Love me, my dear~

Они оба — уставшие, измученные люди, которые хотят либо убиться сами, либо убить кого-то. Цинъюань не может, потому что это плохо скажется на репутации школы. Цинхуа — потому что больше, чем убить кого-то, он хочет спать. И, пожалуй, удовлетворить остальные базовые потребности. И, может быть, он хочет секса. Может быть. Собрание лордов подходит к концу. Он снова зачитывает отчёт за этот квартал. Снова выслушивает претензии. Снова проглатывает всё и лишь зло выдыхает. Он заебался. Очень. Пальцы автоматически сгребают свитки с отчётами, которые никто не удосужился даже бегло просмотреть. Его позвоночник ноет от долгого стояния, а веки словно налились свинцом — каждый миг бодрствования теперь отдаётся тупой болью в висках. Ещё одно собрание, ещё один квартал, ещё одна порция презрительных взглядов и фальшивых улыбок и, он клянётся, он не выдержит и раскрошит чей-то череп не смотря на своё желание решать всё мирно. Он сжал челюсти, когда последний из лордов, надутый как индюк в парчовом халате, демонстративно фыркнул, выходя из зала. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, оставив Цинхуа в тишине, нарушаемой только шорохом пергамента и его собственным прерывистым дыханием. Он выдохнул через зубы, низкий звук, больше похожий на рычание, и швырнул последний свиток на стол. Бумага взметнулась, словно испуганная птица, прежде чем бессильно упасть на полированную поверхность. — "Где наши ткани, Шан-шисюн?" Тьфу! — передразнил он про себя, скривившись. — Да пошли вы все на хуй, а! Его пальцы дрогнули, когда он потянулся за чашей с остывшим чаем. Жидкость была почти холодной, горькой, как и всё в этой проклятой жизни. Он выпил её одним глотком, не моргнув глазом, когда горький привкус обжёг язык. В горле запершило, но он сглотнул, вместе с чаем проглатывая и остатки терпения. Бесят. Бесят бесят бесят! Почему нельзя быть просто адекватно воспринимающими?! Почему?! Он сжал и разжал кулаки, тяжело дыша, как тут же... Пересёкся взглядами с Юэ Цинъюанем. — Не хотел бы Шан-шиди выпить? — Юэ Цинъюань улыбнулся, и... О боже, блять, да. Он хочет. Потому что он усталый больной человек и он не может расслабиться третий месяц кряду. Выпить с Чжаньмен-шисюном — Юэ Цинъюанем — благословение. — Если чжаньмен-шисюн приглашает, — его голос звучит хрипло, как будто он не говорил часами, — Грех не согласиться. Юэ Цинъюань усмехается. Кивает. — В моих покоях есть вино. То, которое не стыдно пить. Цинхуа не отвечает сразу. Он просто стоит, глядя на него, и вдруг осознаёт, как сильно хочет этого. Не вина. Не компании. А чего-то ещё. Чего-то, что сможет наконец-то выжечь эту проклятую усталость из его костей, хоть на время. — Хорошо. — звучит он наконец. — Тогда веди. Тот кивает и без слов ведёт к себе. Покои Юэ Цинъюаня пахли сандалом и чем-то ещё — чем-то тёмным и пряным, что заставляло кровь в венах Цинхуа течь быстрее. Комната была освещена тусклым светом лучин, отбрасывающих длинные тени на стены, украшенные свитками с каллиграфией. В центре стоял низкий стол, на котором уже была расставлена посуда: две чаши из нефрита и кувшин с вином, поверхность которого поблёскивала, как жидкое золото. — Садись, — Цинъюань ногтем отбил пробку у кувшина, и воздух наполнился густым ароматом ферментированного риса и трав. — Нечего на пороге стоять. Цинхуа уселся на подушку напротив, его колени