Курьерская служба «Купидон»

Микки Милкович ненавидел супермаркеты. «Волмарт» — и у Микки начинал дёргаться глаз, болеть живот и вообще, настроение сдувало хуем. Он ненавидел магазины и хождение за покупками с той же страстью, с какой нормальные люди ненавидят зубную боль, налоговую и необходимость вставать по утрам на работу. В супермаркетах было слишком светло, слишком шумно, слишком много людей. Слишком много выбора, который никому нахуй не всрался, потому что паста есть паста, а сыр есть сыр, и зачем, блядь, двадцать семь видов сыра, если человеку нужен просто кусок, чтобы положить в макароны? — Ты опять встал как вкопанный, — сказал Йен, толкая тележку мимо стеллажа с оливковым маслом. — Иди уже. — Я иду. — Ты стоишь. — Я осматриваюсь. — Ты пялишься на полку с крупами с таким видом, будто они тебя лично оскорбили. — Они меня лично оскорбляют своим существованием. Зачем человеку киноа, если есть рис? — Люди любят киноа. — Люди идиоты. Йен вздохнул и покатил тележку дальше, а Микки поплёлся следом, прожигая взглядом ценники и спину мужа. Если Йен медитировал во время шоппинга, то Мик бесился и считал это просранным за зря временем. Можно купить всё необходимое в магазине за углом, а оставшееся время провести с умом и пользой: поиграть в приставку, выпить пивка или посмотреть очередной сериал про маньяков. Они ходили за продуктами вместе уже пять лет. И пять лет это выглядело одинаково: Йен выбирал, Микки ненавидел. Йен читал состав, Микки закатывал глаза. Йен клал в тележку что-то полезное, Микки молча перекладывал это обратно на полку, когда Йен отворачивался. — Я вижу — сказал Йен не поворачивая головы. — Что ты видишь? — Как ты убрал шпинат. — Шпинат — это трава. — Шпинат — это железо. — Я не хочу есть железо. Я хочу есть нормальную еду. — Нормальную — это какую? — Которую надо жарить. — Ты безнадёжен.— усмехнулся Йен. — Я практичен. Они свернули в отдел с консервами и Йен остановился, разглядывая банки тунца. — Нам нужен тунец? — вопрос был скорее риторическим. — Нам ничего не нужно. У нас дома полный холодильник еды, которую мы всё равно не съедим. — Это называется «запасы на случай апокалипсиса», Микки. А вдруг зомби или ходячие мертвецы? — Апокалипсис будет, если ты не перестанешь покупать эти банки! — Микки. — Что? — Ты просто злишься, потому что тут светло и играет музыка. — Тут играет хуйня. — Согласен. Но тунец мы возьмём. Микки закатил глаза и отвернулся. Ему нужно было пережить этот момент, иначе он бы сказал что-то, о чём пожалел бы (нет, не пожалел бы, но Йен бы потом ныл). Он повернулся и...замер. Йен тянулся за банкой на верхнюю полку. Самая обычная поза, самая обычная ситуация. Ничего особенного. Кроме того, что футболка задралась и Микки увидел полоску голой поясницы. И на ней — засос. Свой собственный. Вчерашний. Который он оставил, когда Йен уснул, распластавшись на животе, а Микки не мог уснуть и смотрел на него и ему нужно было что-то сделать, чтобы не сойти с ума от того, как сильно он любит этого рыжего идиота. Засос был аккуратный, тёмно-красный и кругленький, как по трафарету. Ровно над копчиком, там, где никто не видит. Кроме Микки. И кроме, блядь, всего супермаркета, если Йен будет так тянуться за ебучим тунцом или чем бы там ни было. — Ты охуел?! — выдохнул Микки. — Что? — Йен обернулся, держа банку. — Ты… футболка. — Микки указал глазами на оголённую поясницу и Йен посмотрел вниз. — А, это. — Галлагер поправил футболку и мило улыбнулся. — Ты ходишь по магазину с засосом? — Микки возмущался так, будто он главный настоятель монастыря, а Йен нагрешивший монах. — Это ты меня вчера укусил. Сам и разбирайся. — как