It's amazing

Когда Малинин вышел на лёд, его окружили тёмные пятна: они блуждали по льду, по зрителям и по его ногам, которые безумно тряслись. Он глубоко дышал, умоляя себя успокоиться, но становилось только хуже и хуже. Закружилась голова. Почему он решил, что золото его? Почему они все решили, что он — олимпийский чемпион? Все, кто должны были бороться за места подле Малинина — Адам, Ча Чун Хван, Юма... Они все сорвали свои произвольные. Илья наблюдал за каждым, и он был в ужасе. Они все упали. И теперь его очередь. Это необъяснимо. Это событие с трагичным названием: «Олимпиада». Музыка началась, и руки Малинина двинулись. Не было никакого предвкушения победы и радости от олимпийского льда под коньками. Была паника. Нельзя думать во время прокатов. Мозг не в ладах с телом: ноги путаются, а страх за болезненное падение съедает заживо. Страх за такие же унизительные падения, как у тех, что выступали до него. Все попадали. Все... На первом месте Михаил из Казахстана, а так же хорошо, как он, откатал только Пётр. Пётр... Малинин услышал, как царапает лёд, увидел его полотно ближе, чем положено, и руками почувствовал его холод. Илья поехал дальше. Что это было? Он упал? Или ему показалось? Почему холод вдруг почуствовало всё тело? Почему он решил, что проиграет? Откуда этот страх? К чему это? Быстрее — возьми хороший разгон. Как Гуменник. Накануне Малинин глядел за прокатом Гуменника с разинутым ртом. Ни единой помарки. Непокоримый артистизм. Чистейшая программа. И что-то большее — душа во всём этом. Чистое наслаждение. Илья тогда представил, как они вместе встанут на пьедестал, и он приобнимет Петра со спины. Потом Гуменника засудили. А потом все ведущие чемпионы проиграли свои произвольные. Что Малинин только что сделал? Бабочку? Ноги вели его дальше, а мозг отставал — он сейчас прыгнул, или нет? Что-то недостаточно быстрым был поток ветра вокруг. Ещё один прыжок. И он не получился. Маленькие осколки льда на его ладонях, локтях и коленях. Сколько раз он уже упал? Сколько упадёт ещё? Как он может занять место Шайдорова, когда он так слаб? Что это? Как это возможно? Малинин вращался, и его косило. Он хотел уехать с площадки. Все эти взгляды — невыносимы. Надежда, вера. Такие светлые чувства, которые он размазывал падениями. Прыжок! И перед глазами — лед. Слишком близко. Это конец. Это действительно конец. Музыка кончилась, и Малинин закрыл лицо. Только не плачь. Прими это с достоинством. Соберись. Соберись. Сколько он прыгнул? Может, ему показалось, что он падал? А было ли сальто? Он сделал сальто? Малинин кланялся, и чувствовал, что тело рушится. Кости отходили друг от друга, а мозг воспалился. Он слышал шум трибун и визги. Он упал так много раз. Малинин. Чемпион. Что произошло? Кто забрал всю стойкость Ильи в последний момент? Почему Пётр сумел — прекрасно, легендарно? Ни единой помарки. Чистый прокат. Чистый прокат. Чистый. Чистый... Слово эхом летало по голове, пока Малинин шёл со льда, и пока ждал результатов. Столько времени и сил он потратил, чтобы довести эту программу до идеала. И так мало — чтобы всё испортить. Табло экрана высветило весёлые циферки: «268». А левее было другое число: «8». Восьмое место. Значок «8» перед глазами извивался, будто ленточка, вращался, становился знаком бесконечности, потом колечки накладывались друг на друга, будто верёвка, которую надевают на шею висельникам. Может, это — новый символ его страданий? Они бесконечны. Не рыдай. Прими это с достоинством. Успокойся. Малинин пожал руку Шайдорова и обнял его. Михаил находился в состоянии крайнего ужаса. Вот он, олимпийский чемпион! Легендарные 291 балл! Что ему там наговорил Малинин? Кто бы его знал. Но что-то хорошее. Илья не привык вымещать негатив на других людях, если они это не заслужили. Восьмое место. Восьмое. Две петли: для него и его надежды.

