пока Абель не обмяк в его руках, повиснув на нём всем телом.       Наконец Абель поднял голову.       — Я хочу сделать для тебя то же самое, — сказал он. — Чтобы ты тоже почувствовал это освобождение.       — Я уже чувствую, — ответил Абисс. — Когда я вижу, как рушатся ваши стены — мои тоже падают.       — И всё, что было заперто, становится свободным, — отозвался Абель и улыбнулся снова — той же новой улыбкой. Затем он потянулся к светло-голубым волосам Абисса и бережно развязал верёвку.       Свет вокруг них стал ярче и насыщенней. Облака за окнами дрогнули, пошли рябью — и в одном месте вдруг образовался просвет. Клочок синего неба заглянул в башню.       Абель подошёл к окну, коснулся рукой стекла.       — Я никогда не видел этого отсюда, — сказал он тихо.       — Теперь будете видеть, — ответил Абисс, вставая рядом. — Каждый день.       Они стояли вдвоём, глядя, как облака медленно расступаются, открывая миру башню, а башне — мир.