Курьерская служба «Купидон»

— Скажи что-нибудь. — рука Йена лениво гладила безволосую, гладкую грудь Микки. — Чего сказать? — Ну, скажи. Что-нибудь. — мурлыкал Йен. Микки смотрел на Йена так, будто тот попросил его станцевать стриптиз на стойке рецепции в его бизнес-центре. — Я не понимаю задачу, — сказал он. — Задача простая. Ты говоришь что-то грязное. Я завожусь. Ты заводишься. Мы оба получаем удовольствие. — Я не умею. — Ты умеешь орать на меня из-за грязной кружки. — Это другое. — Чем? — Тем, что кружка — реальная проблема. А это… — А это что? — Это… — Микки поморщился. — Я чувствую себя идиотом. Йен вздохнул. Они лежали в кровати. За окном шумел город. На тумбочке остывал чай, который они оба забыли выпить. — Слушай, — сказал Йен. — Ты же умеешь разговаривать. — Спорный вопрос. — Ты умеешь разговаривать, когда злишься. Когда хочешь что-то доказать. Когда защищаешься. — Ну. — Так вот. Представь, что ты злишься на меня. И хочешь это доказать. И защищаешься. — От чего? — От меня. Я тебя соблазняю, а ты сопротивляешься. Словами. — И что мне говорить? — задумался Мик. — Что хочешь. Что я делаю с тобой. Что ты хочешь сделать со мной. Что я должен сделать, чтобы тебя получить. — Это слишком сложно. — Микки. — Что? — Просто попробуй. Микки посмотрел на него. Йен лежал на подушке, растрёпанный, в старой футболке с дыркой на вороте, и смотрел так, будто прямо сейчас решается судьба вселенной. — Блядь, — сказал Микки. — Хорошее начало. — Заткнись. — Тоже неплохо. — Я серьёзно. Я не знаю, что говорить. — Тогда делай. — В смысле? — Не говори. Покажи. А слова — потом. Микки наклонился и поцеловал его. Требовательно. Рука на макушке сжалась в кулак, пальцы запутались в рыжих волосах, зубы покусывали нижнюю губу Йена. — Уже лучше. — выдохнул Йен. — Заткнись, я работаю. — Работай. Микки работал. Он целовал Йена так, будто это был последний раз, будто завтра атомная война и ему нужно запомнить вкус. Йен отвечал тише, мягче, вцеплялся в плечи, тянул на себя, сбивал дыхание. — Скажи, — выдохнул Йен. — Просто слово. Микки оторвался от его шеи. — Ты… — Я? — Ты охренительно бесишь. Йен моргнул. — Это… грязный разговор? — Я стараюсь. — Ладно. Продолжай. — Ты бесишь меня каждый день. Своей улыбкой. Тем, как ты ставишь кружки не на место. Тем, что ходишь по квартире и улыбаешься, хотя я тебе сто раз говорил — не лыбься просто так, это подозрительно. — Я улыбаюсь, потому что думаю о тебе. — Ну и не надо. — Почему? — Потому что когда ты улыбаешься, я не могу на тебя злиться. — А ты хочешь злиться? — Я привык злиться. — А сейчас ты злишься? — Йен посмотрел на Микки. — Сейчас я… — Микки сглотнул. — Сейчас я пытаюсь сказать тебе что-то грязное, а получается какая-то хуйня про кружки. — Это не хуйня. — Нет, хуйня. — Это ты. Ты не умеешь врать даже когда пытаешься быть пошлым. Микки замолчал. Йен провёл пальцем по его скуле. — Знаешь, что я слышу, когда ты говоришь про кружки? — Что? — Что ты меня замечаешь. Что я есть в твоей голове, даже когда просто пью чай. Что ты злишься не на кружку, ты злишься, потому что я есть, и ты не знаешь, что с этим делать. Микки смотрел на него. — Ты чёртов психолог, — сказал он. — Я твой муж. — Это одно и то же. — Не совсем. Психолог тебя не трахает. — Зато ты трахаешь. — Я — да. Потому что ты платишь коммуналку. — Иди сюда, — фыркнул Микки и снова потянул Йена к себе. — Зачем? — Буду дальше учиться разговаривать. — Учись. Микки притянул его к себе. — Ты… — начал он. — Я? — Ты мне нужен. — Это грязно? — спросил Микки. — Очень. — Прям очень-очень? — Прям очень-очень-очень. — Ну ладно. Он уткнулся носом в шею Йена. — Ты мне нужен так, что я не могу дышать, когда тебя нет. И когда ты есть — тоже не могу, потому что ты меня бесишь. И я не знаю, как это называется, но это не проходит уже пять лет. И я думал, что пройдёт, но нет. — Не прошло? — Не прошло. — И не пройдёт. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Микки помолчал какое-то время. — Я люблю твои руки, — сказал он. — Когда ты моешь посуду. Когда читаешь книгу. Когда держишь меня. — Это грязно, по-твоему? — Это грязно, потому что я хочу, чтобы эти руки были на мне. Всегда. Даже когда я сплю. Даже когда я в душе. Даже когда ты на работе с этими своими… клиентами. — Уильям? — Не произноси при мне это имя. — Думаешь, он тебя слышит? — Пусть радуется, что я его не побил. — Ты невыносим.— рассмеялся Йен. — Я знаю. — И я тебя люблю. — Знаю. — И мне нравится, как ты учишься разговаривать. Микки поднял голову. — Правда? — Правда. Но давай теперь про что-то действительно грязное. — Например? — Например, что ты хочешь со мной сделать. Микки задумался. — Я хочу… — он запнулся. — Я хочу раздеть тебя. Медленно. Чтобы ты с ума сошёл. — Уже схожу. — И хочу, чтобы ты просил. — Просил? — Да. Чтобы ты не мог терпеть. Чтобы сказал: «Микки, пожалуйста». — Я не умею просить. — А я не умею говорить. Учимся вместе. Йен посмотрел на него. — Микки, — сказал он. — Что? — Пожалуйста. Микки замер. — Ты серьёзно? — Ты просил — я прошу. Дальше что? Микки сглотнул. — Дальше… блядь, я не знаю. Я дальше не придумал. — Придумывай на ходу. Микки придумывал. Он стянул с Йена футболку. Медленно, как обещал. Пальцы дрожали. — Ты дрожишь, — сказал Йен. — Я волнуюсь. — Передо мной? — Перед этим. Перед тем, что говорю. Я не умею подбирать слова, Галлагер. — Тебе не нужно подбирать. Говори как есть. — Как есть? — Как есть. Микки провёл ладонью по его груди. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он. — Что ты — единственное, что у меня есть. И единственное, что мне нужно. — Это не грязно. — А я пытаюсь. — Пытайся лучше. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул так, что б забыл своё имя. — Уже теплее. — И чтобы завтра я не мог ходить. — Ещё теплее. — И чтобы все твои клиенты смотрели на тебя и думали: «Ого, у мистера Галлагера вчера был хороший вечер». — Микки. — Что? — Засунь свои комплексы в задницу и просто поцелуй меня. Микки поцеловал и слова закончились. Они не нужны были — по крайней мере, следующие полчаса. Были только руки, дыхание, сбитое одеяло на пол и стон, который Йен пытался сдержать, но не смог. — Я люблю тебя, — сказал Микки в его плечо. — Я знаю. — И мне не стыдно это говорить. — И не должно быть. — Я просто привык молчать. — Я знаю. — Но теперь я учусь. — У тебя хорошо получается. — Йен погладил его по голове. — Правда? — Правда. Хотя про кружки было странно. — Про кружки было искренне. — Вот это и странно. Микки фыркнул. Они лежали в темноте. За окном стихли машины. На тумбочке окончательно остыл чай. — Йен. — М? — Ты мой. — Да. — Весь. — Весь. — И никуда не денешься. — Никуда. Микки закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я посплю. — Спи. — А завтра опять буду учиться разговаривать. — Будешь. — И ты меня научишь. — Научу. — Даже если у меня плохо получается? — У тебя отлично получается. — Ты врёшь. — Немного. — Но я стараюсь? — Очень. Микки вздохнул — ровно, спокойно, впервые за день. — Тогда ладно.

