Страстный Хогвартс

— ЕЩЁ РАЗ! — грозный голос Ёнгука раздаётся над полем, заставляя всех вздрогнуть. — Чоноп, если ты и дальше будешь кидать квоффл с закрытыми глазами, можешь сразу слезать с метлы и идти играть в шахматы с первокурсниками! — Да нормально я кидаю, что пристал! — орёт Чоноп в ответ. — Это Сан ловить не умеет! — Пошёл ты! — Сан едва не роняет из рук квоффл, уворачиваясь от бладжера. — Может, ты ещё скажешь, что я виноват, что ты косой?! — Я скажу, что вы оба идиоты, — устало бросает Сонхва, отбивая мяч так, что тот с визгом уходит в сторону трибун. — Ёнгук, ты либо орёшь, либо объясняешь. Одновременно у тебя плохо получается. — Я капитан, а не нянька, — огрызается Ёнгук. — Объясняться будете перед мадам Помфри, если завтра ваши кости опять будут собирать по кускам. Чэрён резко разворачивает метлу в воздухе, раздражённо переводя взгляд со снитча на капитана. Золотой шарик тут же теряется из виду, отлетая куда-то вверх. — Может, если бы ты перестал вести себя как придурок, команда играла бы лучше?! Все на поле замерли, зависнув в воздухе, и Чэрён вдруг осознала, что смотрит на него дольше, чем следовало бы, потому что в этом взгляде уже не было обычной злости на капитана, который орёт и угрожает исключением. В нём было что-то гораздо большее, тянущееся с самого первого курса, когда она увидела его впервые в Большом зале и почему-то сразу решила, что он неприятный человек. Тогда он сидел за столом Слизерина с прямой спиной и спокойным лицом, не улыбался, не переговаривался с соседями, не пытался кому-то понравиться, и в этом было что-то упрямое и вызывающее. Он не искал одобрения, не пытался казаться лучше, чем есть, и именно это раздражало сильнее всего, потому что остальные хотя бы старались понравиться. Его происхождение обсуждали шёпотом уже тогда, и Чэрён прекрасно помнит, как девочки со старших курсов переглядывались, когда он проходил мимо, как кто-то говорил «он потомок Блэков» с оттенком уважения, а кто-то — с осторожностью, будто это могло навеять какое-то проклятие. Ёнгук никогда не реагировал на это вслух, но в его взгляде всегда появлялись раздражение и свирепие, если разговор заходил о семье, и этого хватало, чтобы тему закрывали. Он рос на её глазах, становился выше, краше, увереннее и ни разу не дал повода думать, что сомневается в себе. Она видела, как он тренировался ещё до того, как стал капитаном, видела, как он задерживается на поле после остальных, как отрабатывает одно и то же движение до тех пор, пока не будет доволен, и никто об этом не говорил, потому что он не делал из этого представление, просто не позволял себе играть хуже, чем может. Его лицо менялось с возрастом — скулы стали резче, линия челюсти чётче, голос глубже, а тёмные волосы, которые раньше спадали на лоб слишком длинной чёлкой, теперь были аккуратно подстрижены. В его глазах всегда были лишь сосредоточенность, которая легко переходила в холодную оценку, если кто-то не дотягивал, и Чэрён ненавидела то, что под этим взглядом чувствовала себя школьницей, которой снова нужно кому-то что-то доказывать. Он редко улыбался, и когда это всё же случалось, в этом не было тепла, только короткая усмешка, которая словно говорила, что он уже всё понял и сделал выводы. Ёнгук не был добрым капитаном, не пытался сглаживать углы, не делал вид, что команда — это семья, и именно этим он ломал образ Слизерина, который они пытались создать годами, чтобы стать свободнее от старых стереотипов. Ёнгук всегда хотел только победы для своей команды, и всё остальное для него отходило на второй план. Она помнила один вечер на третьем курсе, когда задержалась у теплиц и, проходя мимо поля, увидела свет от тренировочных фонарей. Команда уже давно разошлась, мантии лежали на скамейках, трибуны пустовали, и на всём огромном поле был только один человек. Ёнгук раз за разом входил в резкий поворот у правого кольца, слишком низко опускался, цеплял траву кончиком метлы, выравнивался и снова поднимался вверх. Никто его не подгонял и никто ничего не требовал. Но он всё равно повторял один и тот же манёвр, пока движение не становилось чище, быстрее и точнее. Чэрён тогда стояла за ограждением и злилась. А всё потому, что он так упрямо работает, даже когда никто не смотрит, ведь это ломало привычный образ самодовольного наследника семейства Блэк. Он не выглядел уставшим, не выглядел довольным собой, он просто продолжал, пока не решил, что достаточно, и только тогда спустился на землю, даже не заметив её. Позже, на четвёртом курсе, она увидела его уже в роли негласного лидера, когда тогдашний капитан не явился на тренировку. Ёнгук тогда просто встал в центре поля и начал раздавать команды, и никто не спорил, потому что даже те, кто его недолюбливал, понимали, что он знает квиддич лучше остальных. Он замечал, кто опаздывает на долю секунды, кто боится идти на столкновение, кто сбрасывает скорость раньше времени, и говорил об этом прямо, не желая быть мягким. Тогда Чэрён впервые ощутила на себе этот взгляд, когда он остановил её в воздухе и коротко бросил: «Ты слишком рано уходишь вверх. Боишься бладжера?» Она вспыхнула, ответила что-то резкое, но потом всё равно вернулась и повторила манёвр ещё раз — уже так, как он сказал, и снитч тогда оказался у неё в руке быстрее, чем обычно. Это бесило ещё сильнее, потому что он оказался прав. Сейчас он смотрел на неё так же спокойно и уверенно. Солнце подсвечивало его лицо сбоку, делая выражение ещё угрюмее, и Чэрён поймала себя на мысли, что знает