Сталь

На следующее утро Рейчел покинула спальню Персефоны до рассвета. Девушка ещё спала, раскинувшись на смятых простынях, тёмно-русые волосы разметались по подушке, на пухлых губах застыла блаженная полуулыбка. Рейчел замерла на пороге, впитывая эту картину, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Она хотела это. Каждое утро. Каждую ночь. Всегда. Но сначала нужно было убрать препятствие. *** Тео ждал её в повозке у ворот поместья Никоса, как договаривались. Рейчел забралась внутрь, кутаясь в тёплый плащ — утро выдалось прохладным, с моря тянуло сыростью. — Нашёл? Спросила она коротко. — Четыре забегаловки, где он может быть. Тео протянул ей список, нацарапанный на восковой табличке. — Утром он обычно играет в таверне «Тритон» у рыбного рынка. Там подают завтраки матросам. — Вези туда. *** «Тритон» оказался именно таким заведением, какие Рейчел ненавидела всей душой. Прокопчённые стены, липкие от пролитого пива столы, запах дешёвой жареной рыбы, перебивающий даже морскую свежесть из открытых дверей. Пол был усыпан опилками, смешанными с грязью, и под ногами противно хрустело. Рейчел вошла, и разговоры за столами стихли. Слишком дорогой хитон, слишком чистая кожа, слишком прямой взгляд для этого места. Она не обращала внимания на любопытные взгляды — её глаза искали одного человека. И она нашла его. В углу, на маленьком возвышении, которое здесь гордо называли сценой, сидел молодой мужчина и перебирал струны кифары. Пальцы у него были длинные, тонкие, с мозолями на подушечках — руки музыканта. Русые волосы, чуть длиннее, чем носили в городе, падали на глаза, и он то и дело откидывал их назад привычным движением. Одет бедно, но опрятно — дешёвый хитон из грубой шерсти, сандалии на босу ногу. Ливий. Рейчел подошла ближе и остановилась прямо перед ним, загораживая свет из единственного окна. Он поднял глаза, перестал играть, и в его взгляде мелькнуло узнавание. Конечно, он знал, кто она. Тео постарался, чтобы слухи о «Ледяной вдове», преследующей его невесту, дошли до всех закоулков. — Госпожа. Голос у него оказался неожиданно приятным — низким, чуть хрипловатым. — Чем обязан? — Поговорить надо. Рейчел бросила на стол монету — золотую, тяжелую, способную оплатить его месячный заработок. — Заканчивай с этим и выйди на улицу. Один. Ливий посмотрел на монету, потом на неё. Улыбнулся — не подобострастно, не испуганно, а как-то… спокойно. С достоинством. — Я не беру платы за разговоры, госпожа. Если хотите поговорить поговорим здесь. Я ещё должен сыграть для этих людей. Он кивнул в сторону зала, где матросы и грузчики уже начинали поглядывать на них с растущим интересом. Рейчел стиснула зубы. — Через час. У старого колодца за рынком. Придёшь? — Приду. Кивнул Ливий и снова опустил глаза к струнам. Рейчел вышла, чувствуя спиной десятки взглядов. *** Час спустя они стояли друг против друга у колодца. Место было выбрано не случайно — отсюда открывался вид на порт, и любой приближающийся был виден за полмили. Ливий пришёл один, без охраны, без свидетелей. Умно. Или глупо. — Я предлагаю тебе сделку. Рейчел не стала тратить время на предисловия. — Ты оставляешь Персефону. Забываешь её имя, её лицо, её существование. А взамен получаешь вот это. Она протянула ему мешочек. Тяжёлый. Кожа лоснилась от золотых монет внутри. Ливий взял мешочек, взвесил на ладони, заглянул внутрь. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Здесь… Он прикинул на глаз. — Сотня золотых? — Двести. Рейчел смотрела ему прямо в глаза. — Этого хватит, чтобы купить дом в хорошем районе, открыть свою школу музыки и никогда больше не играть в вонючих тавернах. — Красиво. Ливий протянул мешочек обратно. — Но нет. Рейчел не взяла. Смотрела на него, сжимая кулаки. — Мало? Хорошо. Назови свою цену. Пятьсот? Тысяча? — Госпожа. Он говорил спокойно, даже ласково, как с больной. — Вы не понимаете. Дело не в деньгах. Я люблю её. — Любовь. Рейчел усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Ливий на мгновение