Потерянные

Она не включала свет уже две недели. Квартира на знакомом этаже, та самая, куда Кира ворвалась пьяной весной, теперь напоминала мавзолей. Шторы задернуты. Рапиры свалены в угол прихожей, как мусор. На кухне гора немытой посуды, и кофе закончился еще в прошлый вторник. Александра Покровская сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в на отблеск света от телевизора. Олимпиада прошла три месяца назад. Она проиграла. Не Егоровой — та взяла золото в личном, это было больно, но честно. Она проиграла в командном. Ведя 44:40, получила три укола подряд от соперницы, которую раньше разделывала под орех за минуту. Судья поднял красный флажок. Кореянка визжала от счастья. А она стояла на дорожке и не могла понять, почему маска вдруг стала такой тяжелой, плечи опустились, а грудь сжало в тиски. Потом был банкет. Цветы. Вежливые слова «серебро — тоже достойный результат». Интервью, в котором она улыбалась и говорила, что гордится командой. А потом — тишина. Муж ушел полгода назад. Константин собрал вещи, пока она была на сборах, оставил на столе ключи и записку: «Ты вышла замуж за саблю, Саша. Я устал быть мебелью». Она не плакала. Спортсмены не плачут из-за мебели. Но сейчас, глядя на красный диплом серебряного призера, валяющийся под журнальным столиком, она вдруг подумала: а зачем, собственно, все это было? Тридцать пять лет. Три Олимпиады. Четырнадцать чемпионатов мира. Бесконечные сборы, перелеты, травмы, реабилитации, снова сборы. Муж, который ждал двадцать лет и устал ждать. И ради чего? Чтобы в финале твоей карьеры какая-то двадцатидвухлетняя кореянка, чье имя ты не выговоришь с первого раза, заколола тебя трижды за сорок секунд? Смартфон на полу вспыхнул уведомлением. Александра не хотела смотреть. Но глаз зацепился за имя. «Егорова Кира: Александра, ты жива? Тренер Гаврилов сказал, что ты не берешь. Я волнуюсь. Глупость, конечно. Просто напиши хоть что-то, пожалуйста». Она смотрела на эти строчки и чувствовала, как внутри ворочается что-то тяжелое, ржавое, давно забытое. Кира. Девчонка, которая ворвалась в ее жизнь три года назад — лохматая, дерзкая, с бешеной скоростью реакции и полным отсутствием пиетета. Которая с первого дня смотрела на нее не как на легенду, а как на препятствие. Которую она ненавидела. Которой восхищалась. Которая обезоруживала ее взглядом в коридоре раздевалок, а наутро выходила на дорожку и пыталась убить взглядом. Александра не ответила. Она отложила телефон и закрыла глаза. «Я сошла с ума». Эта дурацкая песня крутилась в голове уже третий день. Она слышала ее по радио в такси, когда ехала с встречи — нет, не встречи, просто прощания с Костей, какая разница. И слова застряли, как заноза. «All the things she said, all the things she said, running through my head, running through my head». Все, что она сказала. Все, что она сказала той ночью, когда ворвалась пьяная и размазывала тушь по щекам, кричала, что ненавидит, что равняется, что сердце останавливается. Александра помнила каждое слово. Она помнила, как дрожали ее губы. Как пахли волосы — дешевым шампунем и спортивным залом. Как легко было бы наклониться и поцеловать. Она не поцеловала. Она написала записку. «Не опаздывай». И улыбнулась утром, краем губ, потому что больше ничего не умела. Глупо. Как же глупо. Телефон снова вспыхнул. «Егорова Кира: Ладно. Извини. Не буду доставать. Просто… береги себя. Пожалуйста». Александра смотрела на экран, пока он не погас. Потом набрала ответ. «Покровская: Я жива. Спасибо». И выключила телефон.