ни в чём не бывало пожал плечами Йен. — Я тебя укусил, чтобы ты знал, что ты мой, а не чтобы весь город знал. — Весь город и так знает. Ты орёшь на меня в кафе. — Я не ору. Я разговариваю громко. — Ты орёшь. — Микки открыл рот, чтобы возразить, и закрыл обратно. Потому что Йен улыбался. У него была эта улыбка — наглая, тёплая, с искрой. Та самая, из-за которой Микки пять лет назад чуть не разбил телефон об стену. — Заткнись, — сказал Микки. — Я молчу. — Ты улыбаешься. — Это не запрещено. Микки смотрел на него. На эту улыбку. На банку тунца в руке. На засос, который виднелся из-под футболки. И чувствовал, как внутри закипает что-то, чему он не мог дать названия. Злость? Желание? Смесь всего сразу? Мысль пришла внезапно, как кот, который вдруг вспоминает, что он хищник, и посреди ночи несётся по квартире с дикими глазами, снося всё на ходу, а потом так же внезапно тормозит и думает: «какого хуя я так психанул?». — Пошли, —уверенно сказал он. — Куда? — Йен снова тянулся, теперь за банкой горошка, и засос снова выглянул из-под футболки. — Надо кое-что проверить. — теперь уверенность была абсолютной. — Что проверить? — Йен поднял бровь. — Иди за мной. — с таким уверенным Милковичем Йен никогда не спорил. Это явно что-то очень важное и серьёзное. Микки развернулся и пошёл в конец ряда, а Йен, пожав плечами, покатил тележку следом. — Микки, там только подсобка. — когда Мик привёл мужа в тупик. — Знаю. — И табличка «Служебное помещение». — Я умею читать. — И туда нельзя. — Мне можно. — Почему? — Потому что я так хочу. — Микки толкнул дверь в служебное помещение и уверено вошёл внутрь. За дверью оказался небольшой коридор, уставленный коробками, и комната с металлическими стеллажами. Консервы. Много консервов. Банки горошка, кукурузы, тушёнки — до самого потолка. Пахло картоном и пылью. Микки дёрнул сомневающегося мужа за руку и закрыл за ними дверь. Йен прислонил тележку к стене и по инерции шёл за Микки, потому что тот тащил его за руку вглубь помешения. — Микки, — сказал он. — Тут камер нет? — Не знаю. — А если есть? — А если есть, то охрана увидит, как ты трахал своего мужа в подсобке супермаркета. И что они сделают? Вызовут полицию? — Ну… — Ты полицию боишься? — Нет. — Вот и я нет. Микки подошёл и толкнул рыжего спиной на стеллажи. Йен смотрел на него и понимал, к чему всё идёт. В глазах ни капли удивления, ну, это же его придурошный муж, которому в голову порой приходят настолько дикие вещи, что Йен до сих пор не мог к этому привыкнуть и удивляться тоже не переставал. А Мик видел только этот дурацкий огонёк в глазах Галлагера, который до сих пор не мог расшифровать. — Ты серьёзно? — спросил Йен. — А ты против? — Я не против. Я просто спрашиваю: ты серьёзно хочешь трахаться в подсобке супермаркета среди консервов? — А ты не хочешь? Йен улыбнулся. — Ты притащил меня сюда. — Ты пошёл за мной сам. — Я думал, ты покажешь мне что-то интересное. — Я и покажу. — закивал Микки головой, а в глазах уже плясали те самые удивительные черти. Он взял его за футболку и притянул к себе. Поцелуй вышел голодным. Таким, каким всё у них начиналось — с напора, с голода, с этого вечного «я не могу ждать ни секунды». А Йен ответил. Руки Микки уже были под его футболкой, пальцы вжимались в кожу, оглаживая место вчерашнего засоса. — С ума сойти, — выдохнул Йен. — Мы реально в подсобке. — Заткнись. — Среди консервов. — Я сказал — заткнись. — А если кто-то зайдёт? — Не зайдёт. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Йен хотел возразить, но Микки не дал. Рухнувший на колени Микки, заткнул Йена тут же, заставив задохнуться от решимости супруга. Микки резво стянул с Йена штаны до щиколоток и ухватился за бёдра, впиваясь пальцами в бежевую, нежную кожу. — Ты псих, Милкович. — Йен дышал через рот, громко, в предвкушении. — Я занят, блять. А пока мой рот занят твоим членом, поищи тунца на стеллажах, чтобы даром время не терять. — это последнее, что сказал Микки, перед тем, как заткнуться членом мужа в пыльной холодной подсобке в свете тусклой лампочки под потолком. Дальше была темнота в глазах, железный гул стеллажей, которые жалобно скрипели от каждого толчка. Йен в какой-то момент подумал: «Надо было купить шпинат». А потом перестал думать вообще, потому что Милкович настолько воодушевлённо сосал, что эта подсобка показалась Галлагеру королевской спальней. Йен с рыком оторвал Микки от себя и дёрнул вверх. — Ну уж нет, блять. Йен резко развернул Микки к себе спиной и резко сорвал с него спортивки вместе с бельём, ударяя ногой по икрам мужа, раздвигая его ноги. Он надавил ладонью на спину, заставляя Микки нагнуться. — Вот так, бля. Стоять. Не шевелись. Микки ухватился руками за стойки стеллажа и довольно улыбнулся сам себе. Да. Именно то, чего он добивался. Йен посмотрел по сторонам и, о чудо, блять. Оливковое масло. То, что надо. Галлагер, не думая, схватил бутылку, отвернул крышку и щедро налил «Экста Ойл вёрджин» себе с ладонь. — Щас усну, рыжий... — Заткнись, идиот. Я нашёл смазку. Высший сорт. Прогнись и расслабься, детка. Йен не знал, что он настолько хочет своего Микки, а Мик не знал, как подсобки работают в его пользу. Скользкие длинные пальцы умело растягивали Микки в полутьме подсобки под ровный гул кондиционеров и рефрижераторов. — Давай, готов...— шипел Милкович в нетерпении. — Ещё один, Мик. Ещё один палец. Потерпи немножко. — Йен обожал нетерпение мужа и любил выводить его из себя, особенно во время секса. — Да заебал.... — Даже не начинал. — Сука. — Сам такой. — Йен смачно шлёпнул ладонью по сочной половинке и звук эхом разнёсся по складу. — Если это выложат в сеть, то мы займем первое место в порнорейтинге, Галлагер. — Надеюсь... — Что первое? — Что не выложат...Ох, Микки. Ты восхитителен... — Заткнись. И, блять, войди уже, сучий потрох...— рычал Мик, прогибаясь в пояснице и подставляясь. — Вот сейчас... Я войду... — комментировал Йен свои действия не понятно кому. — Ты хвалишься или просто комментируешь? Йен не ответил, а просто задвинул свой член в мужа. Как по маслу. Оливковому. Экстра Ойл верджин. Руки Йена сжимали бёдра Микки и он уверенно двигался в классических пассах, добиваясь стонов. Мик не заставил себя долго ждать и как только Галлагер изменил угол, по складу разнёсся сладкий томный стон. — Вот так... Да, милый... — Йен зафиксировал нужную позу и долбил в одну и ту же точку, наслаждаясь матерными тирадами своего благоверного. Металлические стойки тряслись, издавая ритмичный скрип и звук падающих с полок жестяных банок с консервами мешался с довольными стонами обоих. То здесь, то там падала очередная консерва, как граната на поле сражений, но бойцы не обращали внимания на опасность получить консервой по башке. Потому что в порыве из сражения адреналин херачил в перемешку с гормонами удовольствия. — Йен... — Мик потянулся рукой к члену и насаживался задницей на член своего мужа. — Я...блять.. сейчас...кончу...прям...на...горошек.. — Давай. Топи его, Мик... Микки издал протяжный стон и рыкнул в конце, все ещё подрагивая в сильных руках мужа. Йен кончал спустя минуту, держа Микки в своих объятьях, пока тот висел мёртвой селёдкой у него в руках. — Ааааахуенно...