Сталь

В покоях было тихо. Пусто. Рейчел перевела взгляд на подушку рядом с собой — она была холодной и нетронутой, если не считать одной-единственной вмятины. Ее мужа здесь не было. Он ушел. Сбежал, как только позволил этикет, или, что вероятнее, как только рассвело, не желая видеть ее лица. Комок подкатил к горлу. Это был не комок слез, а комок горькой, обжигающей ненависти. Она ненавидела этого мужчину. Ненавидела его холодные глаза, его властные руки, его молчаливость, которая должна была казаться ей загадочной, а теперь виделась зловещей. Еще вчера днем, стоя у алтаря, она смотрела на него сквозь пелену девичьих грез. Она так хотела верить! Верить, что этот брак по расчету станет счастливым, что за суровым лицом скрывается доброе сердце, что они смогут построить если не любовь, то хотя бы уважение. Она была готова стараться. А он... Он просто взял свое. Жестоко, грубо, не обращая внимания ни на ее слезы, ни на ее мольбы. Она просила его быть нежнее, просила подождать, но он будто не слышал. Для него она была не женой, не живым человеком со страхами и надеждами, а просто трофеем, вещью, на которую он поставил свое клеймо. Сейчас, в тишине пустой спальни, Рейчел была рада только одному — его отсутствию. Воздух в комнате словно стал чище, когда он ушел. Ей не нужно было притворяться спящей, не нужно было видеть его самодовольное лицо. Она с трудом села, спустив ноги с кровати. Простыня соскользнула, и она увидела на своем запястье темные синяки — следы его пальцев. Картинка прошедшей ночи вспыхнула в памяти яркой, болезненной вспышкой, и Рейчел зажмурилась, тряхнув головой, прогоняя видение. — Чудовище, — прошептала она в тишину сорванным голосом. Она ненавидела его. Но странное, пугающее открытие, которое она сделала только что, заставило ее кровь прилить к щекам: ее тело, предательское тело, казалось, не разделяло этой ненависти. Оно помнило не только боль. И эта раздвоенность пугала ее едва ли не сильнее, чем его жестокость. *** Она встала, и ноги показались ватными. Между бедер запеклось липкое, саднящее. Вчерашняя кровь. Она знала: это были не месячные. Это вытекла последняя капля ее девичьей невинности, словно вместе с этой болью из нее вытекло что-то светлое, что уже не вернуть. Она стояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение, пытаясь найти в нем вчерашнюю девушку. Но девушка исчезла. Осталась только женщина, на плечи которой вдруг навалилась непомерная тяжесть этого слова. Ей хотелось сжаться в комочек и заплакать, но глаза были сухими и какими-то чужими... *** Она на мгновение замерла на пороге, вдохнув прохладный, чуть пахнущий мрамором воздух. Гиматий мягкими складками лег на плечи, скрывая домашний хитон, делая ее образ более строгим и величественным, подобающим для выхода. Дом встретил ее торжественной тишиной и светом. Он был огромен — настоящие царские покои, но в этой своей огромности казался пустынным и чужим. Нигде ни единого ковра, ни одной разбросанной подушки или накидки, которые привносили бы в это пространство уют и тепло. Пол был выложен полированными белоснежными плитами, отражавшими, словно неглубокая вода, колонны и очертания предметов. Стены, уходившие вверх, к высокому, расписанному орнаментом потолку, сияли белизной. Золото здесь было не кричащим, но вездесущим: тонкие полосы обрамляли филенки дверей, витой узор змеился по капителям колонн, массивные канделябры с причудливыми завитками листьев отбрасывали на белую поверхность теплые, живые блики. В нишах стояли вазы из янтарного камня и позолоченные статуэтки, изображающие стройных юношей и девушек с безучастными лицами. Было красиво. Чисто. Холодно. И так безжизненно, словно здесь никогда не смеялись дети, не ссорились слуги и не проливалось случайно вино. Это был дом, который построили не для жизни, а