почти касались коленей Цинъюаня. Пространство между ними казалось заряженным, как перед грозой. Он наблюдал, как вино льётся в чашу, густое и тёмное, почти как кровь. Он отпил, и жидкость обожгла горло, растекаясь теплом по груди. — Ты действительно так сильно ненавидишь их всех? — спросил Юэ Цинъюань, отпивая сам. Его адамово яблоко двигалось, когда он глотал, и Цинхуа не мог отвести взгляд. Красивый, сука. — Только их рты. И голоса. И самодовольные физиономии. И вообще их существование. Юэ Цинъюань рассмеялся, откидывая голову и болтая вино в чарке. — М. А что насчёт меня? — он косит карие глаза на вихрастую макушку и хочет погладить. Цинхуа жмёт плечами. — Вы хороший глава и умный человек. Можно даже сказать, что нравитесь мне. — О, да? Он отставил свою чашу и медленно протянул руку, его пальцы скользнули по внутренней стороне запястья Цинхуа, где пульс бился чаще, чем следовало. Кожа горела там, где он прикасался, и Цинхуа не смог сдержать лёгкой дрожи. — Ты устал, — прошептал Цинъюань, его большой палец описывал круги у основания ладони, отправляя волны тепла прямо в низ живота. — Я устал. Мы оба знаем, что нам нужно. Цинхуа дрожаще выдохнул, а его дыхание стало прерывистым. Он должен был остановиться. Он должен был оттолкнуть его. Он должен был— Он застонал в губы, накрывшие его собственные. Когда пропал стол? Не важно. Он куснул нижнюю губу Юэ Цинъюаня, услышав, как тот шипит от боли и возбуждения, и сам толкнул его назад, к столу. Подхватил вино и сделал два больших глотка. Передал Цинъюаню оставшиеся три. Тот без вопросов выпил всё. Из уголка губ потекла струйка вина, стекая по шее. Цинхуа дёрнулся вперёд и слизал, проходясь по дрожащей венке. Цинъюань дёрнулся и что-то пробормотал. — М? — В кровать... Мы... Шан Цинхуа невольно облизывает губы, вжимая сильное тело в себя, после чего с ним в обнимку заваливаясь на кровать. Он почти не думает. Он стонет, когда на его дырочку льётся масло. Он стонет, когда его целуют глубоко, жадно. Он принимает палец за пальцем и ждёт. Член шисюна крупнее, но входит без боли, давая привыкнуть и лишь после начиная двигаться всё быстрее и быстрее. С губ Цинъюаня срывается тихое, молящее: — А-Цзю, а-Цзю, а-Цзю а-Цзю а-Цзю а-Цзю а-Цзю... Цинхуа притягивает его и грубо целует, слизывая имя с губ и словно стараясь вложить другое. Своё. — А-Цзю, а-Цзю, а-... А-Хуа-аах! Цинъюань заканчивает, ложась на грудь и дыша в шею. Отдыхает, пытаясь отдышаться. Чуть трётся о него и опускает взгляд, ощущая чужое возбуждение. — Цинхуа тоже большой там. Цинхуа хочет?... — Согласен. На всё, что ты можешь предложить, я согласен. Цинъюань кивает и сползает ниже, утыкаясь носом и взглядом в член шиди. Тяжело дышит. На пробу собирает со всей длины капельки влаги, целует головку и вбирает полностью в рот. Пухлые губы обхватывают так, словно он только для этого и создан. Создан для него. Полностью для него. Цинъюань обсасывает его член, собирая каждую капельку, вбирая до упора и посылая вибрации, от которых внизу словно узел тянет. Цинхуа прижимает его ближе, заставляя уткнуться в жёсткие волоски, и кончает, чувствуя, как мышцы горла на его члене сокращаются. — Блять... Юэ-шисюн, какая же ты развратная блядь... На него смотрят снизу вверх этими глазами неуверенного щенка, с приоткрытым ртом. У губ мелькает язычок, слизывая остатки спермы. Цинхуа подтягивает его и целует.