это лицо слишком хорошо: знает, как он слегка сжимает губы, когда раздражён, как его взгляд становится тяжелее, когда ему перечит кто-то из своих, знает, что за этой внешней невозмутимостью скрывается стальное упрямство. Он всегда был таким, и не потому что хотел казаться сильным, а потому что иначе не умел, и от этого злость внутри неё становилась только сильнее, потому что она не могла решить, ненавидит ли его за это или уважает. И хуже всего было то, что даже сейчас, когда она открыто бросила ему вызов при всей команде, он не выглядел задетым, не выглядел удивлённым, а просто ждал, что она либо продолжит, либо замолчит. И именно это спокойствие заставляло её сердце биться быстрее, потому что в глубине души она понимала: сколько бы лет ни прошло, Ёнгук остаётся тем самым мальчиком с первого курса, который никого не подпускает ближе, чем считает нужным. И сейчас перестал смеяться даже всегда весёлый и болтливый Чоноп, удивлённо смотря на сестру снизу вверх. Не то, чтобы он не знал характер своей сестры-близняшки, но совсем не ожидал, что она вот так резко вспыхнет посреди тренировки, ведь уже завтра у них должен состояться один из самых важных мачтей с Гриффиндором, а ссоры только усугубляли ситуацию. Он, конечно, был согласен с тем, что их капитан сложный человек, которому важна стратегия и победа над соперниками (которых они все втайне ненавидели), но также знает, что Бан Ёнгук всегда гордится своими ребятами, просто никогда не показывает этого, чтобы не разрушить свою репутацию нелюдимого и отстранённого старосты Слизерина. — Повтори, — брови Ёнгука поползли вверх и он хмыкнул. — Я сказала, что ты ведёшь себя как мудак, — чётко и громко рявкнула она, не отводя взгляд. — Слизерин давно перестал быть сборищем тиранов и психов. Хватит позорить наш факультет! — Чэ, — тут же вклинивается Чоноп, подлетая сбоку, — вдох-выдох, ладно? Мы сюда не ругаться пришли, ты же понимаешь, что сейчас не время. — Заткнись, — сквозь зубы бросила она, не сводя глаз с капитана. — Он уже достал меня! — Ты сейчас получишь, — прошипел брат, потому что знает этот её тон, и прекрасно понимает, чем обычно заканчиваются подобные сцены. Ёнгук усмехнулся. Эта усмешка была короткой и ленивой, но в ней было столько скрытого раздражения, что Чэрён почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло. — Забавно слышать это от тебя, — спокойно сказал он. — Особенно учитывая, что каждый второй считает, что Слизерин — это я и моё «ужасное происхождение». Она едва не рассмеялась от абсурдности. — Да плевать всем на твоё происхождение! — голос сорвался выше, чем хотелось. — Ты просто тиран, который не считается с мнением команды! Грёбанный доминант, которому нравится власть над другими! — Закрой рот, — произнёс он ровно. — И продолжай тренировку. — Ты охренел? — взвизгнула девушка, сжимая рукоять метлы до побеления костяшек, одновременно пытаясь придушить в себе желание подлететь ближе и двинуть этому засранцу по челюсти. Ёнгук слегка наклонился вперёд, после чего метлы в одно мгновение оказались ближе, чем нужно, расстояние сократилось до опасного, и Чэрён почувствовала его не как капитана, а как человека, который привык давить и добиваться своего. — Я сказал тебе закрыть рот, — повторил он. — Или ты хочешь, чтобы я сказал иначе? — Скажи, — бросила она, уже не думая. — Давай! — Если мы проиграем матч из-за тебя, ты вылетишь из команды. На секунду на поле стало тихо. — ЧТО?! — злобно крикнул Чоноп, роняя из рук квоффл, который так усердно держал всё это время. — Ты, бляха, серьёзно сейчас?! — Более чем, — Ёнгук перевёл на него угрюмный взгляд. — А если ты продолжишь её прикрывать, то полетишь следом. Чоноп нервно хохотнул, но в этом смехе не было веселья. Он, конечно, по-своему любил Ёнгука, как друга (что было крайне удивительно, ведь у Бан Ёнгука не было настоящих друзей в Хогварсте), но терпеть подобное отношение к своей сестре, и уж тем более к себе, намерен не был. — Отлично. Просто великолепно. Может, сразу всем пойти и повеситься? Или ты список составишь, кого казнить первым? — Чоноп, — вмешался Ёсан, зависая чуть выше, — не начинай. — Он угрожает моей сестре, — огрызнулся тот. — И я должен молчать? — Ты должен играть, — отрезал Ёнгук. — Вы все должны просто играть. Сан фыркнул, не выдержав: — Вот из-за этого тебя и ненавидят, знаешь? Ёнгук резко развернулся к нему, скользя по парню своим равнодушным и усталым взглядом. — Меня ненавидят не за это. А теперь все по местам. Ёсан — влево, а ты, Сан, лети выше, потому что Ёнджэ привык быть на этом уровне, и чтобы забрать у него мяч, тебе придётся быть на одном уровне с ним, — он взглянул на Сана и, когда тот всё же кивнул показывая, что всё понял, продолжил: — Сонхва, если ещё раз будешь жалеть гриффиндорцев на матче, я лично запущу в тебя бладжер. — Попробуй, — усмехнулся Сонхва, перекручивая в руке биту. — Я в тебя первым попаду. Команда медленно разлетелась по позициям, не в силах победить давление капитана, потому что каждый из команды знал, что Ёнгук своих слов на ветер не бросает. Если он что-то говорит — это уже принятое решение, а не попытка запугать. И Чэрён помнила, как это работает, помнила слишком ясно, чтобы воспринимать его слова как пустой звук. На пятом курсе он снял с основного состава охотника за одну игру. Тогда всё началось так же — спор посреди тренировки, раздражение, чьи-то крики о том, что он перегибает. Тот парень позволил себе фразу про «слишком много власти» и про то, что «Блэкам бы только