***

— Скажи что-нибудь грязное, — снова попросил Йен. — Ты опять оставил свет в ванной. — Это… не то. — Я три раза просил выключать. — Микки. — И полотенце висит криво. — Ты издеваешься? — Я учусь. — Учишься бесить меня? — Ты сказал: говори как есть. — Ладно. Твоя взяла. — Что взяла? — Я сдаюсь. Ты победил. Микки улыбнулся. Редко, криво, почти незаметно. — Я не победил. Я просто учусь. — Учишься бесить. — Учусь говорить с тобой. Даже если это про свет и полотенца. Йен посмотрел на него. — Знаешь, — сказал он. — Это, наверное, самое романтичное, что ты говорил за эту неделю. — Про свет в ванной? — Про то, что ты учишься говорить со мной. Микки помолчал. — Я всегда с тобой говорю. — Ты всегда со мной ругаешься. — Это одно и то же. — Наверное. — улыбнулся Йен. — Ты меня таким взял замуж. — Взял. — И не жалеешь? — Ни разу. Микки кивнул. — Тогда иди сюда. — Зачем? — Буду учиться дальше. Микки взял его лицо в ладони. — Ты, — сказал он. — Самый красивый. — Это не грязно, Мик. — Это правда. — Тогда ладно. — И я хочу тебя. — Это уже грязнее. — Идиот. — Сам такой. — Иди сюда. — Иду.

***

Йен зашёл на кухню и застал Микки за странным занятием. Мик сидел за столом и что-то писал в блокноте. — Ты чего? — Ничего. — Ты пишешь? — Я не пишу. Я… составляю список. — Какой список? Микки помялся. — Грязных фраз. Йен моргнул. — Что? — Ну, чтобы не тупить в момент. Чтобы было заготовлено. — Ты составляешь шпаргалку для грязных разговорчиков? — Не смейся. — Я не смеюсь. Я… — Йен закусил губу. — Я восхищаюсь. — Я слышу, как ты смеёшься. — Это восхищение. — Всё, я больше ничего не скажу. — Микки захлопнул блокнот. — Нет-нет, покажи. — Не покажу. — Микки. — Нет. — Я твой муж. — Тем более. — Я всё равно найду, когда ты уснёшь. — Я не сплю. — Тогда я найду, когда ты в душе. — Я заберу с собой и запру дверь. — У меня есть отмычки. — Ты не умеешь пользоваться отмычками. — Научусь. Микки смотрел на него, а Йен смотрел на блокнот. — Там есть фраза про кружки? — спросил Йен, еле сдерживая хохот. — Нет. — А должна быть. — Почему? — Потому что это наша классика. Микки подумал, открыл блокнот и что-то дописал. — Теперь есть, — сказал он. — Почитаешь мне перед сном? — Иди нахуй, Галлагер. — Это значит «да»? — Это значит «отъебись». — А на самом деле? — На самом деле — ложись уже. Йен лёг. Микки лёг рядом. Блокнот остался лежать на кухне. Когда Йен утром пошёл варить кофе, блокнота на столе уже не было. Месяц спустя... Кэрри с рецепции с размахом отмечала свой день рождения. Сначала она в конце дня напоила половину бизнес-центра шампанским, а потом, собрав самых любимых коллег за шкирку, потащила всех в караоке. Милкович был в числе любимых коллег Кэрри, поэтому был по умолчанию запихнут в такси и выгружен около клуба. Микки не пил на работе, но в баре расслабился, и уже после второго виски общее веселье не так раздражало начальника охраны. Микки не пел, упаси господь, и тем более, не танцевал, поэтому смотрел на всю эту пьяную вакханалию из бара, потягивая свой «Олд фэшн». Йен: Ну и где ты пропал? Мик: Я в караоке. Йен: Ты что, поёшь? Мик: Упаси, блять, боже. У Кэрри ДР. Затащила меня и ещё несколько коллег в бар. Йен: Пьёшь, значит. Без меня. Мик: Да я так, немножко. Ещё полчаса посижу для приличия и вызову такси. Они тут уже все в слюни. Никто не заметит, что я ушёл. Йен: Приехать за тобой? Мик: Не. Сам доберусь. Жди дома. Йен: Уверен? Мик: На все сто. Йен: Что-то приготовить? Есть будешь? Мик: Себя приготовь. Тебя съем. Йен: Оу... Это...