Страстный Хогвартс

Вечерний холод, безжалостно пробирающий сквозь плотную ткань дорогой слизеринской мантии, казался Мун Чонопу совершенно несущественным на фоне странного чувства абсолютного недоумения, с которым он остался сидеть в полном одиночестве на берегу Чёрного озера. За всю его блестящую и безупречную историю школьных романов и мимолётных интрижек ещё ни одна девушка не сбегала от него на самом интересном месте, судорожно застёгивая пуговицы и бормоча невнятные извинения, словно он был не первым красавцем Хогвартса, а переодетым в школьную форму дементором. Его знаменитое, отточенное до совершенства обаяние, которое безотказно работало на студентках всех четырёх факультетов, впервые дало катастрофический сбой, столкнувшись с упрямой привязанностью какой-то пуффендуйки к её лучшему другу, и это осознание оставило на его непомерно раздутом эго крошечную, но неприятно зудящую трещину. Чоноп не был влюблён в Мей, его сердце совершенно не разбилось от её внезапного побега, но его мужская гордость требовала немедленной компенсации, какого-то привычного подтверждения того, что мир всё ещё вращается исключительно вокруг его персоны и по его правилам. Медленно поднявшись с расстеленного на мокрой траве пледа и небрежно отряхнув брюки, он направился в сторону замка, решив, что лучшим завершением этого нелепого, провального вечера станет бутылка контрабандного огневиски, припрятанная в его спальне, и долгий, исцеляющий сон вдали от любых женских истерик. Коридоры замка в этот час были практические пустые. Редкие студенты спешили в свои гостиные до наступления комендантского часа, и Чоноп, погружённый в слегка раздражённые размышления о том, стоит ли вообще тратить своё время на таких эмоционально нестабильных особ, шёл своим привычным, вальяжным шагом, совершенно не глядя по сторонам. Он свернул за угол северной башни, направляясь к лестницам подземелий, когда из-за каменной горгульи на него на полном ходу налетел кто-то невысокий, но удивительно сильный, словно он врезался не в человека, а в несущую кирпичную стену. Раздался глухой стук, за которым последовал возмущённый девичий вскрик, звон разлетевшихся по каменному полу стеклянных флаконов и шуршание десятка пергаментных свитков, которые белым снегопадом осыпали их обоих. Чоноп инстинктивно сделал шаг назад, потирая ушибленное плечо, и с привычной, обаятельной полуулыбкой посмотрел на источник этого внезапного хаоса, уже готовясь выдать одну из своих фирменных фразочек, призванных смутить и очаровать очередную неуклюжую жертву. На полу, среди осколков стекла и растекающейся фиолетовой жидкости, сидела когтевранка Юра — девушка, которую он несколько раз видел на совместных лекциях по зельеварению, но никогда не обращал на неё особого внимания, потому что она всегда пряталась за стопками книг и предпочитала компанию огромных фолиантов общению с живыми людьми. — Мерлинова борода, можно же хоть иногда вынимать голову из задницы и смотреть, куда ты идёшь! — вместо того чтобы смущённо запинаться и краснеть под его взглядом, Юра резко, с нескрываемым раздражением вскинула голову, и в её тёмных глазах не было ни капли того привычного, щенячьего восторга, к которому он так привык. Она злобно смахнула со лба тёмную прядь волос, перепачканную в чём-то подозрительно липком, и принялась торопливо собирать с пола свои разбросанные записи. — Ты только что разбил мою двухнедельную вытяжку из корня златоцветника, Мун Чоноп, и если эта лужа сейчас прожжёт дыру в каменном полу, отмывать её ты будешь собственной зубной щёткой! Чоноп слегка опешил, из-за чего его улыбка на секунду дрогнула, потому что такой прямой, агрессивный отпор совершенно не вписывался в его привычную картину мира. Обычно девушки в таких ситуациях начинали лепетать извинения, пытались невзначай коснуться его руки или просто замирали в восхищённом ступоре, но эта мадам смотрела на него с таким откровенным возмущением, словно он был не самым желанным парнем школы, а назойливым, жужжащим над ухом кровососущим