командовать». Ёнгук не повышал голос, не устраивал истерик и сцен, а просто сказал, что завтра на поле он может не выходить. И Эндрю действительно не пришёл. Всё случилось так быстро: без обсуждений, без собрания и, что самое главное, без попыток вернуть игрока в команду. А уже через неделю место занял другой, и команда продолжила играть так, словно ничего не произошло. Чэрён тогда стояла у кромки поля и впервые почувствовала, что его слова производят впечатлительный эффект — вся команда ещё очень долгое время тренировалась на износ, не смея сказать и слова Бан Ёнгуку. Она вспомнила и шестой курс, когда Чонхо пропустил тренировку ради вечеринки. Ёнгук не кричал, не устраивал показательной порки, просто отправил его на скамью запасных на два матча подряд. Чонхо пытался спорить, шутить, извиняться, но капитан даже не смотрел на него, только холодно повторял, что команда важнее всего остального. И Чонхо, который всегда тренировался до изнемождения, будучи самым младшим среди них, впервые выглядел по-настоящему потерянным, потому что понял, что капитан непреклонен и торговаться с ним не собирается. Ёнгук не наказывал ради удовольствия, он вырезал слабое звено, если считал, что так нужно. И самое неприятное было в том, что он никогда не ошибался в расчёте. После каждого такого решения команда начинала играть лучше, жёстче и собраннее. Никто больше не позволял себе опоздать или отмахнуться от замечания. Страх работал, и Чэрён ненавидела это, потому что не хотела признавать, что этот способ эффективен. Она хотела, чтобы Слизерин менялся иначе — через поддержку, через доверие, через то, что они сами выберут быть сильнее, а Ёнгук выбирал давление, и оно, к её разочарованию, давало отличный результат. Поэтому сейчас, когда он сказал, что выгонит её без разговоров, в этом не было и толики шутки. В груди неприятно сжалось, потому что она знала, что он сделает это. Даже если она будет злиться, даже если Ёнгук в итоге пожалеет об этом потом, ведь ловца лучше, чем она, не было уже долгое время. Он ни за что не оставит её только из-за старых тренировок, из-за того, что она играет с ним уже столько лет бок о бок, и, конечно же, из-за того, что Чоноп его друг. Если она станет причиной поражения, он уберёт её, как убирал других. И именно это заставило её сжать метлу крепче. Это был далеко не страх, а осознание того, что Ёнгук не бросает слов на ветер — он просто вычёркивает из команды тех, кто не дотягивает. Чэрён затрясло так, что пальцы свело судорогой, и Чоноп поймал её за рукав, притянул ближе, почти касаясь лбом её плеча. — Эй, — тихо прошептал он ей, поглаживая руку. — Он специально тебя выводит из себя. Никто не знает его лучше, чем я. Поверь, он потом пожалеет о том, что сказал это. — Я его прибью, — прошипела Чэрён, недовольно хмурясь. — Клянусь. — Потом, — так же тихо ответил брат. — После победы над Гриффиндором, когда он будет в лучшем расположении духа. — Вперёд тренироваться, лентяи! — рявкнул Ёнгук на всё поле, взмывая ввысь. Чэрён сорвалась с места, ветер ударил в лицо, и злость превратилась в скорость. Теперь она летела быстрее, чем обычно, и в груди пульсировала одна мысль, от которой становилось только хуже: она ненавидит его за то, как он давит, как ставит ультиматумы, как превращает игру в испытание на выживание. Но также она понимает, что если сейчас даст слабину, он будет прав. И это было самым обидным. Тренировка действительно начала улучшаться. Пасы стали точнее, квоффл больше не выпадал из рук на ровном месте, даже бладжеры летели по более предсказуемой траектории, потому что Сонхва и Уён наконец-то взяли себя в руки. Чэрён чувствовала, как внутри неё вместо раздражения появляется азарт. На секунду ей даже показалось, что всё это не про упрямство и желание доказать, что она лучшая, а просто про удовольствие от скорости. И именно в этот момент, когда тело уже двигалось на автомате, она случайно зацепилась взглядом за Ёнгука. Он завис чуть поодаль, метла под ним не двигалась и Чэрён поняла, что он занял позицию наблюдателя, чтобы оценить то, как они стали играть после перепалки. Его взгляд медленно скользил по полю — от одного игрока к другому, оценивая, просчитывая, запоминая ошибки и удачные решения. И на его лице, таком привычно равнодушном, на долю секунды проскользнула едва заметная улыбка. Не ухмылка, не сарказм, а самая настоящая удовлетворённая улыбка, смешанная с одобрением, которое получить от него было сродни чего-то невозможного. Это было настолько непривычно, что Чэрён буквально зависла, забыв, что вообще-то находится посреди тренировки. Видеть улыбку Бан Ёнгука было настолько странно, что Чэрён даже не поняла, что ощутила в этот момент. Бесспорно он был по-настоящему красив, но стоило ей поймать эту быструю улыбочку, как сердце сделало кульбит, сжимаясь. Казалось, будто эти грубые черты его лица сразу смягчались и он больше не казался тем самым жестоким старостой и капитаном факультета Слизерин. Чэрён, которая всё ещё продолжала пялиться на Ёнгука, даже не поняла, как отвлеклась от игры, от других игроков, которые гасали по полю, как сумасшедшие, и именно поэтому не заметила приближающийся к ней со спины бладжер. Ёнгук ззаметил его первым, что было видно по тому, как резко изменилось его лицо, как исчезла та короткая улыбка и взгляд на лолю секунды стал растерянным. Он дёрнулся вперёд, будто собирался сорваться с места, и открыл рот, чтобы крикнуть, но Чэрён услышала только часть предупреждения. Удар пришёлся сбоку, внезапно и с