Сталь

Рейчел тащила чертову корзину. Это был уже не труд, а движение умирающего тела; ритуал, лишённый смысла. Вперёд — с грузом, который казался целой горой. Назад — с пустотой, которая была тяжелее любых камней. Её колени распухли и горели огнём, руки покрылись струпьями, которые кровоточили от малейшего движения. Она знала. Она была следующей. Скоро её тело выбросят в пустыню, как ей пришлось выбросить тело Милы и никто даже не вспомнит её имени. Вечером её выгнали чистить сапоги надзирательниц. Сидеть не в душном каменной комнатушке, а под открытым небом было сомнительной милостью. Она видела звёзды — холодные, безразличные алмазные осколки на бархатно-чёрной ткани неба. Надзиратели сидели у костра. Их пьяный хохот и запах наваристого жаркого из котла были изощрённой пыткой. Рейчел вдыхала дымный аромат мяса, пытаясь обмануть пустой, сведённый голодом желудок. К полуночи пьяные крики стихли. О ней, казалось, забыли. Девочка украдкой огляделась. Лагерь спал тяжёлым звериным сном. Выше, на скалах двое часовых лениво переговаривались. Маленькая рабыня с щёткой в руках не представляла для них интереса. Рейчел отползла в тень скального выступа и, прижавшись спиной к ещё тёплому камню, закрыла глаза. Ей приснилось море. Шум прибоя, мать, несущая корзину с серебристой рыбой… Грубый удар в бок вырвал её из сна. — Так ты свою работу выполняешь, крысёныш? Рейчел вздрогнула. Над ней, заслоняя звёзды, нависала тёмная фигура Михалыча. Знакомый, леденящий душу ужас сковал её. — Простите… простите… — залепетала она, пытаясь отползти. Но мозолистая рука Михалыча впилась в её волосы и дёрнула наверх с такой силой, что в шее что-то хрустнуло. Девочка вскрикнула, слёзы боли брызнули из глаз. — Не надо, прошу… Рука мужчины потянулась к плети на поясе. И в этот миг перед глазами Рейчел, стали ярче костра, совсем рядом стояла Мила, её избитое тело, неестественно раздутый живот, лицо, превращённое в кровавую маску боли и ненависти. Всё, что было мёртвым и отчаявшимся внутри Рейчел, вдруг воспламенилось слепой, алой яростью. — Нет… — прошептала она. А затем крикнула в ночь, вкладывая в этот крик всю свою боль и ненависть: — НЕТ! Она дёрнулась с нечеловеческой силой и вырвалась, оставив в руке Михалыча клок волос. Её пальцы наткнулись на лежавший рядом плётку которую случайно выронил Михалыч, большивата. Она схватила её одной рукой. Михалыч, опешив от такого неповиновения, сделал шаг назад. Плётка со свистом рассёкла воздух и с глухим, костяным хрустом обрушился ему на плечо. Мужчина взвыл и наклонился вперёд. Но Рейчел уже не видела и не слышала. Мир сузился до этой плетки и ненавистного лица. Она замахнулась снова.... Удар пришёлся в висок. Михалыч захрипел и тяжело рухнула на песок. Но Рейчел не остановилась. Она стояла над мужчиной сверху, зажала плётку в руке и, сцепив зубы, принялась методично, с тупой, животной яростью, била Михалыча, по всему миру. Еще.... Еще... Еще... Хруст, чавкающий звук, брызги тёплой жидкости на лицо. Она била, пока тело под ней не перестало дёргаться. Пока то, что было лицом, не перестало быть чем-то узнаваемым. Она замерла, тяжело дыша. В ушах звенела оглушительная тишина. Она поднялась, вытирая липкие руки о лохмотья, и огляделась. Никто не шелохнулся. Часовые на скале всё так же болтали. Решение пришло само собой. Кристально ясное. Бежать. Она сделала шаг от тела. Ещё рывок. Потом, пригнувшись, ринулась от скалы к скале, от тени к тени. Ноги, ещё секунду назад ватные, теперь несли её с неведомой лёгкостью. Она летела над песком, каждый нерв был натянут как струна. Она обогнула спящий лагерь и исчезла в тёмном провале между барханами. Она бежала не оглядываясь, подгоняемая