для того, чтобы поражать взгляд. Она сделала первый шаг по гладкому, скользкому полу, и шаг этот прозвучал неожиданно гулко, разнесся под высокими сводами и затих где-то вдалеке, в бесконечной анфиладе бело-золотых комнат. Она начала ходить по дому, медленно заходя в разные комнаты. Тишина нарушалась лишь легким скрипом половиц под ее ногами. Гостиная, кухня, столовая — всё было на своих местах, вылизано до блеска уборщицей, но казалось чужим и безжизненным. Пока не наткнулась на личный кабинет своего муженька. Дверь была не заперта, что само по себе удивительно. Как только она переступила порог, в нос ударил густой, застарелый запах сигаретного дыма, въевшийся в стены и тяжелые портьеры. Она поморщилась. Весь кабинет был заставлен мебелью, но в глаза сразу бросился стол. Огромный, дубовый, и на нем был хаос: кипы документов, какие-то папки, разбросанные скрепки и полная окурков пепельница. Она медленно подошла ближе, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. Ее взгляд упал на верхний лист — это была не просто рабочая бумага. Это был торговый договор, где четко было указано... Она знала, что он богат, но никогда не думала, что он будет продавать детей на шахты!? Она сжала бумагу, желая разорвать ее, но не стала... Весь день она провела в раздумьях, пока не пришел Влагослав... Он зашел в их покои с ухмылочкой, держа в левой руке какие-то тряпки. — Ну, здравствуй, женушка, — с улыбкой сказал он. Его голос был холодным, но вежливым. — Здравствуй, супруг, — она старалась спрятать дрожь в голосе за безразличием, но получалось плохо. — На, надевай. — Он протянул ей вещи. Рейчел дрожащими руками взяла их. Это было странное нижнее белье: черные тонкие линии, которые вряд ли что-то скрывали, лифчика не было, и отдельно — ленточка. Он пояснил: — На шею завяжешь бантик. — Его улыбка стала шире, прямо до ушей, а взгляд — взглядом хищника. — Я не надену! — закричала Рейчел, бросив эти грязные, как ей казалось, вещи на пол. Но вместо ответа получила хорошую пощечину. Он схватил ее за волосы на затылке и потянул вверх, ей пришлось встать на носочки, чтобы было менее больно. — Оденешь, поняла? — грозно спросил тиран. — Одену, одену, только отпусти! И он отпустил, после чего ушел. Она села на кровать и начала плакать, закрывая лицо руками. Слезы душили ее. Горькие, злые, бессильные. Она плакала не столько от боли в затылке, где до сих пор горела кожа, стянутая его грубой хваткой, сколько от собственного унижения. «Оденешь, поняла?» — эти слова эхом бились в висках, заглушая стук сердца. Она ненавидела его. Ненавидела каждой клеточкой своего существа. И одновременно с этим, где-то в самом темном уголке сознания, куда она боялась заглядывать, пульсировал животный, первобытный страх. Страх перед его силой, перед его властью над ней. Страх, который заставлял повиноваться. Рейчел подняла набрякшие от слез глаза и посмотрела на то, что он принес. На полу, на холодной белой плитке, лежал клочок черной паутины. Это было даже не белье — это была насмешка. Тонкие, как нити, лямки, крошечный треугольник ткани, который ничего не скрывал, и атласная лента. Лента, которую он велел завязать бантиком на шее. Как подарок. Как вещь. Как игрушка. Она представила себя в этом, и ее передернуло от омерзения. Но еще сильнее был страх. Она знала: если она не наденет это сейчас, к ночи он вернется. И тогда будет хуже. Гораздо хуже, чем прошлой ночью. Дрожащими руками, стараясь не смотреть на себя в зеркало, она подняла «наряд» с пола. Пальцы коснулись тонкого, почти невесомого кружева. Материал был дорогим, качественным, но от этого становилось только противнее. Он не просто купил тряпку на рынке — он заказал это специально. Продумал. Выбрал. Она надела. Черные нити неприятно холодили кожу, впивались в бедра, ничего не