***

Малинин рыдал. По-настоящему. С соплями и красными глазами. Громко, болезненно и невыносимо. Он выл, а всё тело трясло в конвульсиях. Илья прятал лицо в рукавах своей ветровки и куче салфеток. Он очень устал. Голова взрывалась. А от спазма мышц было невыносимо больно. Илья свернулся в калачик на полу, а рядом сидел и обнимал его отец. Малинин бесконечно повторял «Папа, папочка, папа». Тот прижимал его к себе крепко-крепко и целовал в лоб. Он что-то говорил по началу, но уже перестал. Илья этого не слышал. — Как я буду жить дальше?! — рыдал Малинин, набирая воздух в лёгкие с огромными судорогами, и не сдерживая болезненных стонов. Илья очень ценил то, что папа был рядом. Один он бы это не вынес. Не смог. Не пережил... В раздевалке не было никого, кроме них. Стоял мрак, и Малинину было очень холодно. Всё вокруг замерло, оцепенело: и люди, и мебель, и стены. Они все спрашивали: «Илюша, как же так?». Илья разочаровал вообще всех. Он проиграл всё. Если бы люди, которые писали гнилые комментарии об Илье в интернете, увидели его сейчас, они бы возликовали. Когда Малинин подумал об этом, утопился в истерике. Он не открывал глаза, потому что всё было слишком размыто, а его лицо, рукава ветровки, салфетки на коленях перепачкались слезами, слюнями и соплями. Восьмое. У Пети шестое. Шестое, которое должно было быть вторым. Идеальное, с пятью четверными и чистыми компонентами. Илья пытался предположить, сколько прыжков он сам прыгнул чисто, но в памяти всплывало только два. Два из семи. Это было ужасно. Малинин по натуре был оптимистом и всецело счастливым человеком, и потери переживать умел, но это? Он просто не знал, что сделать, чтобы стало легче. Он рыдал, но это не спасало. Облегчение было едва ощутимым. Руки отца были неосязаемы. Мышцы так болели, что Илье казалось, будто он правда просто умрёт. Человеческое тело для такого не предназначено. Душа и сердце не должны с таким сталкиваться. — П-позови Петра, — выдавил Илья, захлёбываясь в слезах. — Что?.. — П-петра... Гуменника, — Малинин приподнял голову, утыкаясь носом в руки. Когда он не почувствовал активности от отца, добавил: — Пож-жалуйста... Отец несмело отодвинулся от Малинина, до последнего не убирая рук. С него посыпались скомканные салфетки. Он буркнул что-то между: «okay», «хорошо» и «только закрой дверь». Отец вышел, а Малинин закрыл раздевалку на защёлку, и тут же скатился вниз. Ноги не держали. Голова болела, а лицо опухло. Илья хватался за мысли о прокате Петра, как за соломинку. Ему так понравилось смотреть на красивое фигурное катание. Он гордился Петром. «Молодец» — скандировали трибуны, и Малинин вместе с ними. Гордость страны. Чемпион, хоть и без медали. Кому не плевать? Все знают, что судьи оценивают нечестно. Нечестно... И прокат Ильи был настолько плох, что даже такое жюри не попытались завысить ему оценок. Чтобы совсем уж не позориться. Малинин перестал рыдать, но тело продолжало сводить спазмом. Он еле поднялся на ноги, чтобы открыть дверь, когда в неё затарабанили. В глазах потемнело, и его повело вниз. Илью подхватили нежные и молодые руки. Петины. Он вместе с отцом усадил Илью на пол. Гуменник пристроился рядом и обнял Малинина одной рукой. Вот. Всё, как и хотел Илья. Только не он обнимает Петра на пьедестале, а Гуменник обнимает Малинина под трибунами. Пока победители получают свои заслуженные и незаслуженные медали. — Илья, — позвал Пётр, и Илья громко всхлипнул, пряча лицо в коленях и руках. Он представил, как плохо выглядел во всей этой жидкости, что