такой силой, что воздух моментально вышибло из лёгких. Она попыталась удержаться, вцепилась пальцами в древко метлы, но боль была такой сильной, что Чэрён, не удержав равновесие, соскользнула вниз и мир вдруг перевернулся. Она всё ещё пыталась сгруппироваться, заставить тело слушаться, но всё было тщетно. Всё, что было после — это глухой удар её тела о землю и новая волна резкой и тупой боли, что разлилась волной, окончательно выбивая из неё все дыхание. Чэрён попыталась приподняться, но стоило ей опереться на руку, как перед глазами потемнело от новой вспышки боли. Рука лежала под странным углом, и даже без вердикта Мадам Помфри было ясно, что это не просто ушиб. Слёзы сами выступили на глазах, и это злило её так сильно, потому что она ненавидела выглядеть слабой перед другими. Она стиснула зубы, пытаясь проглотить стон, и именно в этот момент рядом с ней опустилась знакомая длинновязая фигура. Ёнгук оказался ближе остальных, и Чэрён даже не заметила, как он первым оказался рядом, осторожно, но уверенно помогая ей приподняться. Одна его рука поддерживала её за спину, вторая легла на талию, удерживая так, чтобы она не потеряла равновесие. Выражение его лица сменилось, и теперь больше походило на испуганное, что заставило Чэрён усмехнуться про себя, потому что, кажется, она вообще впервые видела самого Бан Ёнгука таким испуганным за столько лет. Кажется, он разблокировал новую эмоцию! — Ты в порядке? — спросил он, и этот вопрос прозвучал слишком абсурдно на фоне её состояния. Чэрён попыталась ответить сразу, но голос дрогнул, а дыхание всё ещё сбивалось от боли. Она сглотнула, чувствуя, как по щекам всё-таки скатываются слёзы, и, с трудом заставив себя говорить, выдавила: — Кажется я сломала руку… Ёнгук, чертыхнувшись, оповестил, что на сегодня тренировка окончена, велел всем завтра быть на поле ровно в девять утра, сразу же после завтрака. Никто, естественно, спорить не стал, после чего все стали расходиться по своим делам, кроме Чонопа, который как курица наседка продолжал виться вокруг Чэрён, чем до невозможности бесил её. Он то поправлял ворот мантии, то спрашивал, не кружится ли голова, не холодно ли, не темнеет ли в глазах. Его чрезмерная забота обычно раздражала её, но сейчас в этом было что-то успокаивающее. — Сегодняшняя ночь будет для тебя весёлой, — продолжал он, проводя рукой по волосам. — Мадам Помфри заставит тебя пить ту жуткую дрянь. Помнишь? Я после неё думал, что умру. — Он скорчил гримасу и демонстративно высунул язык. — Меня тогда чуть не стошнило. Чэрён, переставая лить слёзы от боли, лишь усмехнулась. Брат действительно знал как её развеселить… С самого детства они были не разлей вода, из-за чего она постоянно ревновала его к другим детям, когда дело доходило до игр и совместного времяпрепровождения. И ладно бы это ещё было только в детстве, но когда они впервые прибыли в Хогвартс, Чоноп ещё первые несколько недель был рядом, но уже спустя время, благодаря своей врождённой болтливости и дружелюбию (по мнению Чэрён, странно было как раз то, что он вообще на Слизерин попал, вместо того же Пуффендуя…) завёл бесчисленное количество друзей, что на их факультеле, что на других. Правда… Гриффиндор он всё же недолюбливал, считая их всех тупыми выскочками. В принципе, Чэрен считала также. Но, что было самым обидным для неё, так это то, что она отличалась от брата абсолютно всем. Несмотря на то, что они были близнецами, Чэрён была более интровертной особой, которой было тяжело заводить новые знакомства, а дружбу уж подавно. И имено поэтому она постоянно ревновала брата, который начал больше времени проводить со своими новыми друзьями, а её оставлял на произвол судьбы. Как же она тогда много плакала, закрываясь в спальне, пока никого не было. Конечно, она в итоге подружилась со своими соседками по комнате — Николь и Тейлор, называя последнюю теперь всегда ласково Тей-Тей, но всё равно было обидно, что брат предпочёл общество едва знакомых ему людей, даже не интересуясь как там его горячо любимая сестричка поживает. Конечно, потом она всё же высказала ему пару ласковых, и Чоноп, признав вину, стал больше уделять ей времени. Даже познакомил со своими друзьями, а после еще и позвал на одну из тренировок по квиддичу, где ей позволили оседлать метлу и попробовать себя в роли игрока, что и стало одним из тех событий, что перевернули ее жизнь. Так Чэрён и стала ловцом комнады Слизерин на третьем году обучения. И именно тогда она впервые по-настоящему за всё время обучения в Хогвартсе стала счастливой. — Успокойся, — тихо сказала она, когда Чоноп в очередной раз попытался поддержать её за плечи сразу с двух сторон. — Со мной всё будет нормально. Пару дней в больничном крыле, и мадам Помфри поставит меня на ноги. Ты же знаешь. Она старалась говорить уверенно, несмотря на то, что рука продолжала неистово пульсировать от боли. Ей не хотелось, чтобы он видел, насколько ей страшно. Не из-за перелома, а из-за навязчивой мысли, что она может пропустить матч. Чоноп нахмурился, явно не собираясь отступать, но Ёнгук уже сделал шаг в сторону. — Я отведу её, — коротко сказал он. Чоноп хотел возразить, это читалось по его лицу, но Чэрен покачала головой. — Иди, — настойчиво повторила она. — Я справлюсь. В итоге брат всё же отступил, бросив на капитана долгий предупреждающий взгляд. Чэрён заметила это и едва заметно закатила глаза. Ей не нужны были телохранители. До больничного крыла они дошли быстро. Ёнгук молча шёл рядом, не торопя, но и не замедляя