насекомым, которое мешало ей заниматься действительно важными делами. — Осторожнее, — всё-таки выдавил он из себя, плавно опускаясь на одно колено и изящно подхватывая один из уцелевших пергаментов, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я, конечно, понимаю, что ради возможности упасть прямо к моим ногам некоторые готовы пожертвовать даже домашним заданием, но стекло — это всё-таки небезопасно. Давай я помогу тебе… — Оставь свои дешёвые фокусы для наивных пуффендуек, которым достаточно твоей смазливой мордашки, чтобы унижаться, — Юра бесцеремонно, с силой вырвала пергамент из его рук, даже не позаботившись о том, чтобы их пальцы случайно соприкоснулись, и резко поднялась на ноги, отряхивая мантию. — Мне не нужны твой фальшивый флирт и твоя помощь. Единственное, чего я хочу — чтобы ты сделал два шага назад и позволил мне собрать остатки моей работы, пока этот экстракт не вступил в реакцию с воздухом и не взорвал тут всё к чертям собачьим. Она произнесла это так холодно и равнодушно, что Чоноп почувствовал, как та самая крошечная трещина на его эго, оставленная Мей у озера, внезапно начинает стремительно расползаться, превращаясь в полноценный, зияющий кратер. В её словах не было ни скрытого кокетства, ни игры в недотрогу, ведь она действительно искренне считала его никчёмным, раздражающим препятствием на своём пути. Он медленно выпрямился, возвышаясь над ней на целую голову, но Юра даже не дрогнула, продолжая деловито очищать пол с помощью коротких, резких взмахов волшебной палочки, полностью игнорируя его нависающую, напряжённую фигуру. — Знаешь, обычно люди говорят «спасибо», когда им предлагают помощь, — голос Чонопа потерял свои бархатные нотки обольщения, став более низким и хриплым. Впервые за долгое время он перестал играть роль «великолепного мерзавца» и почувствовал совершенно искреннее, уязвлённое любопытство. — Или в Когтевране хорошие манеры уступают место заучиванию энциклопедий? Юра остановилась, засунула палочку в карман мантии и наконец-то подняла на него свой взгляд. В тусклом свете коридорных факелов он вдруг заметил, что её глаза были не просто тёмными, а глубокого, насыщенного орехового цвета. — Я говорю «спасибо» тем, кто действительно хочет помочь, а не тем, кто использует любую ситуацию как повод потешить своё необъятное самолюбие, — без единой запинки парировала она, прижимая к груди спасённые свитки. — Ты не привык, когда на тебя не обращают внимания, верно? Наверное, это ужасно утомительно — каждый день носить эту маску соблазнителя и бояться, что если ты хоть на секунду расслабишься, все поймут, что за ней ничего нет. Спокойной ночи, Мун Чоноп. И в следующий раз, ради всего святого, смотри под ноги. Она развернулась и быстро, уверенно зашагала прочь по коридору, не оборачиваясь и не замедляя шага, оставив его стоять посреди каменного прохода в полном одиночестве. Чоноп смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри него, вместо привычного раздражения, вдруг вспыхивает острый, азартный и совершенно неконтролируемый интерес. Эта дерзкая, перепачканная зельями когтевранка только что щелкнула его по носу с такой изящной, безжалостной точностью, что он впервые за последние несколько лет поймал себя на мысли о том, что ему действительно хочется узнать, что скрывается за этим её фасадом умной, но прямолинейной девчонки. И если она думала, что её холодное равнодушие заставит его отступить и забыть об этом столкновении, то она ошибалась, потому что Мун Чоноп никогда не отказывался от хорошего вызова, у которого имеется и острый язык, и интеллект, и невероятно притягательные глазки. Навязчивая, зудящая мысль о дерзкой когтевранке не покидала Чонопа на протяжении следующих нескольких дней, превратившись из мимолётного уязвлённого любопытства в самую настоящую, болезненную одержимость. Он привык получать желаемое по щелчку пальцев, привык к восхищённым вздохам и улыбкам, и этот внезапный, хлёсткий отказ стал для его непомерно раздутого эго настоящей красной тряпкой. Чоноп постоянно искал