опешил. — Ты называешь любовью то, что держишь её в нищете? Что тащишь в свою конуру, где она будет гнуть спину, рожать тебе детей и умирать от лихорадки, потому что у вас не будет денег на врача? — У нас будет любовь. Тихо сказал он. — А это дороже любых денег. — Это ложь, которую бедняки говорят себе, чтобы не сдохнуть от отчаяния! Рейчел повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Любовь не согреет зимой, не накормит, не защитит! А я могу дать ей всё. Всё, понимаешь? Ливий молчал, глядя на неё с тем же спокойствием, от которого Рейчел хотелось разорвать его на части. — Я дам ей дом, где она никогда не замёрзнет. Еду, от которой не будет болеть живот. Врачей, если она чихнёт лишний раз. Голос Рейчел дрогнул, но она продолжала, не в силах остановиться. — Я буду носить её на руках. Я буду целовать её в макушку каждое утро. Я буду любить её так, как ты и мечтать не смеешь, потому что у тебя нет ничего, кроме твоей грёбаной кифары и пустых обещаний! Ливий смотрел на неё, и в его глазах не было злости. Только жалость. Эта проклятая жалость, от которой Рейчел захотелось закричать. — Вы правда так думаете, госпожа? тихо спросил он. — Что я держу её из-за денег? Из-за выгоды? — А из-за чего же ещё? — Из-за того, что она выбрала меня. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что у Рейчел защемило сердце. — Она знает, кто я. Знает, что у меня нет ничего. И всё равно приходит ко мне каждую ночь. Вы можете дать ей дворец. Но я даю ей свободу быть собой. И она выбирает это. — Она не выбирает! Она просто не знает другого! Рейчел шагнула к нему, вцепилась в его дешёвый хитон, притянула к себе. — Послушай меня, мальчик. Я была на твоём месте. Я знаю, каково это не иметь ничего. И я знаю, на что люди готовы пойти, чтобы выжить. Но если ты правда её любишь отойди. Дай ей шанс на лучшую жизнь. Ливий мягко, но решительно высвободился из её рук. — Вы ошибаетесь, госпожа. Он поправил хитон. — Мы с вами не на одном месте. Вы ненавидите бедность и готовы на всё, чтобы из неё выбраться. А я просто хочу быть с ней. И будь у нас одна комната на всех, или дворец мне всё равно, пока она рядом. Рейчел смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Этот мальчишка, этот нищий музыкант с мозолями на пальцах, говорил правду. Чистую, невыносимую правду, которую она отказывалась признавать. — Если вы действительно её любите. Добавил Ливий тихо, — вы поймёте. И отступите. Он развернулся и пошёл прочь, оставляя Рейчел одну у колодца. Мешочек с золотом остался лежать на камне — она даже не заметила, когда выронила его. *** В повозке Рейчел сидела молча, глядя в одну точку. Тео не решался заговорить — опыт подсказывал, что лучше не лезть. Дома она прошла в свои покои, заперла дверь и… рухнула. Сначала это были просто слёзы. Тихие, беззвучные, которые текли по щекам, пока она стояла посреди комнаты, глядя на смятые простыни на своей кровати, где так и не спала сегодня. Потом слёзы перешли во всхлипы, всхлипы — в рыдания, а рыдания — в крик. — Ненавижу! Заорала она, хватая первую попавшуюся вазу и швыряя её об стену. Осколки брызнули во все стороны, но Рейчел уже хватала следующую — тяжёлый канделябр, который полетел в зеркало, разбивая его вдребезги. — Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ! Стол опрокинулся, книги и папирусы разлетелись по полу. Она рвала занавески, сбрасывала подушки, крушила всё, до чего могла дотянуться, пока не выдохлась и не сползла по стене на пол, заливаясь слезами. — Почему? Шептала она в пустоту, глядя на свои разбитые в кровь руки. — Почему он? Почему не я? Что в нём такого, чего нет во мне? Комната молчала, только ветер задувал в разбитое окно, шевеля обрывки занавесок. — Я прошла через ад, чтобы быть здесь! Закричала она снова, вскидывая голову к потолку. — Я выжила в шахтах! Я сбежала из пустыни! Я убила своего мужа! Я построила всё это! Она обвела руками разгромленную комнату, дом за стенами, свою империю. — А он? Что сделал он? Просто играет