шаг. Он осторожно придерживал её, чтобы не задеть повреждённую руку. Тишина между ними казалось ей довольно неловкой, а ещё Чэрен безумно хотелось спросить капитана о том, что же им делать. Матч уже завтра, а запасного ловца у них, естественно, не было. Значило ли это то, что из-за её невнимательности Ёнгук действительно выгонит её из команды также, как когда-то выгонял и других? Чэрён, вздохнув от бессилия, продолжала смотреть вперёд, стараясь не думать о пульсирующей боли, а он лишь изредка проверял, не сбивается ли её шаг. Мадам Помфри встретила их громким вздохом и привычным возмущением. — Опять квиддич! — сокрушённо покачала она головой, укладывая Чэрён на свободную койку. — И когда вы все поймёте, что это слишком опасная игра для девушек? Чэрён стиснула зубы, но вслух ничего не сказала. Боль в руке уже начинали притуплять заклинания, однако слова медсестры задели сильнее, чем она ожидала. Почему это квиддич опасен только для девушек? Будто бы метла слушается только мужских рук, а скорость, реакия и выносливость зависят от пола. Она знала десятки примеров обратного. Видела, как девчонки с других факультетов играют не хуже, а порой и лучше парней. И каждый раз кто-то обязательно находил повод удивиться этому, а того хуже и оскорбиться. — Не обращай внимания, — глухо произнёс Ёнгук, помогая ей присесть на кровать а после и сам сел рядом. Чэрён удивлённо приподняла брови, в упор смотря на него, и слегка отодвигаясь. — Ты одна из лучших женщин-ловцов Хогвартса за много лет. Чэрён аж чуть не поперхнулась от шока. Когда вообще такое было, что сам Бан Ёнгук хвалил её, да и вообще-то кого-то другого? Нет, ну было, конечно, пару раз, когда повезло Сану и Чонопу, но чтобы её… Обычно он только внимательно следил за её движениями и траекторией полёта, каждый раз говоря, что и как ей лучше сделать, но чтобы хвалить! Да никогда в жизни! — То есть, ты не выгонишь меня из команды? — совсем тихо спросила она, поднимая на парня растерянный взгляд. Ёнгук тут же приподнял брови, складывая руки на груди. — С чего бы мне выгонять тебя из команды? Чэрён стушевалась под таким внимательным взглядом, не зная что и сказать в ответ. Ну не скажет ведь она, что все в команде считают его тираном, который выгоняет всех без разбора за любую малейшую оплошность? Хотя она прекрасно понимала, что Ёнгук догадывается о том, что о нём думают другие, ведь он не был глупым. Наоборот, очень даже умным. — Ну… Я ведь руку сломала… Как мне теперь играть? — голос предательски надломился, и Чэрён резко отвернулась в другую сторону, стараясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. Ёнгук вдруг усмехнулся и, придвинувшись ближе, схватился длинными пальцами за её подбородок, поворачивая к себе. Девушка, шмыгнув носом, плотно сжала губы, чтобы не расплакаться при капитане. Не то, чтобы она стеснялась своих слёз, но ей казалось чем-то неправильным и странным плакать при таком человеке, как Бан Ёнгук. — Я не собираюсь убирать тебя из команды, Чэрён, — чётко и по слогам выговаривает парень, большим пальцем правой руки стирая с её щеки скатившуюся слезинку. — Ты слишком хороша, особенно когда дело касается Гриффиндора. Люблю смотреть, как бесится Ёнджэ, когда не может обогнать тебя. Чэрён вдруг смеётся, уже переставая замечать как по щекам катятся слёзы облегчения. И вообще, какого чёрта Ёнгук вмё ещё не отпускает её лицо?! Продолжая так буравить её своим пронизивающим до мурашек взглядом? — У меня что-то на лице? — она ёрзает на месте, смущённо отводя взгляд в сторону. — Красота? — вдруг выпалил Ёнгук, чем заставил девушку поперхнуться собственной слюной. Он сейчас… сделал ей комплимент?! Сам Бан Ёнгук назвал её красивой?! Он там нигде головой, случайно, не ударился, пока они препирались на тренировке? Иначе, конечно же, она не может объяснить столь странное поведение своего, всегда строгого и безэмоционального, капитана… Чэрен смотрит на него так, будто он только что сказал что-то совершенно невозможное, и на секунду даже забывает про боль в руке. Она моргает, слишком медленно, словно пытается проснуться, но ничего не меняется: он всё ещё сидит слишком близко, всё ещё держит её лицо, и его взгляд никуда не уходит. Не скользит, не отвлекается, не становится холоднее, а наоборот, становится тяжелее, и от этого по коже пробегают мурашки. Чэрен сглатывает, пытаясь отвести взгляд, но не выходит, ведь он не даёт, удерживая её за подбородок. И это бесит. Бесит так же сильно, как и то, что ей не хочется отстраняться. — Ты сейчас шутишь? — хрипло выдавливает она, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле, а не где-то у неё в голове после удара. Ёнгук чуть склоняет голову набок, рассматривая её лицо так внимательно, будто видит впервые, и от этого взгляда становится не по себе. Он не отвечает сразу, и эта пауза затягивается, становится неловкой и напряжённой, потому что Чэрён не понимает, что именно он ищет в её лице. Его пальцы всё ещё тёплые, большой палец скользит по щеке чуть ниже скулы, будто он даже не замечает, что продолжает её касаться. И именно это отсутствие привычной дистанции сбивает сильнее всего. Он всегда держал границу между ними, а сейчас её будто не существует. — Нет, — наконец говорит он тихо, и в этом «нет» нет ни насмешки, ни раздражения. — Я вообще редко шучу. Чэрён фыркает, но выходит слабо и жалко, потому что дыхание всё ещё сбивается, а рука ноет так, что её начинает подташнивать. Она опускает взгляд, утыкаясь куда-то в его ворот, лишь бы не смотреть