её взглядом в толпе, намеренно проходил мимо стола Когтеврана в Большом зале и с глухим раздражением ловил себя на том, что вместо привычного флирта со слизеринскими красотками он поминутно анализирует то самое столкновение в тёмном коридоре. Случай взять реванш представился в пятницу, когда весеннее солнце наконец-то пробилось сквозь свинцовые тучи, выгнав большую часть студентов на залитый светом внутренний двор замка. Юра сидела на широком каменном парапете, окружённая привычной баррикадой из толстых библиотечных справочников, и что-то сосредоточенно конспектировала, хмуря тёмные брови и совершенно не обращая внимания на царящий вокруг хаос. Чоноп, чьи губы сами собой изогнулись в предвкушающей, хищной полуулыбке, неспешно отделился от своей компании и направился прямо к ней, спиной физически ощущая, как десятки любопытных взглядов моментально вперилисьв его фигуру. Он был уверен в себе, как никогда: сейчас, при ярком свете дня, в окружении многочисленных студентов, эта заучка наверняка стушуется, потеряет свою колючую спесь и покорно растает под его обаянием, восстанавливая пошатнувшийся баланс вселенной. Подойдя вплотную, он бесцеремонно опёрся обеими руками о прогретый солнцем каменный парапет по обе стороны от раскрытой книги, нагло вторгаясь в её личное пространство, и намеренно понизил голос до того самого глубокого шёпота, который обычно действовал на девчонок как безотказное парализующее заклинание. — Всё ещё оплакиваешь свою погибшую вытяжку из златоцветника, или в этих пыльных талмудах есть секретное заклинание, способное вернуть время вспять? — промурлыкал он, склоняясь так близко, что прядь его отросших волос почти коснулась её щеки. — Знаешь, я чувствую себя ужасно виноватым за ту нелепую случайность. Может, позволишь мне загладить свою вину и угостить тебя сливочным пивом в «Трёх мётлах» на этих выходных? Вокруг них мгновенно образовалась напряжённая тишина. Студенты, сидевшие поблизости, вдруг навострили уши, ожидая, что неприступная когтевранка сейчас покроется густым румянцем смущения и с радостным писком согласится на свидание с первым красавцем школы. Но Юра лишь медленно, с убийственным спокойствием дописала строчку в своём пергаменте, аккуратно поставила точку, и лишь затем подняла на него свой пронзительный взгляд, в котором плескалось столько скепсиса, что это теперь Чонопу захотелось стушеваться. — Мун Чоноп, скажи мне честно: у тебя врождённая, патологическая неспособность понимать человеческую речь, или твой хвалёный слизеринский интеллект атрофировался за ненадобностью из-за того, что ты слишком часто любуешься своим отражением? — её голос прозвучал не громко, но настолько чётко, что каждое слово эхом разнеслось по притихшему двору, заставляя нескольких гриффиндорцев неподалёку потрясённо ахнуть. — Твоё общество вызывает у меня примерно такой же интерес, как изучение брачных привычек флоббер-червей. Хотя нет, флоббер-черви хотя бы приносят практическую пользу зельеварению, в то время как ты являешься исключительно декоративным, совершенно бесполезным элементом школьного пейзажа. Улыбка на лице Чонопа застыла, превратившись в уродливую, напряжённую гримасу, а в груди начала медленно, но верно закипать тёмная, удушливая ярость. Он попытался перебить её, открыть рот, чтобы выдать какую-нибудь колкую, обезоруживающую ответную фразу, но Юра, даже не повышая голоса, безжалостно продолжила препарировать его на глазах у всей школы: — Я понимаю, что для парня, чьё эго раздуто до размеров Астрономической башни, мой отказ — это катастрофа вселенского масштаба, но давай проясним одну простую вещь, чтобы ты больше не тратил моё время: тот факт, что ты привык коллекционировать восторженные вздохи наивных дурочек, не делает тебя центром вселенной. Твой дешёвый флирт и напускные улыбочки работают только на тех, кому не хватает мозгов разглядеть за красивой, глянцевой обёрткой полную пустоту. Так что будь добр, убери свои руки с моей книги и иди искать утешение в толпе своих преданных фанаток. Они