грязные разговорчики? Мик: А похоже? Йен: На все сто!!! Йен: Продолжай, не останавливайся. Мик: Фак. Это...прикольно. Йен: Пожалуйста. Прошу, Микки... Микки заказал себе ещё один напиток и поудобнее устроился на стуле. Мик: Ты соскучился? Йен: Очень. Думаю о тебе весь вечер. А ты? Мик: Я тоже скучал. Йен: Жду тебя домой. Хочу раздеть тебя. Медленно. Провести языком по твоей груди. Мик: Хочу, чтобы ты взял в рот. Йен: Бляяя, Микки... Надо было начать с переписки. У тебя ахуенно получается. Йен: *прикреплённое фото. Микки открывает фото и видит на нём Йенов оголённый живот и его домашние штаны с внушительным бугром. Мик: Чёрт. Я вызываю такси. У меня встал. Йен: Микки... Ещё... Йен: Напиши что-нибудь такое ещё... Микки быстро вызвал Убер, выскочил из бара, прикрывая свой полустояк пиджаком и нырнул в подъехавшее такси. Мик: Я в такси. Йен: Хорошо Мик: Так вы возьмёшь мой член в рот? Йен: О да. Мик: Медленно оближешь головку Йен: Да блять Мик: Будешь сосать, как послушная шлюха Йен: Да Мик: Твои губы будут растянуты вокруг моего члена Йен: Дддааа Мик: А потом я возьму тебя за волосы и насажу твой бляцкий рот на свой член до самого конца. Йен: сука... да... Йен: Микки. Хочу твой член себе в рот Мик: Ещё семь минут и я дома. Не дрочи без меня... Йен: это....сложно Мик: Терпи, я уже совсем рядом. Хочу выебать твой ротик, а потом оседлать тебя. Йен: *прикреплённое фото Мик: Не смей его трогать! Моё! Йен: Быстрее, блять. Я щас взорвусь. Мик: Захожу с подъезд. Как же я хочу тебя, сладкий Когда Микки влетал в квартиру, он уже наполовину был раздет. Так быстро душ он ещё ни разу в жизни не принимал. Йен ждал его в спальне. — Я уже думал ты никогда не появишься! Йен был абсолютно голый. Он сидел на кровати, облокотившись спиной на изголовье и держа в руках свой каменный стояк. — Руки прочь! Моё! — зарычал Микки и сиганул на кровать. Всё было именно так, как описывал Милкович. Сначала он крепко держал голову Йена за волосы, размерено двигая бёдрами и нашёптывая грязные словечки. — Моя сладкая рыжая шлюшка....да, вот так... Бери глубже, давай, ты можешь, уф...Йен... ещё.. Йен лишь мычал и закатывал глаза. Когда Микки оседлал Йена и устроил ему фееричное родео, а Йен уже не мог заткнуть своего мужа, Микки прорвало. Он рычал, ругался, признавался в любви и выпрашивал всё больше и больше. — Мик, заткнись. Я сейчас кончу... — Ну уж нет... Ты хотел услышать, так слушай... — Я так кончу. Я уже, блять... Я сейчас... — Давай. А я кончу тебе в рот. Йен зажмурился и вцепился в бёдра Микки, вбиваясь последние несколько раз в тугое тело мужа перед тем как кончить ему глубоко в задницу. Спустя