он размазал по лицу, и постыдился. Ещё и свой блестящий, красивый костюм замарал. И Петин замарает. — Салфеточку? Малинин поджал губы, и попытался стать таким незначительным, как вообще допустимо законами физики. Гуменник громко вздохнул и обвил Малинина второй рукой. Илью потянуло к коленям Петра, но он задел кого-то ногой. Опомнился: — Папочка, выйди, пожалуйста. Отец Малинина был самым понимающим человеком в мире. Он, вероятно, кивнул, и дверь хлопнула. Гуменник дотянулся до замка рукой. Пётр сидел на полу, облокотившись на стену, а Илья сжался в комочек и положил голову между грудью и согнутыми коленями Петра. — Ты сказал, что мы связаны. Что я спокоен, потому что ты спокоен, — лепетал Малинин между всхлипами. — Но я нихуя не спокоен. Я ничего не смог сделать, — забубнил Илья. Ему показалось, что он говорит какой-то бред и не к месту. Гуменник пальцами залез в волосы Малинина, и Илья сжался от этого прикосновения, не готовый к ласке, но при этом до боли в ней нуждающийся, и всей душой к ней открытый. Пётр медленно зашевелил пальцами, и по затылку Ильи потекли пьянящие мурашки. Малинин всхлипнул. Это было обезоруживающе. У горечи и разочарования внутри не оставалось шансов. Спустя долгие мгновения Гуменник ответил: — Ну... Малинин судорожно вздохнул. Попробуй, отличи, был это признак веселья или ещё большего горя. Он наспех растёр слёзы по лицу, вытер руки о ветровку и отстранился от Гуменника, чтобы посмотреть на него. Чудовищно красивый. У Петра были глубокие тёмные глаза, линии лица манили изысканностью, он по-прежнему пах льдом, и он был таким хорошим фигуристом. — Ты всё-таки сделал это, да? Замахнулся на моё золото? Гуменник нахмурился, и Малинин спрятался в коконе из своих ног и рук. — Моей целью была чисто откатанная программа, я... не собирался отбирать твоё золото... Ну... — Гуменник будто путался в словах, и не соображал, что говорит. Нельзя его винить. Это Малинин своим провалом шокировал весь мир. Илья капризно топнул ногой и вскинул голову. — Т-ты, ты... идеально откатал. Если бы не судьи, ты бы... ты бы был олимпийским чемпионом, — Илья вцепился взглядом в Петра. — Ты думал об этом, пока ждал объявление результатов, да? Гуменник сглотнул. — Я ведь приехал на соревнования. Естественно, я надеялся на справедливую оценку. Но я знал, что её не будет. И её не случилось. — Но ты! Ты!.. Малинин подскочил на ноги. Он вспомнил, как вместе со всеми зрителями кричал ему «молодец», как ёкало сердце на каждом прыжке, и как он радовался, когда прокат закончился. В тот миг... Шум, свет, разговоры, музыка, движения Петра, и даже то, как долго судьи пересматривали программу. Всё говорило о том, что это был победный прокат. Легендарный. О котором долго говорят. Малинин прыгнул в эту атмосферу... и она не приняла его. Вместо радости за Гуменника его посетил страх о том, что он не сможет так же. Одна мысль всё разрушила. — Я завидую тебе, — признался Илья, огорчённый этим чувством. Гуменник поднялся на ноги и положил руку Малинину на плечо. Илью потянуло к полу. — Я понимаю. Но... — вступился Пётр. — Если бы судьи были честными, ты бы был вторым. А если бы не их козни с короткой программой, ты бы был первым. Ты! Был бы первым! — заскрежетал Малинин сквозь зубы. — Как сложилось, так сложилось, — расплывчато ответил Гуменник, избегая взгляда Малинина. — Ты сам сказал, что моя сила в том, что я наслаждаюсь прокатом, а не медалью. — И что ты сейчас? Рад?! Гуменник пожал плечами, а потом кивнул. — Я идеально откатал программу. Это