наверняка оценят твою щедрость в Хогсмиде куда больше, чем я. Студенты во дворе больше не скрывали своей реакции: кто-то злорадно прыснул в кулак, кто-то сочувственно, но с насмешкой покачал головой, а парочка слизеринцев из компании Чонопа переглянулась с нескрываемым шоком. Воздух вокруг парня, казалось, затрещал от переизбытка статического электричества. Вся его расслабленная вальяжность испарилась в одно неуловимое мгновение, уступив место неприкрытой злости. Челюсти сжались так сильно, что желваки нервно заходили под кожей, а тёмные глаза опасно полыхнули неконтролируемым бешенством, что любой другой на месте Юры инстинктивно вжался бы в стену. Но она лишь невозмутимо захлопнула свой тяжёлый справочник, изящным движением смахнула с парапета пыль прямо перед его носом и, грациозно спрыгнув на каменные плиты, спокойно направилась к выходу из двора, оставив его стоять изваянием посреди перешёптывающейся толпы. Чоноп смотрел в спину удаляющейся девушки, чувствуя, как его ногти до боли впиваются в ладони. Его публично, жестоко и бесцеремонно унизили, выставив самовлюблённым павлином, и это было чертовски невыносимо. Гнев пульсировал в его висках, требуя немедленного, разрушительного выхода, но вместе с этой обжигающей, слепящей злостью глубоко внутри него просыпалось нечто гораздо более тёмное, одержимое и пугающее. Эта девчонка не просто в очередной раз отвергла его; она бросила ему публичный, оскорбительный вызов, с наслаждением растоптала его мужскую гордость на глазах у десятков свидетелей, и теперь это перестало быть просто спортивныым интересом или банально задетым эго. Теперь это превратилось в самую настоящую и грязную войну на выживание, в которой Мун Чоноп был намерен одержать сокрушительную победу любой, даже самой страшной ценой, чтобы стереть это надменное презрение с её красивого, невероятно раздражающего лица. Война, которую Мун Чоноп развязал в ту самую секунду, когда гнев окончательно выжег в его сознании остатки здравого смысла, не имела ничего общего с типичными, невинными школьными шалостями или мелкими стычками. Это была хладнокровная, методичная кампания по уничтожению, и своей первой мишенью он, как истинный слизеринец, выбрал самое святое, что было у когтевранки — её репутацию и её неприкосновенное убежище. Чоноп потратил все выходные на то, чтобы, запершись в пустом классе зельеварения, сварить один из самых мерзких, нестабильных и унизительных составов, рецепт которого он откопал в запретной секции. В понедельник утром, когда Юра, как обычно, пришла в Большой зал на завтрак и, уткнувшись в толстый учебник по продвинутой трансфигурации, потянулась к своему кубку с тыквенным соком, ловушка захлопнулась. Стоило её пальцам коснуться золотистого металла, как кубок с оглушительным, влажным хлопком взорвался прямо в её руках. Но вместо сока из него под колоссальным давлением вырвался фонтан густой, смолянисто-чёрной слизи, которая мгновенно залила её лицо, волосы и белоснежную рубашку. Эта дрянь не просто пачкала: она источала такой чудовищный, тошнотворный смрад гниющей плоти и тролльих экскрементов, что студенты, сидевшие в радиусе пяти метров от неё, начали вскакивать со своих мест, давясь кашлем и закрывая носы мантиями. Юра замерла, с ног до головы покрытая липкой чёрной жижей, судорожно пытаясь стереть её с глаз, но слизь лишь сильнее въедалась в кожу. В Большом зале воцарилась мёртвая тишина, сквозь которую отчётливо, издевательски громко прозвучал одинокий смешок со стороны стола Слизерина. Чоноп сидел, вальяжно откинувшись на спинку скамьи, крутил в руках серебряную вилку и смотрел прямо на неё с выражением триумфального превосходства. — Урод… — тихо, с ненавистью процедила сквозь зубы Юра, чувствуя, как липкая дрянь капает с её ресниц на испорченный, безнадёжно залитый учебник. Она не заплакала, не закричала и не бросилась в истерику, как ожидал Чоноп. Она лишь медленно, не обращая внимания на смешки слизеринцев и перешёптывания остальных, поднялась из-за стола и, сжав кулаки так, что побелели