на своей дурацкой кифаре и улыбается! ПОЧЕМУ ОН, А НЕ Я? Ответа не было. Никто не спускался с небес, чтобы объяснить несправедливость мира. Рейчел уткнулась лицом в колени и завыла. По-настоящему, по-звериному, как воет раненый зверь, у которого отняли самое дорогое. — Я просто хочу… Всхлипывала она сквозь слёзы. — Я просто хочу просыпаться с ней рядом. Каждое утро. Видеть, как она спит, растрёпанная, счастливая. Целовать её в макушку, пока она не проснулась. Готовить ей завтрак. Слушать, как она читает свои стихи. Смотреть, как она смеётся. Голос срывался, переходил в хрип. — Я хочу, чтобы она была моей. Только моей. И чтобы никто, ни один ублюдок с кифарой, не смел даже смотреть в её сторону! Она била кулаками по полу, пока костяшки не стёрлись в кровь, оставляя тёмные следы на светлых плитах. — Я убивала! Я лгала! Я продала душу, чтобы подняться с колен! Кричала в пустоту. — Я заслужила это! Я заслужила хоть каплю счастья! Почему ты, судьба, вечно плюёшь мне в лицо? Почему ты даёшь мне всё, кроме того, что мне действительно нужно? Она замолчала, обессиленная, и долго сидела в тишине, глядя на свои разбитые руки. Кровь капала на пол, смешиваясь со слезами. — Персефона… Прошептала она одними губами. — Моя Персефона… В этом шёпоте не было ничего от Ледяной вдовы. Только боль. Только отчаяние. Только любовь — такая огромная, такая всепоглощающая, что ею можно было затопить весь город. — Я не отступлю. Сказала она тихо, но твёрдо, вытирая слёзы окровавленной ладонью. — Слышишь, судьба? Я не отступлю. Если он не продаётся за деньги — я найду другой способ. Если она выбрала его — я заставлю её выбрать меня. Я не умею проигрывать. Я не для того выжила, чтобы проиграть какому-то нищему музыканту. Она поднялась на дрожащие ноги, оглядела разгромленную комнату. Завтра она прикажет всё убрать, заменить, отмыть. Завтра она вернётся к своим планам. Завтра она будет Ледяной вдовой, холодной и расчётливой. Но сегодня, здесь, среди осколков и крови, она позволила себе быть просто женщиной. Разбитой. Отчаявшейся. Безумно любящей. Рейчел доковыляла до кровати, рухнула на неё, не раздеваясь, и закрыла глаза. В голове крутились слова Ливия: «Если вы действительно её любите — вы поймёте. И отступите». — Никогда. Прошептала она в подушку. — Ни за что. И провалилась в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Солнце клонилось к закату, когда Рейчел вновь переступила порог дома Никоса. Она выбрала это время специально — час, когда деловая суета затихает, а мысли становятся более… податливыми. Слуга провёл её не в кабинет, а в сад, где Никос сидел в тени старого оливкового дерева с кубком вина в руке. — Рейчел. Он даже не поднялся, только кивнул на скамью напротив. — Садись. Вина? — С удовольствием. Она приняла кубок, сделала маленький глоток, давая ему время рассмотреть её. Сегодня она выбрала не деловой наряд, а нечто более мягкое — струящийся хитон цвета вечернего неба, волосы распущены и падают на плечи. Она должна была выглядеть не соперницей, не врагом, а… почти членом семьи. — Ты хотела поговорить о Персефоне, — начал Никос без предисловий. Я так понимаю, вчерашний ужин и твоя помощь с головной болью дочери были не случайны? Рейчел улыбнулась уголками губ. — Ты проницателен, Никос. Как всегда. — Я отец. Он отставил кубок и посмотрел на неё в упор. — И я вижу, как ты смотришь на неё. Как смотрел тот музыкант в первые недели их знакомства. Только в твоём взгляде больше… собственничества. — Я не буду врать. Рейчел встретила его взгляд открыто. — Я хочу её. Не как игрушку, не как трофей. Как жену. Как ту, с кем я хочу просыпаться и засыпать каждый день до конца своей жизни. Никос усмехнулся горько, устало. — Ты хоть понимаешь, как это абсурдно звучит? Две женщины. В нашем мире. В нашем городе. — В нашем мире возможно всё, если у тебя достаточно денег и влияния. Рейчел повторила свою любимую фразу. — А у меня, как ты знаешь, и того, и другого с избытком. — Деньги не купят счастья. — Но они