поддерживали и не скрывали. На шее она завязала бант, как он и велел. Бант получился немного кривым, потому что руки тряслись. Взглянув на свое отражение в полированной поверхности двери шкафа, она вздрогнула. Из полумрака на нее смотрела не она. Это была какая-то чужая, красивая и пустая женщина. Время текло, утекало. И вот в покои постучалась служанка. Рейчел встала и открыла дверь. На пороге стояла молодая девушка лет четырнадцати-пятнадцати, одетая в простой хитон, ее волосы были плотно сложены в узел Аполлона. Она тихонько сказала: — Господин ждет вас в столовой, велел идти в его подарках... После она поклонилась и ушла. На душе у Рейчел были страх и недоверие. С горем пополам она вышла из покоев, боясь кому-то попасться на глаза, ей было стыдно так идти. Стоило ей только войти в столовую, как она увидела кучу мужчин. Они сидели за длинным столом, на котором было накрыто множество яств: жареные поросята с румяной корочкой, серебряные блюда с заливной рыбой, горы фруктов в высоких вазах и кувшины с вином, отсвечивающим багрянцем в свете масляных ламп. Но Рейчел не видела еды. Она видела только глаза. Дюжина мужских глаз разом повернулась к ней, едва ее нога ступила на порог. Разговоры стихли так резко, будто кто-то перерезал струну. Повисла тяжелая, вязкая тишина. Она замерла, вцепившись пальцами в дверной косяк так, что побелели костяшки. Черные нити жгли кожу, казались единственным, что на ней есть, хотя сверху был наброшен гиматий. Но она знала: под тонкой тканью, под этим приличным покрывалом скрыт тот самый «подарок». Бант на шее, который она повязала дрожащими руками, пульсировал, как клеймо. Взгляды скользили по ней. Медленно. Липко. Кто-то из мужчин, толстый бородач с сальными пальцами, откровенно уставился на ее грудь, прикидывая, видимо, что там под складками. Другой, помоложе, плотоядно облизнулся, подняв кубок, но не сделав глотка. Третий, старик с глубокими морщинами, смотрел с таким видом, словно оценивал лошадь на ярмарке — прикидывал стать, возраст и цену. И во главе стола сидел ОН. Влагослав. Он не смотрел на нее с вожделением, как остальные. Он смотрел с собственническим удовлетворением. С видом творца, который явил миру свое творение и теперь наслаждается произведенным эффектом. Он медленно поднес кубок к губам, отпил глоток, и поверх золотой кромки его глаза — холодные, как зимнее небо — встретились с ее глазами. Он поставил кубок на стол и, грубо, но с усмешкой, заявил на весь зал: — Дорогие мои друзья, вот и пришла наша истинная закуска. Позвольте представить — моя жена. И на сегодняшний вечер — наша общая закуска. Дальше всё было как в тумане. Сначала встал Влагослав, следом за ним — сидящие рядом мужчины, один постарше, другой помоложе. Они подошли к Рейчел. Муж заботливо снял с нее гиматий. Уже через мгновение она лежала на мужском теле. В нее входили сразу трое: один между ног, второй — сзади, третий — в рот. Всё было одновременно. И так — по кругу. Ее трахали, как только могли, кончали в нее, обзывали... Пока всё не закончилось. Она не знала, сколько это продолжалось. Время исчезло, растворилось в липком ужасе, в тяжелом дыхании чужих тел, в запахе пота, вина и семени. Сознание Рейчел словно раскололось на две части: одна, крошечная и онемевшая, все еще была здесь, на столе среди объедков, чувствовала боль и отвращение; другая — поднялась под потолок и оттуда, с холодным любопытством, наблюдала за происходящим. Она смотрела, как ее тело передают из рук в руки, как грубые пальцы оставляют синяки на бедрах, как чьи-то слюни текут по ее груди. И в какой-то момент боль ушла. Осталась только бесконечная, звенящая пустота. Влагослав после первого раза не принимал участия в самой оргии. Он сидел во главе стола, как паук в центре паутины, пил вино и наблюдал. Иногда его взгляд