костяшки, вышла из зала с гордо поднятой головой, оставляя за собой чёрные, зловонные следы. Чоноп самодовольно ухмыльнулся, уверенный, что преподал этой высокомерной суке отличный урок, который навсегда отобьёт у неё желание открывать рот в его присутствии. И как же он, чёрт возьми, ошибался… Юра потратила три часа в душевой старост, сдирая кожу жёсткой мочалкой до кровавых подтёков, чтобы избавиться от въедливого чёрного пигмента и запаха. С каждой каплей кипятка, стекавшей по её дрожащему от ярости телу, её рационализм плавился, уступая место самой настоящей жажде крови. Она поняла правила игры. Если этот ублюдок хотел войны на уничтожение — он её получит. Её ответный удар состоялся во время тренировки слизеринской сборной по квиддичу, когда Чоноп, красуясь перед болельщицами на трибунах, закладывал крутые виражи на своей дорогущей метле. Юра не стала использовать примитивные взрывные зелья, ведь была гением зельеварения, и её месть была куда более изящной, чем мог предположить кто-либо. Накануне ночью она пробралась в раздевалку Слизерина и обработала внутреннюю подкладку его формы модифицированным раствором жгучей антенницы, смешанным с вытяжкой из ядовитой тентакулы — составом, который активировался только от сильного потоотделения и повышения температуры тела. На двадцатой минуте тренировки Чоноп вдруг резко затормозил в воздухе. Его лицо перекосило от внезапной, дикой боли. Ему показалось, что тысячи раскалённых игл одновременно вонзились в его спину, грудь и пах. Кожа под плотной формой начала гореть так, словно его облили кислотой, из-за чего каждое движение отдавалось в мышцах агонией. Он потерял контроль над метлой, судорожно хватаясь за воротник, пытаясь разорвать на себе одежду прямо в воздухе. Метла вильнула, и первый красавец школы, издав сдавленный, полный боли крик, кубарем полетел вниз, с глухим, болезненным грохотом рухнув в раскисшую после дождя грязь поля. — Твою мать! Жжёт! Снимите это с меня, бляха! — орал Чоноп, катаясь по грязной траве, срывая с себя защитные щитки и разрывая ткань формы в клочья, совершенно не заботясь о том, что на него в ужасе смотрит вся команда. Его торс, плечи и шея покрылись огромными, пульсирующими багровыми волдырями, которые невыносимо чесались и горели адским огнём. Он лежал в грязи, полуголый, извивающийся от боли и унижения, пока к нему бежала мадам Трюк. И сквозь пелену слёз, выступивших от боли, он увидел её. Юра стояла у самого края нижних трибун. На её лице не было ни злорадства, ни улыбки. Она долго и безэмоционально смотрела на него, а затем, едва заметно склонив голову с издевательской насмешкой, развернулась и ушла. С этого момента Хогвартс превратился для них двоих в минное поле. Это больше не было противостоянием эго. Скорее, это была лютая, слепая ненависть, в которой каждый пытался причинить другому максимальную физическую и моральную боль. Они словно сорвались с цепи, плюнув на правила, старост и снятые с факультетов баллы. Спустя два дня Чоноп подкараулил её на узкой винтовой лестнице. Когда Юра проходила мимо, он, даже не скрываясь, бросил ей под ноги незаметное заклинание подножки, усиленное сглазом утяжеления. Девушка с криком полетела вниз, больно ударившись коленями и локтями о каменные ступени. Её пергаменты разлетелись в стороны, а флакон с редкими чернилами разбился, порезав ей ладонь. — Ой, ты разучилась ходить? — издевательски протянул Чоноп, медленно спускаясь следом и наступая дорогим ботинком на её конспект. — Смотри под ноги, детка. Она подняла на него глаза, полные чуть ли не разрушающей ярости, которую Юра никогда прежде не испытывала, да так, что между ними заискрило целое пространство. Не говоря ни слова, она выхватила палочку и, не целясь, выкрикнула: «Сектумсемпра!». Чоноп едва успел испуганно отшатнуться, но невидимое лезвие заклинания чиркнуло его по щеке, оставляя глубокий, кровоточащий порез. Алая кровь мгновенно залила его подбородок и белоснежный воротник рубашки. Он потрясённо коснулся раны, глядя на окровавленные пальцы, а