— протянул хрипло Галлагер, пользуясь недееспособностью супруга в данный момент и загоняя в него глубоко и медленно. — Ты в курсе, — сказал Йен, когда они оба пришли в себя, — что мы забыли про тележку? — Микки лежал на нём сверху, уткнувшись лицом в шею. — В ней тунец. — И всё? — Ну, да. Почти всё. — А молоко? А хлеб? А сыр? — Я куплю потом. — буркнул Мик. — Ты? Пойдёшь в магазин? Один? — Нет. Ты пойдёшь. Я буду ждать в машине. — Ты невыносим. — хмыкнул Йен. — Я практичен. — Мы только что трахались в подсобке супермаркета. — Ты не жаловался. — Не жаловался. — Вот и молчи. Они лежали на полу, среди картонных коробок, и Йен чувствовал, как под лопатку впивается что-то. — Микки. — М? — Тут что-то. — И что? — Он мне в спину давит. — Перевернись. — На тебе? — На мне. Йен перевернулся. Теперь он лежал на Микки, а это что-то давило Микки в лопатку. — Теперь тебе. — Потерплю. — Любовь? — Иди нахуй. — Тоже люблю. Микки вздохнул. — Мы тут до утра будем лежать? — пробубнил Йен в шею Микки. — А есть варианты? — Вариант — встать, забрать тележку, купить продукты и поехать домой. — Скучно. — поморщился Милкович. — Зато гигиенично. — Я люблю тебя. — Знаю. — И люблю, что ты согласился на подсобку. — Я не соглашался. Ты меня затащил. — И ты пошёл. — Пошёл. — Потому что любишь меня? — Потому что с тобой не соскучишься. — Ладно, вставай. — фыркнул Мик. — Не хочу. — Вставай, Галлагер. Я замёрз. — У тебя горячая кожа. — У меня кожа как у всех. Вставай. — Йен встал. Поправил штаны. Огляделся. — Боже, тут бардак. — огляделся Галлагер. — Это не мы. Это они сами. — Микки, тут банки на полу. — Мы не роняли банки. — Нет, роняли. Вон те. Микки посмотрел. Банки кукурузы, томаты в собственном соку, фасоль белая и красная. Всё валялось вокруг стеллажа. — Это не мы. — Это мы. Когда ты меня толкнул на стеллаж. — Я тебя не толкал. — Ты меня прижал. — Это разные вещи. — Банкам похуй. Микки промолчал. Он подошёл, поднял пару банок и поставил обратно на полку. — Всё, мы здесь ничего не трогали. — Но нас всё равно выдадут камеры. — Ты говорил, камер нет. — Я предположил. — Идиот. — Сам такой. Они вышли из подсобки. В коридоре никого не было и Йен забрал тележку. В ней лежала одна банка тунца и пачка спагетти. — Это всё? — Ты хотел тунец. — Я хотел ужин. — Будет тунец. — Из банки? — Из банки. — Романтика, блять. Я буду есть тунец из банки, как вшивый помоешный кот. Микки посмотрел на него. — Хочешь романтики? — Хочу. — Завтра сходим в ресторан. — Ты ненавидишь рестораны. — Я ненавижу всё. Кроме тебя. Йен улыбнулся. — Ладно. Поехали домой. — Поехали. Они пошли к выходу. У кассы Микки вдруг остановился. — Стой. — Что? — Я кое-что забыл. Он развернулся и ушёл обратно в отдел. Вернулся через минуту с банкой горошка, которую обтирал об штаны. — Зачем? — спросил Йен. Микки промолчал. Дома он поставил эту банку на полку. Отдельно. Не с остальными консервами. — Это на память, — сказал он. Йен посмотрел на банку. Потом на Микки. — Ты серьёзно? — А что? — Ничего. Просто… ты хранишь банку горошка в память о том, как я трахнул тебя в подсобке? — Не трахнул, а занялся любовью. — Охуеть. Ты сказал «занялся любовью». — Заткнись. — Ты, Микки Милкович, только что сказал «занялись любовью». — Я ничего не говорил. — Сказал. — Тебе показалось. — Я психолог. Мне не кажется. Микки развернулся и ушёл в спальню. Йен пошёл за ним. Банка осталась стоять на полке, как напоминание о том, что даже в обычный четверг, посреди консервов и картонных коробок, можно найти что-то, что не влезает ни в какие, блять, рамки. Они не купили молоко. Не купили хлеб. Не купили сыр. Но у них была банка тунца, банка горошка и воспоминание, которое Микки никогда никому не расскажет. Кроме Йена. А Йен и так знал.