встречался с ее потухшим взором, и тогда на его губах появлялась тень улыбки. Он наслаждался. Не столько плотскими утехами, сколько ее болью. Зрелищем того, как ломают то, что принадлежит ему. И вот последний гость кончил ей в рот, он закончил и пошёл приводить себя в порядок, пока Рейчел глухо выплёвывала его жидкость на пол. Влагослав поднялся, обошел стол, перешагивая через еду, которая упала на пол, его же «друзья» уже приводили себя в порядок, он остановился над ней. — Ну что, женушка? Спросил он с приторной лаской в голосе. — Понравилось быть щедрой хозяйкой? Она промолчала. Даже не моргнула, смотря на него неживыми, кукольными глазками. Его лицо исказила гримаса раздражения. Ему нужна была ее реакция — слезы, мольбы, крики, истерика. Пустота его не устраивала. Он наклонился, схватил ее за подбородок, заставляя поднять лицо, и прошипел: — Я с тобой разговариваю, тварь! — Я поняла. Прошептала она пересохшими, разбитыми губами. Голос был тихим, хриплым, но в тишине опустевшего зала его услышали все. — Я все поняла. Ее глаза, огромные и совершенно сухие, медленно сфокусировались на нем. И в них он увидел не боль, а страх. Он увидел то, от чего ему самому стало неуютно. Он увидел расчет. Холодный, мертвый расчет. Влагослав опешил. Он ожидал чего угодно, но не этого. Он разжал пальцы, и ее голова снова безвольно опустилась. — Уберите это. Бросил он кому-то из слуг, махнув рукой в сторону Рейчел, как на мебель. — В её покои. Ее привели обратно в покои. Служанки, две пожилые женщины с каменными лицами, отмывали ее в мраморной купальне. Вода в бассейне была горячей, с травами, но Рейчел не чувствовала тепла. Она сидела в воде, глядя, как розовые разводы (вино? кровь?) кружатся на поверхности и уходят в сливное отверстие. Ее растирали жесткими губками, молча, не глядя в глаза, словно боялись заразиться ее позором. А она молчала. Она думала. «Истинная закуска. Общая закуска». Эти слова жгли ее сильнее, чем пощечина утром. Сильнее, чем все унижения этой ночи. Они не просто изнасиловали ее. Он использовал ее как плату, как блюдо, как кусок мяса, которым угощают дорогих гостей. Он разбудил в ней не только ту девочку, которая когда-то убила, но и хищника. Когда служанки вытерли ее и уложили в постель, Рейчел не спала. Она лежала на спине, глядя в полог кровати, и прокручивала в голове утро. Тот торговый договор. Дети на шахтах. Грязный кабинет, пропахший дымом. Бумаги. Много бумаг. Она вспомнила его лицо, когда сказала «Я поняла». В его глазах мелькнул страх. Секундный, почти неуловимый, но она его увидела. Под слоем самодовольства, жестокости и власти, он был трусом. Трусом, который боится только одного — потерять контроль. Они называли ее закуской. Еду не опасаются. Еду не воспринимают всерьез. А зря. Рейчел закрыла глаза. Теперь она знала, ради чего будет просыпаться по утрам. Не ради надежды на любовь, не ради призрачного счастья. А ради мести. Холодной, спокойной и неотвратимой. Она сломает его империю по кирп ичику. Она уничтожит его так же, как он унизил её. И улыбнется, глядя, как рушится его мир. Впервые за долгое время она уснула спокойно. Ты застудила Она готовила план. Медленно, вязко, как варят яд на слабом огне — чтобы ни одна капля силы не ушла зря. Сначала нужно было узнать всё о милом Влагославе. Для этого потребовалось немного времени, его кабинета и болтливой служанки, которая за пару медяков готова была продать не только тайны хозяина, но и душу. И вот он уже не загадка. Он — открытая книга, исписанная кровью и грязью. Понедельник — среда: Рынок. Торговля детьми. Самых крепких — на рудники, покладистых — в услужение, красивых — в наложники. Он любил смотреть им в глаза в момент продажи. Говорил, что это придает сил. Четверг — суббота: Храмы. Утром — Афине, с просьбой о мудрости в делах. Вечером — Аресу, с благодарностью за силу сминать чужие жизни. Он умывал руки и считал, что этого достаточно. Субботний вечер: Бордели, пьянки, развлечения. Он называл это «снятием напряжения». Воскресенье: Пир. Кульминация недели. В конце пира — оргия. И Рейчел, его жена, была там общей игрушкой. Его друзья передавали её друг другу, как общую кружку с дешевым вином, а он сидел во главе стола, пил и улыбался. *** Рейчел перечитала свои записи при свете масляной лампы. Руки не дрожали. Она положила листок в тайник под половицей и достала другой — чистый. Начала писать план. Цель: Влагослав и его ближайшее окружение. Время: Ближайшее воскресенье, пир. Средство: Яд. Влагослав был педантичен. Каждое воскресенье одно и то же: гости собираются к закату, сначала едят, потом пьют, потом зовут её. Но перед основным пиром подают особое угощение — десерт. Фрукты в меду, орехи, сладкое вино. Служанка, та самая, что продала ей расписание мужа, рассказала и это: десерт готовит личный повар, но подают его всегда одни и те же рабы. Их не меняют. Их не проверяют. Рейчел улыбнулась впервые за долгое время. Пункт первый: Добыть яд. Пункт второй: Подкупить раба, который подаёт десерт. Пункт третий: Убедиться, что Влагослав и его «друзья» съедят всё до последнего куска. Яд. Где взять яд в доме, где каждый твой шаг могут заметить? Рейчел думала три дня. На четвёртый вспомнила: у Влагослава в кабинете, в запертом шкафу, хранятся «инструменты для особых сделок». Она видела их мельком, когда служанка показывала ей кабинет в первый раз. Склянки. Порошки. Один из них — мышьяк. Она запомнила, как он называл его: «сладкая смерть» — без вкуса, без запаха, растворяется в вине. Оставалось только достать. *** Ночь с пятницы на субботу. Влагослав в борделе, вернётся под утро пьяный и вырубится до полудня. У неё есть несколько часов. Рейчел накинула тёмный плащ, босая, бесшумная, как кошка, пробралась в кабинет. Шкаф был заперт, но замок оказался простым — дорогие люди редко думают, что рабы умеют вскрывать замки. Она сунула в скважину тонкую шпильку, замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Щелчок. Внутри стояли ровные ряды склянок. Мышьяк — в тёмном пузырьке с черепом на пробке. Она отсыпала половину в холщовый мешочек, который сшила заранее, и аккуратно закрыла шкаф. Замок щёлкнул, встал на место. На кухню она пошла другим путём — через внутренний двор. Там, в углу, на гнилой соломе спал раб по имени Лисий. Молодой, тощий, с бегающими глазами. Ему постоянно не хватало еды, и он был готов на всё за лишний кусок хлеба. — Лис. Позвала она шёпотом. Он вздрогнул, открыл глаза, узнал её и испуганно вжался в стену. Госпожу, которую насилуют на пирах, все знали в лицо. И боялись — не её, а того, что с ней связано. — Не бойся. Она присела рядом, сунула ему в руку тёплую лепёшку, которую припрятала с ужина. — Хочешь заработать ещё? Он жадно вцепился зубами в хлеб, закивал. — В воскресенье ты подаёшь десерт. Она говорила тихо, ровно, глядя ему прямо в глаза. — Когда будешь разливать вино, добавишь это в кубок господина и его гостей. Она показала мешочек. — Всего щепотку. В каждый. Лис поперхнулся, закашлялся, выронил лепёшку. — Ты с ума сошла? Меня же убьют! — Убьют, если узнают. Рейчел подобрала лепёшку, отряхнула от соломы и снова сунула ему в руки. — А кто узнает? Ты будешь подавать, как всегда. Никто не смотрит на руки раба. Смотрят только в мою сторону. Она криво усмехнулась. — Я буду главным зрелищем, как обычно. Ты просто сделаешь своё дело и уйдёшь. А утром… утром все они будут мёртвы. Он смотрел на неё расширенными глазами, в которых плескался ужас пополам с недоверием. — А если я откажусь? — Тогда завтра же Влагослав узнает, что ты украл у него вчера в кладовке вяленое мясо. Я видела. Рейчел говорила спокойно, буднично, как