покупают свободу выбора. Она подалась вперёд. — Никос, я не прошу тебя отдать её мне силой. Я прошу тебя дать мне шанс. Не мешать. И когда этот мальчишка исчезнет из её жизни — а он исчезнет, поверь мне, — будь рядом. Поддержи её. И поддержи меня. Никос долго молчал, глядя куда-то в сторону, где за деревьями угасал закат. — А если она не захочет? Если даже после его исчезновения она откажется от тебя? — Я готова ждать. Год, два, десять лет. В голосе Рейчел не было сомнений. — Она уже почувствовала, что такое быть со мной. Ты думаешь, она забудет эту ночь? Я позаботилась, чтобы не забыла. Никос резко повернул голову, впился в неё взглядом. — Что ты сделала? Рейчел выдержала этот взгляд. Спокойно. Холодно. Как тогда, в зале с трупами. — То, что нужно было сделать. Она моя, Никос. И точка. — Ты… ты её… Он не мог подобрать слов, его лицо наливалось кровью. — Ты воспользовалась ею? Одурманила? Заставила? — Я дала ей то, чего твой драгоценный Ливий дать не мог и не сможет никогда. Рейчел говорила ровно, без тени раскаяния. — Я показала ей, что такое настоящее желание. Что такое быть желанной настолько, что мужчины готовы убивать друг друга. Она не жертва, Никос. Она была готова. Она хотела этого. И она хочет ещё. — Ты чудовище. Выдохнул он, сжимая кубок так, что костяшки побелели. — Я та, кто её любит. Рейчел подалась вперёд, и в её голосе зазвенела сталь. — А теперь давай поговорим правду. Ты думаешь, что после того, что она делала прошлой ночью, она сможет вернуться к своему невинному музыканту и делать вид, что ничего не было? Ты думаешь, он не заметит разницу? Не почувствует, что она уже не та девочка, которую он целовал в щёчку под луной? Никос побледнел. — Что ты несёшь? — Я несу правду, от которой ты прячешься за своим вином и своими контрактами. Рейчел встала, нависая над ним. — Твоя дочь больше не девственница, Никос. И виноват в этом не Ливий. Я позаботилась об этом лично. Вкусно, долго, с такой страстью, что она кричала на весь дом. — Замолчи! — Он вскочил, кубок полетел на землю, вино разлилось тёмной лужей. — Нет, ты послушаешь меня. Рейчел не отступила ни на шаг. — Сейчас у неё есть только два пути. Первый: она остаётся с Ливием. Он узнает, рано или поздно узнает, потому что такие вещи не скроешь. И тогда он либо бросит её с позором, либо будет попрекать каждую ссору, каждый скандал, каждую ночь, когда она не захочет его. Ты этого хочешь для своей дочери? Унижений? Побоев? Слез? — А ты предлагаешь второй путь? Голос Никоса дрожал от яроси. — Я предлагаю второй путь. Рейчел говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Я забираю её. Я даю ей своё имя, свой дом, свою защиту. И никто никогда не спросит, была ли она девственна в брачную ночь, потому что для моего мира это не имеет значения. У неё будет всё. И она будет счастлива. — А если она не захочет? — Захочет. Рейчел улыбнулась той самой тёмной, уверенной улыбкой. — Я умею быть убедительной. И, честно говоря, после прошлой ночи она уже наполовину моя. Осталось только убрать препятствие. Никос смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах сменяли друг друга гнев, отчаяние, страх и, наконец, смирение. Он рухнул обратно на скамью, закрыл лицо руками. — Боги… За что ты послали мне это испытание? — Я не испытание, Никос. Рейчел села рядом, положила руку ему на плечо. — Я решение. Я спасение для твоей дочери от жизни в нищете и унижениях. Я дам ей всё. А ты будешь видеть её счастливой каждый день, когда захочешь прийти в гости. Он молчал долго. Потом убрал руки от лица — глаза были красными, но сухими. — Что ты хочешь от меня? — Не мешай. Рейчел сжала его плечо. — Когда новости о Ливии дойдут до неё — будь рядом. Утешай. А потом, когда я приду, поддержи мой приход. Скажи ей, что я хорошая партия. Что ты одобряешь. Что это её шанс. — А если она не поверит? — Поверит. Потому что ты её отец, и она тебя любит. И потому что я сделаю всё, чтобы она поверила. Никос смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое уважение, смешанное с ужасом. — Ты действительно чудовище, Рейчел. Самое страшное чудовище, которое я встречал. — Я женщина, которая любит. Она встала, поправила хитон. — А это страшнее любых чудовищ. Она сделала шаг, потом обернулась. — И ещё, Никос. Если ты когда-нибудь расскажешь ей правду о нашем разговоре, о моих планах, о том, что случилось с Ливием… Она помолчала. — Ты потеряешь не только дочь. Ты потеряешь бизнес, дом, репутацию. И, возможно, жизнь. Мы поняли друг друга? Он кивнул. Молча, не поднимая глаз. Рейчел ушла, оставляя его в сгущающихся сумерках, среди запаха олив и разлитого вина. Четвёртый пункт выполнен. Оставался последний. *** Таверна «Тритон» гудела как улей. Вечер пятницы — самый хлебный для таких заведений. Матросы, грузчики, торговцы помельче — все стекались сюда пропустить кружку-другую после трудового дня. Ливий сидел в своём углу и перебирал струны, развлекая публику незатейливыми мелодиями. Демос трясущимися руками нёс поднос с водой. Обычная вода в глиняных кружках — для тех, кто не пил вина. Ливий всегда заказывал воду, когда играл, — берег голос. — Твоя вода. Демос поставил кружку рядом с музыкантом и исчез быстрее, чем ящерица. Ливий кивнул, даже не взглянув на него. Пальцы бегали по струнам, он что-то напевал, глядя в одну точку. Думал о Персефоне. О том, как вчера она не пришла. О странных слухах, что ползли по городу. О Ледяной вдове с её золотом и холодными глазами. Рука сама потянулась к кружке. Горло пересохло — таверна была прокуренной, душной. Он сделал глоток. Потом ещё один. Вода как вода. Немного отдавала тиной, но в таких местах по-другому не бывает. Он играл дальше, не замечая, как тяжелеют веки, как немеют пальцы, как комната начинает медленно плыть перед глазами. — Эй, Ливий. Крикнул кто-то из матросов. — Ты чего засыпаешь? Играй давай! Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Струны выскальзывали из ослабевших пальцев. В голове шумело, как после кружки неразбавленного вина, хотя он пил только воду. — Я… я сейчас… Он попытался встать и едва не рухнул, уцепившись за край стола. Ноги были ватными, чужими, не слушались. Перед глазами всё плыло, звуки доносились будто сквозь толщу воды. — Эй, парень, тебе плохо? Кто-то подхватил его под руку. — Воды перепил? Или вина? — Воды… только вода… Прошептал Ливий, чувствуя, как сознание ускользает. — Давай на воздух его. Предложил кто-то. — Проветрится, оклемается. Двое матросов, кряхтя, поволокли обмякшее тело к выходу. Ливий пытался сказать, что ему просто посидеть, что сейчас пройдёт, но язык не слушался, слова превращались в нечленораздельное мычание. Свежий воздух ударил в лицо, но легче не стало. Ноги подкосились окончательно, и матросы едва удержали его от падения. — Куда его?. Спросил один. — Да хоть к причалу, посадим на ящики, отдышится. Там ветерок, очухается. Они потащили его к порту. Ливий висел на их плечах мёртвым грузом, не в силах даже голову поднять. В голове билась одна мысль: «Персефона…» У причала было пусто — час поздний, грузчики разошлись, только чайки кричали над тёмной водой. Матросы усадили его на груду старых ящиков, похлопали по плечу. — Сиди тут, друг. Ветерком обдует оклемаешься. Мы в таверну, если что кричи. Они ушли, смеясь и переговариваясь. Ливий остался один. Сознание то приходило, то уходило. В какой-то момент он понял, что сидит на самом краю причала, и что ящики под ним шаткие, старые, подгнившие. Нужно отодвинуться. Нужно встать. Нужно… Он дёрнулся, пытаясь переползти в безопасное место — и вдруг ящики под ним покачнулись, рассыпались, и он полетел вниз. Холодная вода сомкнулась над головой мгновенно, обжигая, вышибая остатки воздуха из лёгких. Ливий забился, пытаясь выплыть, но руки не слушались, ноги не гребли, тело было тяжёлым, как камень. Он успел увидеть над собой тёмную воду, в которой отражались звёзды, и подумать: «Персефона… прости…» А потом темнота стала полной и окончательной. *** Тело нашли только утром. Вынесло волной на