ему в глаза, потому что слишком много всего происходит одновременно. Боль. Облегчение. Злость на себя. И ещё что-то, от чего становится только хуже, потому что она не может это нормально назвать. Ёнгук чуть сдвигается ближе, и расстояние между ними сокращается до опасного — слишком маленького, чтобы это можно было списать на случайность. Чэрён это чувствует сразу, напрягается, но не отстраняется, и это, кажется, замечает и он. — Ты сейчас слишком много думаешь, — тихо произносит Ёнгук, и в его голосе проскальзывает что-то странное, нежное и мягкое, что совсем не вяжется с тем, каким он обычно бывает. — А ты слишком странно себя ведёшь, — огрызается она на автомате, хотя выходит уже не так уверенно, как хотелось бы. Он коротко и беззвучно усмехается, и в следующую секунду происходит то, к чему она абсолютно была не готова. Ёнгук резко сокращает расстояние до нуля и целует её. Его губы тёплые, чуть жёсткие, и на секунду Чэрён просто замирает, не в состоянии даже вдохнуть. И снова всё вылетает из-под контроля, только теперь не из-за падаения, а из-за него. Мысли исчезают окончательно, остаётся только ощущение, что Ёнгук слишком близко, ято всё это случилось слишком резко, слишком… неправильно. Он отстраняется так же внезапно, как и приблизился, но не уходит далеко. Их лица всё ещё на расстоянии пары сантиметров, дыхание смешивается, и Чэрён смотрит на него так, будто сейчас либо ударит, либо… сама не знает что. — Ты… — она запинается, не находя слов, и это бесит ещё сильнее. — Ты совсем охренел? Однако Ёнгук не выглядит виноватым. От слова совсем. Он смотрит на неё спокойно, так же, как на поле, когда принимает решение, и от этого внутри всё снова сжимается. — Возможно, — отвечает он ровно. — Но я давно хотел сделать это, а сейчас ты так смотрела на меня… Она открывает рот, чтобы возразить, но не находит, что сказать. Потому что это правда. И от этого только хуже. Рука снова болезненно пульсирует, возвращая её в реальность, и Чэрён резко отворачивается, тяжело выдыхая, пытаясь хоть как-то собрать мысли в кучу. — Ты выбрал просто идеальный момент, — сквозь зубы бросает она. — Я лежу в больничном крыле, с поломанной рукой, а ты… — А я поцеловал тебя, — перебивает он спокойно, криво усмехаясь. — И теперь собираюсь делать это чаще. Девушка удивлённо приподнимает брови, не в силах даже съязвить что-либо. В каком это смысле он собирается делать это чаще?! Что за чёрт?! Чэрён всё ещё смотрит на него так, будто пытается понять, шутит он или окончательно сошёл с ума, но по его лицу ничего не прочитать. Ни тени сомнения, ни намёка на шутку — только это его привычное спокойствие, от которого обычно хочется либо спорить, либо уйти, лишь бы не попадать под этот взгляд. Только сейчас это спокойствие работает как-то иначе, сбивает с толку, выбивает почву из-под ног, потому что она не может уловить границу, где заканчивается его обычная холодная уверенность и начинается что-то совсем другое. Она прищуривается, всматриваясь в него, будто надеется выцепить хоть какую-то подсказку, но Ёнгук лишь чуть склоняет голову, наблюдая за её реакцией так, словно это часть какого-то его личного эксперимента. И это, чёрт возьми, раздражает. — Чаще? — медленно переспрашивает она, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое раздражение. — Ты вообще себя слышишь? Мы сейчас в больничном крыле, у меня сломана рука, а ты стоишь и заявляешь, что собираешься… Он не даёт ей договорить, потому что просто наклоняется вперёд и коротко целует её. Лёгкое и невесомое касание, но достаточно, чтобы выбить остатки мыслей из головы. Он отстраняется сразу же, будто ничего особенного не сделал, и смотрит на неё так же спокойно, как секунду назад. Чэрён замирает, моргает, явно не успевая обработать произошедшее, а потом резко выдыхает, чувствуя, как щеки предательски краснеют. — Ты… — она запинается, сбиваясь, потому что мысли вдруг перестают формировать в нормальные предложения. — Ты нормальный вообще?! — Более чем, — невозмутимо отвечает он. — Да ты… — она снова начинает, уже громче и увереннее, потому что привычная реакция на нечто странно возвращается, — ты просто… И снова не успевает закончить. Ёнгук снова наклоняется и целует. В этот раз чуть дольше, но всё так же легко и без лишних движений, будто это самый логичный способ её остановить. Чэрён на секунду перестаёт дышать, пальцы на здоровой руке непроизвольно сжимаются в кулак, и в голове становится подозрительно пусто. Он отстраняется, и теперь уже на его губах появляется тень усмешки — не той холодной, к которой она привыкла, а какой-то… живой, что ли? — Продолжай, — тихо говорит он, будто ничего не произошло. Она смотрит на него, широко раскрыв глаза, и на секунду правда не знает, что сказать. Потом, конечно же, находит. — Да ты издеваешься! — возмущённо выпаливает она, чувствуя, как злость снова накатывает волной, перемешиваясь с чем-то ещё, от чего становится хуже. — Это что вообще за… метод общения такой?! — Работает же, — спокойно бросает он. — Да ты просто… — снова начинает она, потому что не может не ответить, не может просто замолчать, — самовлюблённый, наглый… И он снова целует её. На этот раз совсем коротко, и Чэрён на секунду просто зависает, сбиваясь с мысли окончательно. Она открывает рот, чтобы продолжить, но не может. Ведь если продолжит, он сделает это снова. И он, чёрт возьми, знает, что она продолжит возмущаться! Между ними повисает странная и непривычная тишина, и впервые за всё это время Чэрён не спешит её