о погоде. — И ещё те две монеты, что ты стащил у спящего повара. Я знаю, где ты их спрятал. Хочешь, чтобы тебя забили плетьми до смерти? Он побелел. — Так и знал, что ты ведьма. Выдохнул он. Рейчел рассмеялась. Тихо, страшно. — Нет. Я просто та, кому терять нечего. А ты? У тебя есть что терять, Лис? Жизнь? Так она у тебя и так не твоя. Сделай это — и получишь свободу. У Влагослава в сундуке золото. Я знаю, где ключ. Когда все умрут, ты возьмёшь свою долю и уйдёшь. Никто не хватится раба в суматохе. Он молчал долго. Потом, не глядя на неё, кивнул и засунул мешочек за пазуху. *** Воскресенье наступило быстро. Слишком быстро. Рейчел весь день была спокойна, как никогда. Она надела то, что он велел — очередной «подарок»: красное, почти прозрачное, с золотыми нитями, которые, как оковы, обвивали тело. На шее — бант. Она завязала его ровно, аккуратно, любуясь своим отражением в полированной бронзе зеркала. Сегодня этот бант развяжут мёртвые пальцы. Вечером её позвали в пиршественный зал. Она вошла под одобрительный гул пьяных голосов. Они смотрели на неё, как всегда, — как на мясо. Она улыбнулась им в ответ. Впервые за всё время. Влагослав нахмурился, заметив её улыбку, но ничего не сказал. Он был слишком занят — разливал вино, хохотал над шутками своих друзей, хлопал по плечу толстого купца, который прошлый раз кончил ей в рот прямо за столом. Рейчел села на своё место — на край стола, рядом с мужем. Она ждала. Подали мясо. Рыбу. Фрукты. Гости ели, пили, жирели. Она не притронулась ни к чему. Только пила воду из своего кубка — воду, которую налила себе сама. И вот — десерт. Лис появился в дверях с большим серебряным подносом, на котором стояли кубки. Красивые, золотые, с узорами. Для каждого — свой. Она знала: в кубке Влагослава — в виде львиной головы. Она смотрела, как Лис обходит стол, как ставит кубки перед гостями, как его руки слегка дрожат, но никто не замечает. Все смотрят на неё. Ждут, когда начнётся главное. Влагослав поднял свой кубок. — Друзья! Провозгласил он. — За нас! За удачу! И за нашу общую сладкую закуску! Он кивнул на Рейчел, и гости захохотали, поднимая кубки. Рейчел смотрела, как вино льётся в разинутые рты. Как они глотают. Как смеются. Как ничего не чувствуют. Прошла минута. Две. Пять. Влагослав крякнул, потёр живот. — Что-то вино сегодня крепкое. Сказал он, и вдруг его лицо исказилось. Он схватился за горло. Кубок выпал из рук, покатился по столу, расплёскивая остатки. Рядом захрипел толстый купец, повалился навзничь, опрокинув блюдо с фруктами. Ещё один — молодой, с красивым лицом — согнулся пополам, и изо рта у него потекла кровавая пена. Начался ад. Они падали, хрипели, бились в судорогах, катались по полу среди объедков и разбитой посуды. Кто-то успел закричать, кто-то звал на помощь, но голоса быстро стихали, сменяясь булькающим хрипом. Влагослав смотрел на Рейчел. Он полз к ней по полу, оставляя кровавый след, его глаза, полные ужаса и понимания, были устремлены на неё. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только сипение. Она сидела неподвижно. Смотрела на него сверху вниз, сложив руки на коленях, как примерная жена. — Тише, милый. Прошептала она, когда он дополз до её ног и вцепился в её тонкую ножки. — Тише. Всё хорошо. Он дёрнулся в последний раз и замер. Его пальцы так и остались сжимая её ногу. В зале стало тихо. Только свечи потрескивали в канделябрах да где-то в углу всхлипывал Лис, прижимаясь к стене. Рейчел медленно поднялась, высвобождая ногу из мёртвой хватки. Подошла к столу, взяла кувшин с вином, из которого Лис наливал отраву, и вылила остатки на пол. Потом подошла к Лису, сунула ему в руку ключ от сундука Влагослава. — Беги. Ты сделал всё, что должен. Рейчел замерла на мгновение, глядя на Лиса, который трясущимися руками сжимал ключ от