затем перевёл на неё взгляд дикого, чертовски разъярённого зверя. — Ах ты сука… — прошипел он, выхватывая свою палочку. — Пошёл нахер, ублюдок, — выплюнула Юра, поднимаясь на ноги и не сводя с него взгляда, пока кровь капала с её порезанной ладони. — В следующий раз я целюсь в горло, усёк? Они разошлись, но это было лишь затишье перед настоящей бурей. На следующей неделе Чоноп подмешал в её кубок на ужине зелье, из-за которого Юра посреди лекции у Снейпа начала бесконтрольно, до слёз блевать чёрными слизнями, покрытыми чем-то едким. Её трясло, она задыхалась от мерзких тварей, лезущих из горла, пока Снейп в бешенстве снимал баллы с Когтеврана и отправлял её в больничное крыло. Юра провела там сутки, сгорая от стыда и желания убивать. В ответ она пробралась в спальню парней Слизерина. На следующее утро, когда Чоноп принял душ и воспользовался своим дорогим парфюмом, в который она добавила вытяжку из слюны оборотня, его волосы начали выпадать целыми клоками, а кожа приобрела трупный, зеленоватый оттенок, источая запах гниющего мусора. Он не мог выйти из комнаты три дня, разбивая в бешенстве зеркала и мебель в своей спальне, пока зелье полностью не выветрилось. Из-за того, что их ненависть стала главной темой Хогвартса, студенты старались не находиться с ними в одном коридоре, чтобы, не дай господи, не быть втянутым в их стычки и не схлопотать наказание, а ещё чего хуже — попасть им под горячую руку и ещё потом неделю отлёживаться в больничном крыле, как однажды не повезло бедному Чанхи, который всего лишь возвращался после урока трансфигурации, а потом внезапно оказался весь в какой-то дряни, которая оставила нём такие же волдыри, как были у Чонопа. Они постоянно обменивались смертоносными взглядами в Большом зале, что означало лишь одно: ни один из них не был готов отступить. Это была болезненная, токсичная зависимость от взаимного уничтожения. Для Чонопа эта война внезапно, пугающе быстро стала единственным смыслом его пребывания в замке, вытеснив всё остальное на задний план. Если раньше его утро начиналось с самолюбования и раздачи снисходительных улыбок стайкам хихикающих поклонниц, то теперь он открывал глаза с обжигающим выбросом адреналина, а в голове билась лишь одна лихорадочная, навязчивая мысль: как именно он заставит её страдать сегодня. Он стал абсолютно, маниакально одержим её гневом. Ему физически необходимо было видеть, как сужаются её тёмные глаза, как краснеет от ярости красивое лицо и как её пальцы до побеления костяшек сжимают древко волшебной палочки в попытке сдержать готовое сорваться проклятие. Привычное, пресное обожание других девушек теперь вызывало у него лишь тошноту и раздражение, потому что ни одна из них не могла дать ему того сумасшедшего, искрящегося напряжения, которое он получал от одного только презрительного, полного ненависти взгляда Юры. Если за весь день их пути по какой-то причине не пересекались, если он не получал свою законную порцию её ядовитого сарказма или хотя бы не видел её напряжённой спины в толпе, Чоноп чувствовал себя так, словно у него отняли жизненно важный наркотик. Мир вокруг мгновенно терял краски, становясь серым, удушливым и невыносимо скучным, а внутри начиналась самая настоящая, физически ощутимая ломка, гнавшая его бродить по коридорам в поисках очередной стычки. Юра, чья жизнь до этого момента подчинялась строгим правилам, железной логике и незыблемому спокойствию, с ужасом и каким-то извращённым, тёмным восторгом осознавала, что эта вражда вскрыла в ней нечто совершенно дикое и не поддающееся никакому рациональному контролю. Тишина библиотечного зала, в которой она привыкла прятаться от внешнего мира, больше не приносила ей утешения, а лишь болезненно давила. Её блестящий, аналитический ум, созданный для распутывания сложнейших трансфигурационных формул и тончайших многоступенчатых расчётов в зельеварении, теперь круглосуточно, без перерывов на сон и отдых, работал исключительно над схемами самой изощрённой, жестокой мести. Она возненавидела Мун Чонопа