нарушать. Она просто смотрит на него — уже без злости, без привычного раздражения, будто впервые видит его не как капитана, не как человека, который орёт на поле и давит всех вокруг, а как… обычного парня, который тоже способен на чувства. А ещё изменился и его взгляд. Он всё ещё внимательный, всё ещё цепкий, но в нём больше нет той тяжёлой, давящей жесткости, к которой она привыкла. В уголках глаз появляется что-то живое, тёплое и игривое, а губы, которые ещё секунду назад трижды (или сколько там раз? Она уже сбилась со счёта) целовали её, теперь слегка искривляются в лёгкой, незаметной полуулыбке. Не той усмешке, которая раздражает, а какой-то… настоящей. Чэрён медленно выдыхает, не отводя взгляда. Она совсем не понимает, что чувствует. Это не просто злость, не просто облегчение, не просто удивление. Всё перемешалось так, что разобрать невозможно, и от этого всё кажется только страннее. Но среди всего этого есть одно чувство, которое она улавливает чётко и слишком ясно, чтобы игнорировать. Ей нравится. Нравится видеть его таким — без этой вечной маски холодного и рационального слизеринца, без давления, без роли, которую он на себя нацепил. Нравится этот взгляд, в котором наконец есть что-то кроме серьёзности. И, что хуже всего… Ей нравится, когда он её целует! Эта мысль приходит внезапно, и Чэрён едва заметно хмурится, будто пытается сама себе возразить, но не выходит. Она просто смотрит на него на секунду дольше, чем нужно, а потом тихо говорит: — Почему именно я? Он не отвечает сразу. Смотрит на неё чуть дольше, чем обычно, будто впервые не торопится с решением, не просчитывает наперёд, а просто… вспоминает. Его взгляд на секунду уходит куда-то в сторону, теряет фокус, и Чэрён ловит себя на том, что ей странно видеть его таким не собранным, не жестоким и не контролирующим всё вокруг. Он делает короткий вдох, проводит языком по внутренней стороне щеки, как будто обдумывает, стоит ли вообще это говорить, а потом всё же возвращает взгляд к ней. — Потому что ты бесишь, — спокойно говорит он. Чэрён моментально щурится. — Очень информативно, — сухо бросает она. Он чуть усмехается, но не отворачивается. — Не только поэтому, — добавляет уже тише. — Я заметил тебя ещё тогда. Она хмурится, не сразу понимая. — Когда? И вот теперь он действительно отвечает не сразу. Пауза тянется несколько минут, потому что впервые за долгое время Ёнгук вспоминает тот самый день, когда понял, что всё же умеет чувстовать внутри себя нечто ужасное — симпатию к девчонке. — В первый день, — говорит он наконец. — Когда ты впервые села на метлу. Чэрён удивлённо моргает, пытаясь обработать сказанное. И в этот момент он уже не здесь. Он снова там — на поле, где стоял, скрестив руки, наблюдая за очередным набором первокурсников, которые держались за метлы так, будто те могли их укусить. Он не ждал ничего особенного, даже не запоминал лиц, потому что всё было привычно и одинаково, пока одна из них не рванула вперёд раньше команды, не дожидаясь сигнала, не слушая никого. Она просто сорвалась с места, будто кто-то дал ей разрешение, которого на самом деле не было, и помчалась за снитчем, даже не зная, где он точно. — Ты вообще не слушалась, — продолжает он, уже глядя на неё. — Просто взлетела и помчалась за снитчем. Чоноп тогда ещё крикнул, что «Да, детка! Это моя сестра!». И это правда. Тогда он сначала даже не понял, что именно его зацепило. Просто смотрел, как она гонится за снитчем, не думая о том, что может сорваться, не удержаться или врезаться в трибуны. Она не просчитывала траекторию, не выжидала момент, а просто гналась за ним так, будто это было единственное, что сейчас имело значение. — Это выглядело… глупо, — честно добавляет он. Чэрён фыркает. — Спасибо, кэп. — …и правильно, — заканчивает он, не обращая внимания. Она замирает. — Ты даже не пыталась быть аккуратной, — продолжает он чуть тише. — И именно поэтому поймала его. — Я вообщем-то тогда подумал, что это случайность, — добавляет он. — Но потом увидел, как ты приземлилась. И это он тоже помнит очень чётко, словно было вчера. Как она соскочила с метлы, запыхавшаяся, растрёпанная, с этими длинными тёмными волосами, которые разлетелись в разные стороны. Как она стояла, сжимая снитч в руке, и улыбалась — не сдержанно, как обычно делает это Слизерин, а широко, живо, так, что глаза у неё буквально светились. И это очевидно была не улыбка «я справилась!», а улыбка «мне это нравится!». — У тебя тогда было лицо, будто ты только что выиграла Чемпионат Мира, — говорит он. Чэрён невольно опускает взгляд. — Это был всего лишь снитч, — бормочет она. — Для тебя нет. Он говорит это спокойно, но уверенно, и она почему-то не спорит. — И тогда… — он на секунду замолкает, хмурясь, будто подбирает слова, которые ему самому не нравятся, — я не совсем понял, что произошло. Он не произносит это вслух, но помнит слишком хорошо: как в груди вдруг стало тесно, как сердце неожиданно сбилось с привычного ритма, как он на секунду отвёл взгляд, словно это могло что-то изменить. Он тогда списал это на раздражение, на неожиданность, на что угодно, только не на то, чем это было на самом деле. — Но потом ты начала спорить со мной на каждой тренировке, — продолжает он, и в голосе снова появляется знакомая насмешка. — И мне всё стало очевидно. Чэрён тихо выдыхает, не поднимая глаз. Она внимательно слушает, не перебивая, и даже не язвит. И это, наверное, самый странный момент за всё время их знакомства. Пауза между ними затягивается, но уже не давит. Она