Наследие Лилии: Французский гамбит

Глава 38. Дом Монморанси Городской дом Монморанси в Париже стоял в восьмом arrondissement — тихом, старом. Не парадном: широкие дворы, каменные стены, ставни на окнах. Тот тип парижской архитектуры, который говорит: «Мы здесь давно и не нуждаемся в демонстрации». Арман ввёл Гарри лично. Краткая экскурсия: первый этаж — рабочие комнаты и гостиная, второй — жилые помещения. Комната Гарри — угловая, с видом на внутренний двор. Небольшая, функциональная. Книжная полка с чем-то историческим и парижская кровать, в которой можно нормально лечь во весь рост. — Завтрак с восьми, — сказал Арман. — Ужин с семи, если я здесь. Если нет — на кухне всегда есть. Гарри кивнул. — Спасибо. — Это удобно для всех, — ответил Арман. И ушёл. Аделаида жила на том же этаже. Этот факт не был упомянут явно — Арман просто показал её дверь как часть маршрута. Гарри заметил, что её дверь была в дальнем конце коридора. Его — в ближнем. Между ними — восемь метров коридора. Это было далеко. Это было близко. Оба эти факта существовали одновременно.

***

В первые дни они работали. Рабочая группа собиралась раз в несколько дней с новыми данными — карта у Ла-Манша менялась. Точка медленно двигалась — не к берегу, а вдоль него. Разведка. В промежутках между заседаниями Гарри читал: материалы по нестабильным магическим воплощениям, которые Аделаида принесла из библиотеки Монморанси, и британские архивы — ту часть, которую Тибо смог запросить как «открытые реестровые документы». Он искал прецеденты. Когда кто-то пытался вернуться подобным образом — и что происходило дальше. Прецедентов было мало. Каждый — другой. — Нет паттерна, — сказал он однажды вечером за рабочим столом. Аделаида сидела напротив с собственным материалом. — Нет двух одинаковых воплощений, — ответила она. — Слишком много переменных. — Пауза. — Но есть один общий элемент во всех случаях. — Какой? — Нестабильность всегда искала якорь, — произнесла она. — Что-то внешнее, за что можно держаться. Другого человека, ритуальный объект, место силы. — Небольшая пауза. — Без якоря воплощение деградирует. Гарри смотрел на материалы. — Значит, он ищет якорь. — Или создаёт. — Аделаида убрала страницу. — Это важнее, чем маршруты у Ла-Манша. — Что может быть якорем? — Всё, что обладает достаточной магической концентрацией. — Она помолчала. — Артефакт. Место. Человек с достаточно сильной связью. Тишина. — Нагайна, — сказал Гарри. Аделаида посмотрела на него. — Змея? — Она не просто змея. Я чувствую это через связь. — Он произносил это ровно. — Когда Волдеморт смотрит на неё — это другое, чем на любой другой живой объект. Слишком личное. Слишком важное. Я думаю, что часть его — в ней. Пауза. Долгая. — Ты подозревал это раньше, — произнесла она. — Дневник Тома Реддла. Второй курс. — Пауза. — Он жил внутри бумаги. Я понял тогда, что он умеет переносить часть себя в предмет. Нагайна — живая версия этого. — Почему ты не сказал на заседании? — Потому что я не знал, сколько их и где. — Он посмотрел на неё. — А сказать «он разрезал душу на части» без доказательств — это создаёт панику без плана. Аделаида думала. Её взгляд был острым — тот профессиональный, с которым она разбирала аналитику. — Нам нужно сказать Арману, — произнесла она наконец. — Да. — Сейчас? — Завтра утром. — Гарри сложил материалы. — Сегодня — пусть подумаю, как сформулировать. Это сложно объяснить без того, чтобы не звучать безумно. — У тебя есть источник? — Дамблдор. Его слова, не документы. — Тогда нам нужны независимые источники. — Она встала. — Я посмотрю в архиве. Крестражи запрещены — но упоминания о них должны существовать в закрытых разделах. — Монморанси имеют доступ к закрытым разделам? — Монморанси имеют доступ почти ко всему, — ответила она просто. Без бахвальства. Просто факт.

***

В тот вечер Аделаида не ушла сразу. Они сидели в рабочей комнате — тихой, с тёмными деревянными полками и парижским фонарём за окном. Гарри собирал материалы. Аделаида стояла у окна — смотрела на двор. — Ты с этим жил давно, — произнесла она. Тихо, не к теме Крестражей — к чему-то другому. — С чем? — Со знанием, что тебе придётся что-то сделать с этим. — Пауза. — Дамблдор объяснил тебе, что ты должен. А потом ты ушёл. Гарри смотрел на неё. — Да. — Тебе не стыдно? — За что? — За то, что ушёл. — Она не обвиняла. Просто спрашивала. Гарри подумал честно. — Нет, — произнёс он. — Уйти — это было не трусость. Это было отказ принять чужой план как единственный. — Пауза. — Дамблдор не злой. Но у него есть картина, в которой я — деталь с определённой функцией. Я не хочу быть деталью. Аделаида смотрела на него. — И теперь — здесь ты тоже часть плана. Рабочая группа, Конфедерация. — Небольшая пауза. — Разве нет? — Здесь я выбрал план, — ответил Гарри. — Я пришёл сюда сам. Я запросил защиту сам. Я скажу Арману про Крестражи — сам. — Пауза. — Это другое. Она кивнула — медленно. Настоящий кивок, не формальный. — Да, — произнесла она. — Другое. За окном Париж светился своим ночным светом. Фонарь во дворе отбрасывал тёплые тени на мощёные камни. Аделаида подошла к столу. Взяла свою папку. — Спокойной ночи, — произнесла она. — Спокойной ночи. Она остановилась в дверях — привычная секунда, к которой он привык оба чего-то ждать. — Я рада, что ты здесь, — произнесла она. Это было сказано так же ровно, как всё остальное. Без интонационного украшения. Именно поэтому — весомо. Она ушла. Гарри сидел в рабочей комнате с открытыми материалами и парижским светом за окном. Завтра — Арман. Крестражи. Разговор, который изменит вектор работы группы. Сегодня — Аделаида сказала «Я рада, что ты здесь». Он закрыл папку. Выключил лампу. Пошёл спать.