каждой клеточкой своего тела, искренне, до дрожи презирала его напыщенность, жестокость и слизеринскую гордыню, но именно эта пульсирующая, чёрная ненависть заставляла её кровь бежать по венам с такой бешеной, обжигающей скоростью, что она впервые в своей правильной жизни чувствовала себя по-настоящему живой. Ожидание его очередной грязной подлости держало её в состоянии перманентной боевой готовности. Она вздрагивала от каждого резкого шороха, маниакально проверяла еду на наличие подлитых зелий, а тёмные углы коридоров замка — на предмет скрытых проклятий, и этот постоянный, изматывающий риск ходить по краю пропасти стал для неё глотком обжигающе-острого, но такого необходимого воздуха. Они оказались намертво скованы одной невидимой, покрытой шипами цепью этой токсичной, разрушительной одержимости друг другом. Каждый брошенный через весь Большой зал взгляд, полный нескрываемого, хищного желания уничтожить соперника, был подобен высоковольтному разряду, прошивающему их обоих насквозь, заставляя сердца биться в три раза быстрее. Они уже физически не могли представить себе хотя бы один спокойный день без этой выпивающей все соки войны, потому что без неё внутри оставалась лишь щемящая пустота, с которой ни один из них не знал, как справиться. Это была грязная, больная игра на выживание, в которой по определению не могло быть победителей, но ни Мун Чоноп, ни Квон Юра больше не хотели и просто не могли в неё не играть, добровольно и с остервенением сгорая в этом костре обоюдного, животного бешенства. Развязка наступила пятничным вечером, когда Юра задержалась в классе зельеварения в подземельях, чтобы переделать испорченный проект. Класс был пуст, освещён лишь тусклым светом факелов и мерцанием огня под её котлом. Она как раз нарезала корень асфоделя, когда тяжёлая дубовая дверь с грохотом захлопнулась, и щёлкнул замок. Юра резко обернулась, выхватывая палочку. У двери, тяжело дыша и сжимая древко своей палочки, стоял Мун Чоноп. Его глаза горели неконтролируемым безумием, волосы были растрёпаны, а на скуле всё ещё виднелся тонкий, не до конца заживший шрам от её заклинания. — Ты перешла все блядские границы, — его голос был тихим, но от этого сиплого шёпота по спине пробежала стало неприятных мурашек. Он медленно шагнул к ней, словно хищник, загоняющий жертву в угол. — Моя форма, волосы и слизни! Ты думаешь, тебе всё это сойдёт с рук, мелкая дрянь? — А ты думал, я буду молча терпеть всё то дерьмо, пока ты тешишь своё никчёмное эго? — Юра не отступила ни на миллиметр. Она вскинула палочку, целясь ему прямо в грудь. — Отойди от двери или клянусь, я взорву этот котёл прямо перед тобой! — Давай, блять, рискни! — рявкнул он, и его выдержка окончательно лопнула. «Экспеллиармус!» — крикнул он, но Юра отбила луч небрежным взмахом: «Протего!». В следующую секунду подземелье превратилось в поле боя. Красные и зелёные вспышки проклятий замелькали в воздухе, с оглушительным треском разбивая стеклянные колбы на стеллажах. Чоноп бросил «Импедименту», Юра увернулась, и луч разнёс в щепки соседнюю парту. — Инкарцеро! — выкрикнула она, но Чоноп отбил заклинание и с яростным рыком бросился прямо на неё, наплевав на магию. Он врезался в неё всем своим весом, сбивая с ног. Они рухнули на каменный пол прямо в лужу разлитых зелий и осколков стекла. Юра больно ударилась затылком, но тут же вцепилась ногтями в его лицо, пытаясь выдавить ему глаза. — Сука! — взвыл Чоноп, перехватывая её запястья и с силой впечатывая их в холодный камень над её головой. Он навалился на неё сверху, придавливая её ноги своим весом, тяжело дыша, с безумным взглядом. Юра извивалась под ним, как дикая кошка, её грудь тяжело вздымалась, волосы спутались и разметались по полу. Она попыталась ударить его коленом в пах, но он вовремя сместился, ещё сильнее вдавливая её в пол. — Отпусти меня, козёл! — прохрипела она, задыхаясь от ярости и ненависти, её глаза метали молнии, находясь в нескольких дюймах от его лица. — Я убью тебя! Слышишь? Убью! — Попробуй, — прошипел Чоноп, его