первобытным страхом. Лучше смерть в пустыне, чем в шахте. Лучше иссохнуть под солнцем, чем быть раздавленной в темноте или быть забитой насмерть плетями надсмотрщиц. Когда в боку закололо и дыхание стало рвать грудь, она остановилась и обернулась. Огни лагеря исчезли. Их поглотила тьма. Она прижала руку к колющему боку и пошла, почти падая от усталости. Она карабкалась на барханы и скатывалась вниз, горячий ветер хлестал ей в лицо, неся колючие песчинки, которые больно царапали кожу. Она шла. Слёзы текли по её грязным щекам. — Мама… — прошептала она в темноту, в никуда. — Мамочка, помоги мне… Сделав ещё несколько шагов, её ноги подкосились. Она рухнула в песок. Тихо. Тёмный силуэт на склоне бархана. Сознание уплывало, унося с собой боль, страх и жажду. Оставалась только всепоглощающая, тьма. И в ней — ни единого звука. *** Сознание вернулось к ней гнетущей тяжестью и всепоглощающим жаром. Она едва дышала — песок, занёсший её за ночь, спрессовался в саван. Инстинкт заставил дёрнуться. С пыльным шелестом гробница осыпалась, открыв мир, выжженный дотла. Белое, слепящее небо. Бескрайнее море барханов. Ветер тщательно замёл её следы. «Они не найдут», — пронеслась мысль холодной струёй. Страха не было. Лишь горькое, ледяное удовлетворение. Она поднялась и пошла. Не было цели. Был лишь древний зов — двигаться. Её путь стал ритуалом самоистязания. Шаг. Падение. Подъём. Песок был раскалённой сковородой, прожигающей стопы. Но всё это меркло перед жаждой. Она поселилась в горле чёрным, трескающимся углём, пила её кровь, высасывала жизнь. И тогда пустыня сыграла с ней свою самую изощрённую шутку. Обморок.... Она очнулась в объятиях ледяной ночи. Тело била мелкая дрожь. Она пошла снова, бредя по кругу, оставляя на песке безумный узор. Перед внутренним взором встал образ: тёмный, зловонный каменный мешок на шахтах. Бочка с тёплой, затхлой водой. Ненавистная тогда, желанная сейчас. Она отдала бы вечность за один глоток. «Зачем я сбежала? Чтобы умирать здесь, в гордом, бессмысленном одиночестве?» — подумала Рейчел, и тьма поглотила её вновь. Новый день стал продолжением кошмара. Солнце маньяк а она жертва. Ноги двигались сами. Она уже не отличала явь от галлюцинаций. Ей виделась Мила, машущая рукой из-за дерева в родном краю. «Сюда, Рей, сюда!» — кричала Мила, её смех смешивался с шипением ветра. Она видела мать, которая протягивала ей котелок с дымящейся ухой, но стоило протянуть руку — и видение рассыпалось пылью. И вдруг — море. Оно возникло так внезапно, что сознание отказалось верить. Она просто открыла глаза, и оно было там. Бескрайнее, синее до боли. Она не помнила, как перебралась через раскалённые скалы. Рейчел опустилась на четвереньки и поползла, как ящерица, к шепчущей кромке прибоя. Где-то в глубине угасающего разума тлела искра: «Нельзя. Солёная». Но тело, животное и отчаявшееся, уже не слушало. Оно жаждало влаги. Любой ценой. Она рухнула в прохладную воду и стала пить. Большими, жадными глотками. Ответ был мгновенным и безжалостным — тело согнулось в судороге, извергая выпитое обратно. Она пила снова. И снова её вырывало. Это был круг, но это было и чувство. Последнее, что она могла ощутить. — Мама… — прошептали её губы, покрытые коркой соли. Она выползла на берег, доползла до узкой полосы тени от гигантского побелевшего валуна и замерла. Здесь было… красиво. Тишину нарушал лишь гипнотизирующий шёпот волн. Он напоминал колыбельную, что пела ей мать. «Хорошее место. Здесь и умру», — промелькнула последняя, здравая мысль. И она закрыла глаза, отдаваясь убаюкивающему шуму прибоя и надвигающейся вечности. И тьма наконец сомкнулась над ней, мягко и безвозвратно, как вода над песком.