двадцать минут, когда Йен лежал на спине и затягивался сигаретой, он наконец, смог заговорить. — Ты где набрался этой ахуенной грязной пошлятины, Мик? — прохрипел Йен. — Я хороший ученик? — Блять. Гений. — Понравилось? — Пиздец как. Не перестаёшь меня удивлять. Снова и снова. — Завали. — Люблю тебя, Микки Милкович. — Это взаимно, Галлагер. Тоже люблю тебя. — Скажи. Это то самое, что ты писал в том блокноте? — Не. Это я... Это другое. — Какое? — Не скажу. — Секретки? Да, Милкович? — Йен потушил окурок в пепельнице и повернулся к Микки, сгребая его в объятья. — Ага. Секретки. Минетики. — хихикнул Мик. — Ну и ладно. Пусть. Микки уткнулся носом в рыжие волосы и выдохнул. — Я там кое-что дописал. — В блокноте? — Ага. — И не покажешь? — Неа. — Почему? Микки помолчал. — Потому что тогда ты поймёшь, какой я жалкий. Йен приподнялся на локте. — Ты — жалкий? — Ну. — Ты, который только что трахнул меня так, что я полчаса слова собрать не мог, называешь себя жалким? — Это другое. — Что другое? Микки отвернулся. — Там… в блокноте. Я не только фразы записывал. — А что ещё? — Всякое. — Например? Микки молчал. — Микки. — Не дави. — Я не давлю. Я прошу. Микки посмотрел на него. В темноте спальни глаза казались почти чёрными. — Там дата, — сказал он. — Когда ты в первый раз приехал в «Плазу». Йен замер. — И? — И я написал: «он улыбнулся, и я подумал — блядь». — Что «блядь»? — Что я пропал. Тишина. Йен смотрел на него. Микки смотрел в потолок. — Там ещё есть, — сказал Микки. — Про тот день, когда ты защитил диплом. — Я тебе даже не сказал. Ты сам узнал от Мэнди. — Я знал. Ты за две недели до защиты ходил зелёный и не спал ночами. Я думал, ты болеешь. — А я волновался. — Я знаю. — И что ты написал? Микки сглотнул. — «Сегодня он стал психологом. А я всё ещё не умею говорить ему, как горжусь». Йен моргнул. — Ты… гордишься? — А ты сомневался? — Я думал, тебе плевать. — Мне никогда не плевать, Галлагер. Я просто не умею это показывать. — Ты умеешь кусаться. — Это другое. — Умеешь ревновать к пятидесятисемилетним бухгалтерам. — Это тоже другое. — Умеешь писать списки в блокнот посреди ночи. — Это вообще отдельная хуйня. Йен улыбнулся. — Покажи блокнот. — Нет. — Микки. — Нет. Там личное. — Я твой муж. — Тем более. Йен вздохнул. — Ладно. Но однажды я его найду. — Ищи. — Найду. — Посмотрим. Они лежали в темноте. За окном проехала машина, осветив потолок фарами. Йен гладил Микки по груди — медленно, рассеянно, будто сам не замечал. — Микки. — М? — Ты правда считаешь дни? — Какие дни? — С первой встречи. Микки помолчал. — Я считаю не дни. Я считаю годы. — Сколько? — Пять. Шесть месяцев. Две недели. И три дня. Йен приподнялся. — Ты серьёзно? — Ты спросил — я ответил. — Ты помнишь точную дату? — Двадцать третье марта. — Это был четверг. — Я знаю. — На тебе был синий пиджак. — Ты запомнил пиджак? — Я запомнил, как ты стоял в этом пиджаке и смотрел на меня так, будто я проблема, которую ты не можешь решить. — Ты и был проблемой. — А сейчас? — Сейчас ты — проблема, которую я решил, но она всё равно никуда не