другой конец бухты, запуталось в рыбацких сетях. Рыбаки, вышедшие на рассвете, сначала приняли его за тюлень, а когда подплыли ближе — долго крестились и плевали через плечо. — Утонул. Сказал старый рыбак, глядя на раздувшееся лицо. — Пьяный, видно, с причала свалился. Молодой совсем… жалко. Кто-то узнал его. — Это ж Ливий, музыкант. Из «Тритона». Вечно там играл. — Царствие небесное. Вздохнула торговка рыбой. — Хорошо играл, душевно. Тело вытащили, положили на доски, накрыли рогожей. Кто-то побежал за стражей, кто-то — к родственникам, если они были. А море продолжало шуметь, бесконечное и равнодушное, как в тот день, когда маленькая Рейчел строила замки из песка. *** Новость долетела до Рейчел к полудню. Тео принёс её лично, без подробностей, только факты: тело нашли, опознали, похороны завтра, если родственники найдутся. Рейчел кивнула, не поднимая глаз от документов. — Хорошо. Проследи, чтобы его похоронили достойно. Я оплачу. — Госпожа? — Он заслужил. Она наконец подняла глаза. — Он любил её. По-своему, глупо, но любил. Пусть уйдёт с миром. Тео кивнул и исчез. Рейчел отложила папирус, подошла к окну. Внизу, во дворе, служанки развешивали бельё и смеялись. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, сколько бы людей ни умирало. — Прости, мальчик. Прошептала Рейчел в пустоту. — Ты встал между мной и моим счастьем. Иного выхода не было. Она закрыла глаза и представила Персефону. Как она узнает. Как будет плакать. Как Никос будет утешать её, а потом, когда боль утихнет, мягко подведёт к мысли, что жизнь продолжается, и что есть та, кто ждёт и любит. Это займёт время. Может, недели. Может, месяцы. Но Рейчел умела ждать. Она ждала годами, ползая в темноте шахт. Несколько месяцев — это пустяк. — Я приду к тебе, Персефона. Прошептала она, глядя на море. — Я приду, и ты будешь моей. Навсегда. *** На следующее утро Рейчел проснулась с первыми лучами солнца. Она оделась тщательно, почти ритуально — мягкий хитон цвета утреннего неба, волосы распущены, у висков тонкие золотые нити. Она должна была выглядеть не Ледяной вдовой, а просто женщиной, которая пришла поддержать в трудный час. В саду Никоса пахло цветущими олеандрами, птицы перекликались в ветвях. Рейчел увидела Персефону сразу — та сидела на скамье у фонтана, сгорбившись, обхватив себя руками, плечи мелко вздрагивали. — Персефона… Позвала она тихо. Девушка вздрогнула, резко обернулась. Лицо опухшее от слёз, глаза красные, губы искусанные в кровь. — Ты? Голос сорвался на хрип. — Зачем ты пришла? — Хотела поддержать тебя. Я знаю о Ливии. Мне так жаль… — Жаль? Персефона вскочила, в глазах вспыхнуло что-то страшное. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ МНЕ ЭТО! — Персефона, милая… — НЕТ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ЭТО МЫ ВИНОВАТЫ! Она тряслась всем телом, сжимая кулаки. — Я узнала всё! Ливий приходил ко мне позавчера! Он ждал у потайного входа, плакал, говорил, что я изменилась! Он спрашивал, что случилось, а я молчала! А он смотрел на меня и… и понял! Рейчел замерла. — Он сказал, что чувствует — я больше не его, что кто-то другой коснулся меня! Я пыталась отрицать, но он видел правду в моих глазах! А потом ушёл. А утром его нашли в море! — Это несчастный случай… — НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ? Персефона захохотала истерично. — Он никогда не пил! И вдруг упал с причала пьяный? ТЫ САМА В ЭТО ВЕРИШЬ? Рейчел молчала. — ОН ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ! Закричала Персефона. — ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО Я СДЕЛАЛА! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Она подалась вперёд, и в её глазах горела такая ненависть, что Рейчел на мгновение показалось — её ударят снова. — Я знаю, кто ты. Прошипела Персефона. — Все говорят. Ледяная вдова. Муж умер при странных обстоятельствах, все его друзья погибли в одну ночь, а ты вдруг стала богатой и влиятельной. Думаешь, я не слышала слухов? — Персефона… — ТЫ ВЕДЬМА! Выкрикнула девушка, и в этом крике было столько боли, что у Рейчел сжалось сердце. — ТЫ ОКОЛДОВАЛА МЕНЯ! ТОЙ НОЧЬЮ… Я НЕ МОГЛА ДУМАТЬ НИ О ЧЁМ, КРОМЕ ТЕБЯ! МЕНЯ ТРЯСЛО ОТ ЖЕЛАНИЯ, ХОТЯ Я ТЕБЯ ПОЧТИ НЕ ЗНАЛА! ЭТО НЕ БЫЛО НОРМАЛЬНО! Рейчел покачнулась, но устояла. — Это была не магия. Тихо сказала она. — Просто ты хотела меня. Так же, как я тебя. — ЛЖЕШЬ! Персефона вцепилась в свои волосы, дёрнула их с такой силой, что Рейчел испугалась. — Я ЛЮБИЛА ЛИВИЯ! Я БЫЛА С НИМ СЧАСТЛИВА! А ПОТОМ ТЫ ПОЯВИЛАСЬ СО СВОИМИ ПОДАРКАМИ, СВОИМИ ПИСЬМАМИ, СВОИМИ ГЛАЗИЩАМИ, И ВСЁ РАЗРУШИЛА! — Я не разрушала. Я просто была рядом. Ждала. — ЖДАЛА? Персефона рассмеялась сквозь слёзы. — ТЫ ЖДАЛА МОМЕНТА, ЧТОБЫ УНИЧТОЖИТЬ ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО! И ТЫ УНИЧТОЖИЛА! ОН МЁРТВ! И ЭТО ТВОЯ ВИНА! Она шагнула к Рейчел, вцепилась в её хитон, притянула к себе. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. — Ты ведьма. Прошептала Персефона, и в её глазах плескалось безумие. — Ты украла меня у него. Ты украла его у меня. Ты забрала всё. А теперь пришла посмотреть, как я страдаю? — Я пришла поддержать тебя. Потому что люблю. — ЛЮБОВЬ? Персефона отпустила хитон и отшатнулась, будто обожглась. — Ты называешь это любовью? Одурманить меня своими чарами, затащить в постель, а потом убить человека, который стоял между нами? ЭТО ЛЮБОВЬ? — Я не убивала его. — НЕТ? Персефона вскинула руки к небу. — ТОГДА ПОЧЕМУ ОН МЁРТВ? ПОЧЕМУ ОН УТОНУЛ В ТУ САМУЮ НОЧЬ, КОГДА УЗНАЛ ПРАВДУ О НАС? СЛУЧАЙНОСТЬ? ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПОВЕРИЛА В СЛУЧАЙНОСТЬ? Рейчел молчала. Возражать было бесполезно. Персефона смотрела на неё, тяжело дыша. Слёзы текли по её лицу, но глаза оставались сухими — весь жар ушёл в ненависть. — Ты чудовище. Сказала она тихо, страшно. — Самое страшное чудовище, какое я встречала. И знаешь, что самое ужасное? Рейчел ждала. — То, что даже сейчас, когда я это говорю, когда я знаю, что ты сделала… часть меня всё ещё хочет тебя. Голос Персефоны дрогнул. — Часть меня помнит ту ночь и хочет повторить. И я ненавижу себя за это. НЕНАВИЖУ! Она размахнулась и влепила Рейчел пощёчину. Звук разнёсся по саду, вспугнув птиц. — Уходи. Прошептала Персефона. — Уходи и никогда не приближайся ко мне. Иначе я убью тебя. Или себя. Я ещё не решила. Она развернулась и побежала прочь, спотыкаясь о камни, не разбирая дороги. Рейчел стояла, прижимая ладонь к горящей щеке. Пощёчина горела. Слова жгли сильнее. «Ведьма. Чудовище. Я ненавижу тебя». Она смотрела вслед Персефоне, чувствуя, как внутри неё что-то умирает. То самое тёплое, хрупкое, что она растила так долго. В саду пели птицы, журчал фонтан, пахло цветами. Жизнь продолжалась. Но для Рейчел она остановилась в этот самый миг. *** На следующее утро Рейчел сидела в своём кабинете, бессмысленно глядя в документы, которые уже час лежали перед ней. Щека всё ещё хранила память о пощёчине — не физическую боль, а ту, другую, что остаётся внутри. В дверь постучали. Вошёл Тео с необычным выражением лица — растерянным, почти испуганным. — Госпожа, там… к вам приехали. — Кто? Спросила Рейчел без интереса. — Дочь Никоса. Персефона. Рейчел подняла голову так резко, что хрустнуло в шее. — Что? — Она ждёт в саду. Сказала, что хочет видеть вас. Одна. Несколько секунд Рейчел сидела неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Потом встала и, не говоря ни слова, вышла. Персефона стояла у старого фонтана во внутреннем дворике — того самого, где Рейчел любила сидеть в одиночестве. На ней был скромный тёмный пеплос, волосы небрежно убраны, лицо бледное, с тёмными кругами под глазами. Видно было, что она не спала. Рейчел остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. — Персефона? Девушка обернулась. В её глазах не было вчерашней ненависти — только боль, усталость и что-то ещё, чему Рейчел не решалась дать имя. — Я… Персефона запнулась, сцепила пальцы в замок. — Я пришла извиниться. Рейчел молчала, боясь спугнуть. — Вчера я наговорила