было моей целью... — Пётр стушевался под конец фразы. Наверное, он понял, что это вообще не то, что нужно говорить спортсмену, который проиграл. Илья схватил Петра за плечи и встряхнул. Внутри него загорелся дикий импульс. Напротив него стоял чемпион. Непобедимый, потому что он не сражается. У него — давление, несправедливые оценки. У Ильи — силы и вера всего мира. И кто из них выиграл? Малинин снова зарыдал. Он уже не пытался устоять на ногах, просто рухнул на колени, утянув за собой Гуменника. Он заплакал, не сдерживая громких стонов. — Петя, what should I do? What should I do now?! Гуменник обнял его, крепко стуча по спине. Это было так приятно. Ему так нравились эти касания. Даже румянец хотел проступить на щеках от того, что Малинин дышал Гуменнику в шею. — Ты был таким красивым. Так шикарен. Такие руки. Эти ноги. Такое лицо! Я... Это... — Все понимают, что тебя просто перенапрягли, — дрогнувшим голосом перебил Гуменник. — Ты не стал от этого проигрыша лохом. Ты проиграл. Только и всего. — Я проиграл, — Илья был неумолим. — Потому что испугался, что проиграю. После того как увидел твой прокат. Ты подумал о том, что можешь посягнуть на золото. И поэтому моя уверенность пошатнулась, — плакал Малинин. — Знаешь, ты какое-то большое значение придаёшь моей шутке про нашу связь... Я же даже не победил, и... — Нет, Петенька. Ты победил. Это все видели. Я видел. Судьи видели. Остальные участники видели. Весь мир. В такое время медали получают не победители. — Вот и я о том же. Медаль — не показатель. Этот твой проигрыш не перечёркивает предыдущие выигрыши. Илья плакал в шею Петра. Это были такие очевидные слова. Он слышал их так часто, что тошнило. Хуже: он знал, что это так. Он понимал. Но говорить проще, чем переживать. Весь мир был в ужасе от провала Малинина. Илья радовался, что комната окутана темнотой — она давала хоть какое-то подобие убежища. Пётр выводил рукой фигуры на спине Ильи, будто коньком на льду, а другой рукой гладил волосы. Малинин таял. Гуменник лез в самую душу и распутывал нервы. Они сидели на коленях друг напротив друга. — Мы ещё покажем им, — вдруг озвучил Гуменник. Малинин выбрался из своего убежища, чтобы взглянуть в лицо собеседнику. Взглядом Петра можно было убивать. — Мы? — Мы. Малинин не думал, что целовать Гуменника будет так неловко. Он припал своими губами к его губам, коснулся их кончиком языка, и ощутил солёность собственных слёз. Пётр не проявил ответной инициативы, и Илья отпрянул, встречаясь с удивлёнными глазами Петра. Стыдно. — Прости. — Да не, — будничным тоном сказал Гуменник. — Меня просто обычно парни первыми не целуют. Ну, знаешь, в России так не принято... Илья развеселился. На губах Петра расцвела такая приторно сладкая улыбка, что Малинин не устоял. Он поцеловал его снова, и руки положил Гуменнику на талию. Пётр схватил их, разрывая поцелуй, и они вместе уставились вниз. — Are you scared? — Э-э... Немного. Илья еле выдавил смешок. Он тоже «немного» испугался после проката Петра. — Fuck... После этого Малинин снова рыдал. Вернулся отец, и Илья даже не заметил, как Пётр ушёл. И всё-таки, это не конец. Сегодняшние соревнования — начало чего-то огромного и невероятного. Теперь весь мир знает, что Илья не всесилен. И что Пётр может разжечь огромную конкуренцию. Пока они обсуждали стратегию и думали друг о друге — Шайдоров завоевал золотую медаль. Вот так вот. Когда Малинин засыпал на рассвете того же дня, он подумал о том, что шанс обнять Гуменника на пьедестале ещё будет. Они всем покажут.