делась. — Это плохо? — Это хорошо. Я не люблю, когда проблемы решаются. Мне нечем тогда заниматься. Йен усмехнулся. — Значит, я твой вечный проект? — Ты мой вечный… — Микки запнулся. — Не знаю. Не проект. Просто… моё. — Весь? — Весь. Йен наклонился и поцеловал его. Медленно. Без спешки. Так, будто у них была вся ночь, вся жизнь и ещё немного сверху. — Знаешь, — сказал Йен, отрываясь. — Я тоже считаю. — Что? — Дни. С той самой скамейки в парке. — И сколько? — Тысяча восемьсот сорок три. Микки моргнул. — Ты с ума сошёл. — Это не сложно. Триста шестьдесят пять умножить на пять, плюс високосные, плюс… — Заткнись. — …семнадцать дней с прошлого августа, я потом перепроверил календарь… — Я сказал — заткнись. Йен заткнулся. Микки смотрел на него. — Ты правда помнишь? — Я помню всё, Микки. Как ты сидел, как держал стакан, как сказал «просто мимо проходил», хотя живёшь на другом конце города. Я помню, что кофе был горький, а ты злился, потому что хотел заказать капучино, но побоялся, что это слишком по-гейски. — Я не боялся. — Боялся. — Ну, боялся. — И я помню, как ты поцеловал меня в первый раз. Микки сглотнул. — И как? — Как будто хотел сломать. — А ты? — А я хотел, чтобы ломал. Микки молчал долго. Потом взял руку Йена и прижал к своей груди. — Здесь, — сказал он. — Ты здесь. — Я знаю. — И никуда не денешься. — Никуда. — Даже если я не умею говорить красиво. — Ты умеешь говорить правильно. Это важнее. — Даже если я всё ещё ревную к каждому, кто дышит в твою сторону. — Это лечится. — Лечи. — Лечу. Пять лет уже. — И как успехи? — Никаких. Но мне нравится процесс. Микки фыркнул. — Идиот. — Сам такой. — Иди сюда. — Я и так здесь. — Ближе. Йен придвинулся. Микки обнял его, зарылся лицом в шею. — Я люблю тебя, — сказал он в кожу. — Я знаю. — И я не перестану тебя кусать. — Я знаю. — И писать эту хуйню в блокнот. — Я знаю. — И считать дни. — Я знаю, Микки. — Откуда ты всё знаешь? Йен погладил его по голове. — Потому что я тоже считаю. Тоже пишу. Тоже кусаюсь, когда ты спишь. Микки поднял голову. — Всё ещё кусаешь меня, когда я сплю? — Иногда. — И я не просыпаюсь? — Ты спишь как убитый. — Боже. — Что? — Ничего. Просто… мы оба идиоты. — Я в курсе. — И это, наверное, нормально. — Более чем. Микки положил голову обратно. — Галлагер. — М? — У тебя завтра есть клиенты? — Первый в десять. — А сколько сейчас? — Полвторого. — Значит, у нас есть время. — На что? — На второй раунд. — Микки провёл рукой по его животу. — Ты прогрессируешь, Милкович. — Йен улыбнулся в темноте. — Я стараюсь. — И у тебя хорошо получается. — Знаю. — Скромность — не твоё. — А нахуя она мне? Йен рассмеялся — тихо, с хрипотцой.— Иди сюда. — Я уже здесь. — Ещё ближе. Микки придвинулся. Блокнот лежал на кухне, в ящике, который никто никогда не открывал, кроме самого Микки. На последней странице, в самом низу, было дописано совсем недавно: «23 марта, через пять лет, шесть месяцев, две недели и три дня. Он всё ещё улыбается. Я всё ещё считаю. Мы всё ещё здесь. Это, наверное, и есть счастье. P.S. Кружки — это наша прелюдия. Галлагер подтвердил».