***

Она пришла через три дня. Кира стояла на пороге, прижимая к груди пакет с продуктами, и выглядела так, будто пробежала кросс — растрепанная, раскрасневшаяся, с бешеными глазами. — Ты не отвечала три дня! — выпалила она вместо приветствия. — Я звонила, писала, Гаврилов сказал, что ты даже документы на допуск к соревнованиям не забрала, это же твоя карьера, черт возьми, ты не можешь просто… — Могу, — перебила Александра. Она стояла в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. Халат, волосы не чесаны, под глазами тени. Она знала, как выглядит. Хреново. Ей было плевать. Кира замерла. Смотрела на нее долго, очень долго. Потом шагнула через порог, не спрашивая разрешения. — Ты… — голос дрогнул. — Саша, ты плакала? — Не называй меня так. — А как мне тебя называть? Александра Николаевна? Покровская? Легенда российского спорта, у которой молоко убежало на плите, потому что она три дня не ела? Александра обернулась. На плите и правда стояла кастрюля с пригоревшим молоком. Она не заметила, когда поставила. Может, вчера. Может, позавчера. — Ты не обязана… — начала она. — Я знаю, — перебила Кира. — Не обязана. Ничего не обязана. Ты мне никто, я тебе никто, мы соперницы, у меня своя карьера, у тебя своя. Я все это знаю. Она поставила пакет на пол, вытащила молоко, хлеб, яйца, масло. Заговорила, не оборачиваясь: — Я тоже проигрывала. Не Олимпиаду, конечно, у меня до твоего уровня еще пилить и пилить. Но знаешь, когда мне было семнадцать, я приехала на первые взрослые соревнования и в первом же бою получила 15:2. От тебя, между прочим. Александра молчала. — Я тогда плакала в раздевалке час. Думала, все, карьера кончена, какой смысл, она великая, а я никто. А потом тренер сказал: Егорова, ты чего? Она в твоем возрасте тоже проигрывала. Просто никто не помнит. Кира обернулась. — Я помню. Тишина. Только холодильник гудит. — Я помню каждое твое поражение, — сказала Кира тихо. — Потому что каждый раз, когда ты проигрывала, ты возвращалась и рвала всех в клочья. Ты думаешь, я не знаю, каково это — вставать после удара? Я три года смотрела, как ты это делаешь. Три года училась у тебя. — Я не учила тебя специально. — И тем не менее. Каждым своим взглядом, каждым «плохо, делай заново». Ты думаешь, я не видела, как ты оставалась после тренировок и разбирала мои ошибки по кадрам? Александра опустила глаза. — Это моя работа. — Это ты так думаешь. Кира подошла ближе. — А я думаю иначе. Между ними остался метр. Полтора выпада. — Я думаю, ты боишься, — сказала Кира. — Не проигрыша. Не старости. Не того, что тебя забудут. Ты боишься, что кроме сабли у тебя ничего нет. А сабля тебя предала. Александра подняла голову. В глазах — лед. Но она не умела врать. И Кира видела это — трещину, которую никто не замечал. — Убирайся, — тихо сказала Покровская. — Нет. — Я сказала — убирайся. — А я сказала — нет. Кира стояла неподвижно. Руки сжаты в кулаки, но голос ровный, спокойный, будто она вышла на решающий бой и не собирается отступать. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь выгнать. Можешь не разговаривать до конца жизни. Но я не уйду. Я устала играть в эти игры. — В какие игры? — голос Покровской дрогнул. — В «мы соперницы». В «ты тренер, я спортсменка». В «ничего не было и быть не может». Кира сделала шаг. — Было. И ты это знаешь.

