Love me, my dear~

Они ненавидят друг друга. До зубного скрежета и взаимных проклятий. Однако... Мин Фань всегда ходит с рукавами по пястье и воротником до подбородка. Потому что Ло Бингэ — кусачая сука, не терпящая, когда кто-то смеётся над ним. О, Мин Фань всегда смеётся вдоволь, словно выпрашивая новые метки. Ха. Он просто обожает видеть, как у этого зверья чешутся на него зубы. Как он смотрит и не может позволить себе напасть прямо перед всеми, показывая, какая он жадная и жестокая сука. Мин Фань даже польщён, что это знает только он. Мин Фань никогда не боялся и не боится зубов на своей коже. Он смеётся. Этот зверь мог бы перекусить ему шею и был бы прав в этом. Потому что Мин Фань ведёт себя как тварь похуже самого этого звереныша. Шицзунь бы рассмеялся, если б узнал. Но шицзунь не знает. И это прекрасно. И пока никто не знает, Мин Фань может обкусывать его в ответ, вырывая из груди младшего глухие стоны и вскрики. Он может позволить себе быть кем-то острым, голодным, диким — тем, кто прячется под слоями наглости и высокомерия. На этих тихих, затворённых встречах не существует Мин Фаня — старшего ученика, наследника семьи или образца для подражания. Есть только хищник, узнающий в другом такую же жажду разорвать, пометить, подчинить. И Ло Бингэ принимает это, принимает его — с ненавистью, с оскалом, с темной дрожью нетерпения. Он обожает это. Он обожает раскладывать свою суку на полу и кусать, пока не останется ни одного свободного места. Обожает, когда руки юноши хватаются за него, пока сам Бингэ стонет в его волосы. Обожает, когда его сука кончает от особо грубых укусов. Его суке даже не надо члена, чтобы упасть в оргазм, хватает лишь грубого укуса и сжатых волос. Это высшее доказательство власти — довести до края одним лишь насилием, голодом и болью, превращенной в наслаждение. Каждый сломанный звук, каждый след зубов — это иероглиф, который пишут они оба на теле друг друга. Язык их вражды понятен только им. Хотя, что уж... Бингэ нравится, когда его дерут в его жадную дырку. Он сам готов подставить свой сучий зад и снова чистую шею. И он будет стонать, как самая лучшая шлюха. Бингэ шлюха и есть. Ведь никто бы не согласится на одну греховную ночь кроме, конечно же, его. И никто бы потом не упрашивал трахнуть его снова. А Бингэ просил. Подставлял свой зад, как сучка в течку, и жалобно скулил, когда его брали без подготовки. И подставлял шею, плечи, бёдра... И Мин Фань кусал. А потом Бингэ кусал его в ответ и валил на пол сам, обкусывая всего, словно другим говоря: Моё! Мин Фань смеётся и подставляет шею. Они те ещё животные. Как псы на одной территории, за исключением лишь того, что противника не трахают так остервенело и резко. Но в остальном они не отличаются от тех же собак, а их схватки — это сплетение зубов, дыхания, ярости и какой-то извращённой нежности, которую они никогда не призна́ют. В эти моменты они не просто сбрасывают маски — они обнажают свои истинные, уродливые и прекрасные сущности, которые слишком похожи, чтобы не притягиваться, и слишком остры, чтобы не ранить. А наутро они снова чужие. Мин Фань застёгивает высокий воротник, скрывая следы зубов на шее, а Бингэ отряхивает одежду, лицо его каменеет, будто ничего и не было. Они обмениваются ледяными взглядами, полными презрения, и снова расходятся — до следующего раза, когда ненависть станет слишком густой, слишком удушающей, и её придётся выпустить на волю, впиваясь друг в друга до боли, до крови, до немого вопроса: кто кого уничтожит первым? Ответ лишь один — Вместе. Одновременно. Даже сомнений нет. Хотя они бы не стали уничтожать друг друга. Они — отбитые наглухо, моральные уроды, желающие боли и принимающие крики как музыку. Они твари в красивых оболочках. Они и только они могут терпеть друг друга. Они знают это. Они смеются. Они научились читать малейшие изменения в дыхании друг друга, улавливать момент, когда ярость перетекает в одержимость, а сопротивление — в немое приглашение. Они знают, какое давление зубов заставит задрожать, а какое — затихнуть; где провести линию, чтобы вызвать рычание, а где — покорный вздох. Это знание — их самый ценный трофей, добытый в тысячах мелких сражений. Они нуждаются в этой войне, как в воздухе. И в этом безумии есть своя иерархия, свои правила. Никто не смеет касаться лица — это табу, последняя граница, за которой их игра станет слишком реальной, слишком человечной. Шея, плечи, предплечья, бедра — вот их арена. Это предсказуемо. Это можно забыть. Это никогда не касается души. Но иногда... Иногда всё же бывают ночи, когда ярость иссякает раньше, чем силы. И тогда они остаются лежать в темноте, спина к спине, дыша в разном ритме, каждый прислушиваясь к биению чужого сердца, как будто проверяя — живо ли ещё то, что он так старательно пытается растерзать. И в этой тишине, лишённой зубов и криков, рождается самое невыносимое понимание: эта ненависть — самая честная вещь в их жизни. Она не лжёт, не требует масок, не ждёт приличий. Она просто есть — всепоглощающая, живая. Их. И эта правда делает их пленниками друг друга больше, чем любые цепи. Они возвращаются в этот порочный круг снова и снова, потому что только в этой жестокой искренности они могут быть настоящими. Только видя себя отражённым в чужой озлобленности, они чувствуют, что существуют. Их ненависть — зеркало, в котором они наконец-то видят свои собственные очертания, не сглаженные условностями, не приукрашенные ложью. Они никогда не говорят об этом. Не признаются. Они просто кусаются, царапаются, смеются хриплым, злым смехом, пока боль не становится сладкой, а граница между мучением и наслаждением не стирается в тумане взаимного уничтожения. Они — два шторма, сталкивающиеся в открытом море, и в этом столкновении рождается нечто такое, что не может существовать в спокойной воде. А мир вокруг продолжает видеть лишь старшего ученика с надменным взором и младшего с печальными глазами. И никто не догадывается, что под этими масками бушует пожар, который они сами и разожгли. Пожар, который греет их ледяные души. Пожар, который они будут бережно и яростно поддерживать до самого конца. Потому что погасни он — и они исчезнут, растворившись в фальшивом спокойствии, которое для них страшнее любой боли. Они ненавидят друг друга. И в этом — вся их правда. И в этом — весь их грех.