ужасных вещей. Назвала тебя ведьмой, чудовищем. Ударила. Голос Персефоны дрожал. — Это было неправильно. Я была не в себе. Я просто… я не знала, куда деть эту боль. — Тебе не за что извиняться. Тихо сказала Рейчел. — Ты горевала. — Но это не даёт мне права делать больно другим. Персефона подняла на неё глаза, полные слёз. — Особенно тебе. Ты… ты единственная, кто пытался быть рядом. Даже когда я тебя отталкивала. Рейчел шагнула ближе. — Я понимаю. Правда. — Нет, не понимаешь. Персефона покачала головой, и слёзы покатились по щекам. — Я сказала тебе такие слова… Обвинила в колдовстве, в убийстве… Это же безумие! Ливий утонул случайно, все так говорят. А я просто искала, на кого свалить вину, потому что сама не могла вынести, что… что… Она замолчала, кусая губы. — Что? Мягко спросила Рейчел. — Что часть меня до сих пор хочет тебя. Выдохнула Персефона и разрыдалась. — Даже после всего. Даже зная, что это неправильно. Я не могу перестать думать о той ночи, о твоих руках, о том, как мне было хорошо. И я ненавидела себя за это. И тебя за то, что ты это во мне разбудила. Рейчел больше не могла сдерживаться. Она подошла и осторожно, боясь спугнуть, обняла Персефону. Та на мгновение напряглась, а потом рухнула в её объятия, уткнулась лицом в грудь и зарыдала в голос громко, навзрыд, как плачут только дети и те, у кого больше нет сил терпеть. Рейчел гладила её по голове, по растрёпанным волосам, шептала что-то бессвязное, успокаивающее. Сама она не плакала слёзы кончились вчера. Но внутри разливалось тепло, такое редкое и драгоценное. — Прости меня. Всхлипывала Персефона в её хитон. — Прости, прости, прости… — Всё хорошо. Шептала Рейчел. — Ты здесь. Это главное. Они стояли так долго, пока Персефона не выплакалась до конца. Потом Рейчел мягко отстранилась, заглянула в её опухшее лицо. — Ты ела сегодня? Персефона помотала головой. — Я не могла. — Пойдём. Рейчел взяла её за руку. — Хотя бы немного. Я прикажу подать ужин. Персефона колебалась, но Рейчел сжала её пальцы. — Пожалуйста. Ради меня. — Хорошо. Тихо сказала Персефона. — Немного. *** Ужин накрыли в малой столовой — уютной комнате с видом на закатное небо. Рейчел специально выбрала это место: никакой официальной роскоши, только мягкий свет масляных ламп, простая еда, тишина. Персефона почти не притронулась к еде, только ковыряла вилкой рыбу и пила воду маленькими глотками. Рейчел не настаивала — просто была рядом, говорила о пустяках, не касалась болезненных тем. — Спасибо. Вдруг сказала Персефона, глядя в тарелку. — За то, что не прогнала меня. За то, что приняла. Я бы не поняла, если бы ты… — Я никогда тебя не прогоню. Перебила Рейчел. — Запомни это. Что бы ни случилось, ты всегда можешь прийти. Всегда. Персефона подняла на неё глаза — красные, уставшие, но уже не такие пустые. — Ты правда так ко мне относишься? — Правда. Девушка отвела взгляд, и на её губах мелькнула тень улыбки. Слабой, робкой, но настоящей. — Мне пора. Сказала она, вставая. — Отец будет волноваться. Рейчел поднялась следом. Они вышли в прихожую, где уже ждала повозка Персефоны. — Спасибо за ужин. Тихо сказала Персефона, остановившись у дверей. — Спасибо, что пришла. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в неловкой тишине. Потом Персефона шагнула вперёд и обняла Рейчел — крепко, по-настоящему, как в саду. А затем, прежде чем Рейчел успела что-то сказать, приподнялась на цыпочки и поцеловала её в левую щёку. Поцелуй длился всего мгновение — тёплое прикосновение губ, задержавшееся на секунду дольше, чем требовала простая вежливость. — До скорых встреч. Прошептала Персефона и выбежала в дверь, прежде чем Рейчел смогла ответить. Рейчел стояла в прихожей, прижимая пальцы к щеке, к тому месту, где только что были губы Персефоны. Вчера здесь горела пощёчина. Сегодня — поцелуй. За окном прогрохотала повозка, увозящая Персефону в ночь. А Рейчел всё стояла и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри оживает надежда. Маленькая. Хрупкая. Но настоящая.