***

Она не помнила, кто двинулся первым. Помнила только, что в какой-то момент расстояние исчезло. Что ее пальцы вцепились в ворот чужого халата. Что Покровская — нет, Саша — смотрела на нее так, будто тонула и хваталась за последний глоток воздуха. — Я ненавидела тебя, — выдохнула Кира. — Три года я ненавидела тебя за то, что ты — это ты. За то, что ты лучше. За то, что ты смотришь на мои ошибки и молчишь. За то, что у тебя идеальный пучок и ты никогда не опаздываешь. За то, что ты существуешь. — А теперь? — шепот. — А теперь я не знаю. Я не знаю, что это. Я схожу с ума. Я просыпаюсь и думаю о тебе. Я выхожу на дорожку и ищу тебя взглядом. Я выиграла Олимпиаду, а единственное, о чем могла думать — видела ли ты этот бой, гордишься ли ты мной, ненавидишь ли ты меня за то, что я отняла у тебя золото. — Ты не отняла. Ты выиграла. — Какая разница?! Голос Киры сорвался в крик. — Какая разница, кто выиграл, если я все равно смотрю только на тебя? Какая разница, кто на какой ступени стоит, если мне плевать на золото, мне плевать на рекорды, мне плевать на всю эту гребаную карьеру без тебя?! Тишина. Александра смотрела на нее. Молчала так долго, что Кира перестала дышать. А потом она подняла руку. Коснулась пальцами щеки Киры. Провела по скуле, по виску, заправила выбившуюся прядь. Те же движения, что тогда, три месяца назад. Только сейчас ее пальцы дрожали. — Ты не представляешь, — сказала она тихо, — как я боялась этого момента. — Чего именно? — Кира не узнавала свой голос. — Того, что ты придешь. Что скажешь это. Что я не смогу сделать вид, что ничего не чувствую. Александра убрала руку. — Я старше тебя на пятнадцать лет. Я была твоим тренером. У меня развалился брак, карьера закончена, и я не знаю, кто я без сабли. А ты — ты только начинаешь. У тебя все впереди. Ты заслуживаешь кого-то… — Не смей, — перебила Кира. — Не смей решать за меня, кого я заслуживаю. Она схватила ее за запястье. Прижала ладонь к своей груди — туда, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? Это ты. Три года. Каждый день. Каждую секунду. Ты думаешь, я не пробовала не чувствовать? Пробовала. У меня был парень, тележурналист, красивый, умный, заботливый. Я смотрела на него и думала: «А как бы Саша поправила прическу? А что бы Саша сказала на эту шутку? А у Саши глаза светлее». — Кира… — Я даже не знаю, когда это началось! — выкрикнула Кира. — Может, в тот день, когда ты первый раз поправила мою руку. Может, когда ты сказала «плохо» таким голосом, будто это лично тебя обидело. Может, когда ты улыбнулась краем губ после моего первого выигранного финала. Я не знаю! Я просто знаю, что это есть. И я устала это прятать. Слезы текли по ее щекам. Она не вытирала. Александра смотрела на нее. Долго. Очень долго. А потом — шагнула. Она целовала ее так, будто прощалась. Будто это был последний бой, последний укол, последняя секунда на табло. Будто она держала эти чувства взаперти двадцать лет, тридцать, всю свою жизнь — и наконец выпустила. Кира всхлипнула в ее губы. — Ты меня ненавидела? — выдохнула она между поцелуями. — Ненавидела, — ответила Александра. — За то, что заставила меня чувствовать. За то, что я перестала узнавать себя. За то, что каждое утро, собирая пучок, я ловила себя на мысли: «А ей понравится?» — И? — И однажды поймала и поняла, что уже слишком поздно. Она прижалась лбом к ее лбу. — Я боялась. Боялась, что это разрушит твою карьеру. Что тренеры, спонсоры, федерация — они не поймут. Что ты сама не поймешь, когда пройдет эйфория. Что я — всего лишь твой «спортивный кризис», который ты перерастешь. А теперь я поняла, что терять мне уже нечего. Карьеры нет. Семьи нет. Есть только ты. И то, что я три года не позволяла себе хотеть. Кира взяла ее лицо в ладони. — Я не перерасту, — сказала она твердо. — Я не знаю, что будет завтра, через год, через десять лет. Я не знаю, как мы это будем делать. Я не знаю, кто нам разрешит. Но я знаю, что сегодня я здесь. И ты здесь. И это уже больше, чем у нас было за все три года. Александра молчала. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда давай попробуем.

***

Они сидели на полу в гостиной до трех ночи. Говорили. Молчали. Целовались. Снова говорили. Кира рассказывала о своем детстве в провинции, о матери, которая умерла, когда ей было двенадцать, об отце, который не верил, что фехтование — это серьезно. Александра слушала и впервые за много месяцев не думала о протоколах, соревнованиях, очках рейтинга. — Я тоже потеряла мать рано, — сказала она тихо. — Мне было четырнадцать. Отец сказал: «Спорт — это единственное, что спасет тебя от глупостей». Я не поняла тогда. А потом поняла. — От каких глупостей? — От желания исчезнуть. Кира сжала ее руку. — А теперь? — спросила она. — Теперь ты хочешь исчезнуть? Александра посмотрела на их сплетенные пальцы. — Теперь — нет, у меня есть ты.— ответила она.