просто сидит, переваривая всё это, и чем больше он говорит, тем сильнее у неё сбивается дыхание и тем сложнее удержать привычную защиту. Потому что это… странно, неожиданно и очень честно. Она поднимает взгляд и смотрит на него так, словно видит перед собой совсем другого человека. На секунду мозг отключается и Чэрён просто подаётся вперёд, целуя его сама. Резко и неуклюже, но с такой силой, что сама не успевает это осознать. Ёнгук, ошарашенный, явно не ожидает этого. Его плечи напрягаются, дыхание сбивается, но он тут же отвечает, и в этом уже нет той сдержанности, что была раньше. Чэрён подаётся ещё ближе, забывая обо всём, и в какой-то момент они просто теряют равновесие. Кровать неожиданно скрипит под их весом. Ёнгук оказывается на спине, а она — сверху, едва успевая упереться здоровой рукой, чтобы не врезаться сильнее. Боль в сломанной руке неприятно простреливает, но она только сжимает зубы, даже не отстраняясь, потому что это сейчас вообще не важно. Пока со стороны не раздаётся выразительное покашливание, от чего Ёнгук и Чэрён в ожно мгновение и одновременно отрываются друг от друга. Девушка резко выпрямляется, Ёнгук приподнимается на локтях, и оба поворачивают головы в сторону двери. Там стоят трое. Сан, который сдерживает смех, явно из последних сил; Сонхва с этой своей спокойной, но насмешливой улыбкой, будто он наблюдает за спектаклем, который давно ожидал увидеть. И Чоноп… который смотрит так, будто прямо сейчас кого-то убьёт. — Ой, — тянет Сан, всё-таки не выдерживая и усмехаясь шире. — Простите, что помешали. Чэрён сползает с Ёнгука, чувствуя, как лицо начинает гореть, и отворачивается, пытаясь привести себя в порядок, хотя это, очевидно, бесполезно. — Мы вообще-то пришли проверить, как ты, — добавляет Сонхва спокойно, окидывая её внимательным взглядом. — Но, судя по всему… всё хорошо. Сан тихонько хмыкает: — Более чем. — Ну тогда мы пойдём, — невозмутимо продолжает Пак, уже разворачиваясь. — Я сейчас как пойду! — внезапно подаёт голос Чоноп, делая шаг вперёд, и в его тоне нет ни капли веселья. Однако договорить он не успевает, потому что Сан и Сонхва синхронно хватают его под обе руки. — Пойдём, — упрямо говорит Сонхва, утаскивая его назад. — Нет, подождите, я сейчас… — бубнит Чоноп, пытаясь вырваться. — Я их обоих… Дверь захлопывается и в комнате снова наступает тишина. — Что ж, думаю, Чонопу придётся привыкать, что у его сестры теперь есть парень, — невозмутимо заявляет Ёнгук, продолжая смотреть на захлопнувшуюся дверь. Чэрён замирает. Она даже не сразу понимает, что именно он только что сказал. Слова доходят с запозданием, как будто проходят через плотную вату, и когда наконец складываются в осмысленную фразу, она медленно поворачивает голову в его сторону. Ёнгук всё так же спокоен, будто не бросил сейчас что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось, будто это не заявление, а какой-то очевидный факт, который не требует обсуждений. И это, конечно, бесит. — Что?.. — тихо выдыхает она, всё ещё пытаясь понять, не послышалось ли ей. Он переводит на неё свой непонимающий взгляд. — Что? — Ты сейчас серьёзно? — в её голосе снова появляется привычная резкость, но она уже не такая бесцеремонная, как обычно. — «Парень»? Это ты сейчас… сам так решил? — А есть причины не решать? — спокойно парирует он. Чэрён на секунду теряется, потому что пнятия не имеет как реагировать на это. Всё происходит слишком гладко и без давления, к которому она привыкла на поле с его стороны. Он не приказывает, не заставляет, а просто говорит, словно всё уже случилось, и ей остаётся либо принять это, либо… что? Она хмурится, отводя взгляд, пытаясь собрать мысли в кучу, но они снова ускользают. — Мы… — начинает она, запинаясь, — мы вообще-то… даже… — Целовались? — подсказывает он. Она резко поворачивается к нему. — Это не считается! — Почему? — Потому что это было… — она запинается, раздражённо сжимая губы. — Это было странно! — Тебе не понравилось? — спокойно уточняет он. Чэрён открывает рот и тут же закрывает его, потому что соврать сейчас значит выглядеть глупо, а сказать правду… Ну нет! Она сама ещё не готова произнести всё случившееся вслух. Пауза затягивается, становится ощутимой и давящей, но он её не торопит, не подталкивает, не пытается вывести на ответ, а просто смотрит. И именно это оказывается хуже любого давления. — Это… — она выдыхает, отворачиваясь, — не аргумент. — Достаточный, — тихо отвечает он. Она снова долго смотрит на него, и в этот раз не отводит взгляд первой. Внутри всё ещё шумно, всё ещё непонятно, слишком много всего и сразу, но где-то под этим всем есть странное, непривычное спокойствие, как будто всё, что произошло сегодня, сложилось в одну точку, от которой уже не хочется отступать. Чэрён медленно выдыхает, раздражённая тем, что не в силах контролировать и это. — Ты невозможный! — Знаю. — А ещё самовлюблённый! — Возможно. — И вообще… — она на секунду замолкает, — ужасный! Он едва заметно улыбается. — Ты сейчас снова начнёшь? Чэрён щурится. — А если начну? Он делает едва заметное движение вперёд и этого оказывается достаточно. Она по привычке закатывает глаза, но в этот раз без злости, скорее… чтобы скрыть из виду что-то другое. Потом вдруг наклоняется сама и коротко целует его, будто ставит точку в этом разговоре раньше, чем он успеет ответить. А после отстраняется и упрямо смотрит на него. — Это не значит, что я согласилась, — добавляет она гордо. Ёнгук смотрит на неё секунду, а после кивает, усмехаясь. — Конечно.