сундука. Он уже сделал шаг к двери, когда её голос остановил его: — Стой. Он обернулся, в глазах — животный ужас и нетерпение. Ему не терпелось бежать, хватать золото, исчезнуть в ночи. Она шагнула к нему, и в свете разгорающегося пламени её лицо казалось высеченным из мрамора. — Ты никуда не пойдёшь. Тихо сказала она. — Но ты же обещала... Голос Лиса сорвался на фальцет. — Ты сказала: бери золото и уходи! — Я передумала. Рейчел выдернула ключ из его ослабевших пальцев и сунула за пояс. — Если ты сбежишь, начнутся поиски. Найдут тебя — найдут и меня. А так... Она окинула взглядом зал, усеянный трупами. — Так у нас будет другая история. Лис смотрел на неё, не понимая. Тогда она подошла к телу мужа, опустилась на колени. Влагослав лежал на спине, глаза остекленели, рот приоткрыт. Из уголка губ всё ещё сочилась тонкая струйка кровавой пены. Рейчел окунула палец в эту пену — тёплую, липкую, отвратительную — и, не колеблясь ни секунды, размазала по собственному подбородку. Провела грязью от его мёртвой руки по щеке, испачкала край хитона. Потом рванула на себе ткань, обнажая плечо, взлохматила волосы. Лис смотрел на это превращение с благоговейным ужасом. Только что перед ним стояла холодная, расчётливая мстительница — и вот уже дрожащая, обезумевшая от горя женщина смотрит на него пустыми глазами. — Ты... ты что задумала? Прошептал он. — Спасать нас обоих. Ответила она чужим, срывающимся голосом. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты выбежишь к служанкам. Кричи, что видел, как я упала в обморок, что я еле жива. Что ты нёс мне воды и вдруг услышал крики. Что ты вбежал и увидел... Она обвела рукой зал. — Это. И что я лежала без сознания. Ты понял? Он кивнул, хотя в глазах всё ещё плескался страх. — А если они спросят, почему я жив. Выдохнул он. — Ты нёс мне воду. Ты не пил с ними. Ты раб, кто бы тебя позвал за стол? Она схватила его за плечо, впиваясь ногтями. — Делай всё, как я сказала, и будешь жить. Оступишься — я скажу, что это ты отравил вино. Что я видела, как ты сыпал порошок. Кто им поверит больше — раб или вдова, которая чудом выжила? В его глазах мелькнуло понимание. Он сглотнул. — Я всё сделаю, госпожа. — Тогда беги. И не забудь про воду. Тащи кувшин, делай вид, что запыхался. Он выскочил в коридор. Рейчел подождала несколько ударов сердца, потом опустилась на колени рядом с телом мужа, склонила голову и замерла в позе сломленной женщины. Крики Лиса разнеслись по дому через минуту: — Помогите! Люди! Госпожа! Госпожа умирает! Там... там все мертвы! Топот ног. Визг служанок. Чьи-то руки подхватили её, понесли. Она позволила телу обмякнуть, позволила уложить себя на ложе в соседней комнате. Кто-то тёр ей виски уксусом, кто-то лил в рот воду. Она закашлялась, приоткрыла глаза и тут же зажмурилась, издав душераздирающий стон. — Влагослав... Прошептала она разбитыми губами. — Мой муж... что с ним? Служанки переглянулись. Старшая, та самая, что продала ей расписание мужа за пару монет, теперь смотрела на неё с сочувствием. — Госпожа... там... все умерли. Кто-то отравил вино. Лис говорит, он нёс вам воды и услышал крики, а когда вбежал — вы лежали без чувств, а они... Она запнулась. Рейчел зарыдала. Рыдания вырывались из груди с такой силой, с такой неподдельной болью, что даже она сама на мгновение поверила в них. Она оплакивала не мужа — она оплакивала себя, ту девочку на берегу моря, которую убили много лет назад. Оплакивала Милу. Оплакивала мать. И в этих слезах было столько правды, что никто не усомнился. *** Рассвет застал поместье в суете и трауре. Пришли стражники, задавали вопросы. Лиса увели на допрос. Рейчел, бледная, с красными от слёз глазами, в чёрном траурном хитоне, отвечала тихо, срывающимся голосом: — Я не знаю... я ничего не помню... они пили, смеялись... потом мне стало дурно, я вышла... или упала? Я не помню... о боги, я ничего не помню! Она ломала руки, заламывала пальцы, и стражники отводили глаза — неловко смотреть на такое горе. Лиса судили быстро. Раб, который выжил, когда все господа умерли, — кому, как не ему, быть виновным? Он кричал, что невиновен, что он просто нёс воду, что госпожа... но на полуслове осекался, встречая её взгляд. В её глазах было предупреждение: скажешь лишнее — умрёшь ещё страшнее. И он замолкал. Приговор объявили через три дня. Казнь — публичная, на площади, чтобы другим неповадно было. Рейчел стояла в толпе, закутанная в тёмный плащ, и смотрела, как Лиса вздёргивают на виселице. Он дёргался недолго. Когда тело обмякло, она опустила глаза и перекрестилась — жест, которому научилась у жреца Геры. «Прости, Лис.» Подумала она. — «Ты был просто пешкой. Но пешки иногда гибнут, чтобы королева выиграла партию». *** Прошёл месяц. Рейчел оказалась не только вдовой, но и единственной наследницей. Завещание Влагослава, составленное много лет назад, предусматривало, что в случае его смерти всё имущество переходит жене. У него не было ни детей, ни родственников, которые могли бы оспорить это — или он успел перессориться со всеми, или просто не думал о смерти. Теперь она сидела в его кабинете — уже в своём кабинете. На столе лежали те самые бумаги, которые она впервые увидела в день после свадьбы. Торговые договоры. Долговые расписки. Списки имён. Детей, которых продавали на шахты. Она перебирала их медленно, вдумчиво, как опытный ростовщик перебирает монеты. В дверь постучали. Вошёл управляющий — пожилой мужчина с лисьим лицом, который раньше смотрел на неё как на пустое место, а теперь кланялся чуть ли не до земли. — Госпожа, торговцы из южных провинций спрашивают, будут ли новые поставки? Контракты с рудниками... Она подняла на него взгляд. Холодный, спокойный, оценивающий. — Контракты будут. Но условия меняются. Она отодвинула один лист, взяла другой. — Скажи им: теперь я веду дела. И я хочу видеть отчётность за последние пять лет. Всё до последней монеты. Управляющий замялся. — Госпожа, но обычно этим занимался сам... — Влагослав мёртв. —Она оборвала его ровным голосом. — Теперь занимаюсь я. Если тебя что-то не устраивает, дверь открыта. На твоё место найдётся десяток желающих. Он поклонился и вышел. Рейчел откинулась на спинку кресла. Оно было огромным, дубовым, с резными подлокотниками — словно трон. Раньше в нём сидел он. Теперь — она. В сундуке под кроватью лежал нож. Тот самый, ржавый, с обломанным кончиком, который она нашла в дупле на острове. Она не знала, зачем хранит его. Может, чтобы помнить. Может, чтобы не забывать: она не всегда была здесь, в этом кресле, в этом кабинете, в этой жизни. Она была той, кто ползал в темноте шахт. Той, кто пил солёную воду и блевал песком. Той, кого называли закуской и передавали из рук в руки. И теперь она сидела здесь. В окно лился вечерний свет — золотой, тяжёлый, как расплавленный металл. Рейчел смотрела на заходящее солнце и думала о том, что будет делать завтра. Отменить поставки детей на рудники? Рискованно — это разрушит бизнес, оставит её без денег, без влияния. Но продолжать? Она провела пальцем по списку имён. Имена детей. Никому не нужных, никому не известных. Таких, какой была она сама. — Я подумаю об этом завтра. Прошептала она в пустоту кабинета. Завтра. У неё было завтра. Впервые за много лет — настоящее, живое завтра, которое принадлежало только ей. Она встала, подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, служанки развешивали бельё и переговаривались. Кто-то смеялся. Жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. Как будто не было смерти, крови, казни. Рейчел улыбнулась. Тихо, одними уголками губ. Она выжила. Она отомстила. Она победила. И это было только начало.