лицо было так близко, что она чувствовала его прерывистое, горячее дыхание на своих губах. Они замерли. В классе стояла тишина, прерываемая лишь их тяжёлым дыханием и шипением пролитых на пол зелий. Юра смотрела в его тёмные, расширенные зрачки, в которых плескалась необузданная ярость. Он смотрел на её разбитую губу, на её пылающие ореховые глаза, и внезапно эта ненависть, эта животная, дикая агрессия, которая бурлила между ними все эти недели, начала трансформироваться во что-то совершенно иное. Во что-то не менее тёмное, опасное, но густо замешанное на больном влечении. Чоноп чувствовал тепло её тела под собой, её пульс, бешено бьющийся под его руками. Юра чувствовала тяжесть его мышц, жар, исходящий от него, и этот терпкий, сводящий с ума запах сандала, который пробивался даже сквозь вонь зелий. Ненависть была настолько жгучей, что искрила вокруг, стягивая их как магнитом. — Ненавижу тебя, — прошептала она, её голос дрогнул, но взгляд не отвела. — Взаимно, — так же хрипло ответил Чоноп. И вместо того, чтобы ударить, он резко, отчаянно и грубо впился в её губы поцелуем, похожим на укус. Это было столкновение, взрыв, акт агрессии, но Юра не отстранилась. Она ответила с той же дикой, ожесточённой яростью, кусая его губы до вкуса железа во рту, её пальцы, вырвавшиеся из его хватки, вцепились в его волосы, с силой оттягивая их назад, пока их языки сплетались в грязном, влажном и абсолютно сумасшедшем поцелуе на полу разрушенного класса. Обоюдная ненависть никуда не исчезла, она просто нашла другой, куда более разрушительный способ вырваться наружу. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью, уступками или внезапно вспыхнувшей романтикой; это была настоящая, кровопролитная битва за доминирование, в которой ни один из них не желал отступать. Чоноп с глухим рычанием прикусил её нижнюю губу, слизывая выступившую каплю солоноватой крови, и с такой маниакальной, вдавливающей силой вжался своим телом в её бёдра, что Юра сдавленно застонала, рефлекторно выгибаясь на холодном, усыпанном стеклянными осколками каменном полу. Её пальцы, до этого безжалостно дёргавшие его за волосы, с агрессивной поспешностью скользнули вниз, впиваясь в воротник его идеально выглаженной рубашки, и с громким, трещащим звуком рванули плотную ткань на себя, пуская дорогие пуговицы градом катиться по полу. Ей было абсолютно плевать на саднящие порезы на собственных ладонях, плевать на лужи пролитых, едких зелий, пачкающих её школьную юбку — всё её существо, весь её хвалёный рационализм сфокусировался исключительно на обжигающем, пульсирующем жаре его кожи под её руками и на той потребности причинить ему такую же сладкую, изматывающую боль, какую он сейчас причинял ей. Чоноп оторвался от её губ лишь для того, чтобы судорожно, со свистом глотнуть спёртый, пахнущий серой воздух подземелья, и тут же спустился влажными, агрессивными поцелуями на её шею, безжалостно оставляя там багровые, наливающиеся кровью засосы и следы от зубов — его личное, грязное клеймо, кричащее о мнимой победе. Его руки, больше не скованные необходимостью удерживать её запястья, грубо, одним рваным движением задрали подол её юбки до самой талии, сминая ткань и нетерпеливо скользя по обнажённой, покрытой мурашками от холода коже бёдер. Юра аж задохнулась на секунду, широко распахнув потемневшие глаза, когда его длинные, мозолистые от метлы пальцы без всяких прелюдий сдёрнули в сторону тонкую полоску её нижнего белья и властно, глубоко проникли внутрь, выбивая из её лёгких весь оставшийся кислород. Она попыталась оттолкнуть его, со злостью ударив кулаком по его широкому плечу в жалком остатке своего упрямства, но вместо протеста из её горла вырвался лишь рваный, отчаянный, громкий стон, когда он резко согнул пальцы, безошибочно нащупывая самую чувствительную точку и заставляя её бёдра непроизвольно, судорожно дёрнуться навстречу его сильной руке. — Ненавидишь меня? — хрипло, надрывно выдохнул он ей прямо в ухо, злорадно и тяжело усмехаясь тому, как судорожно сжимаются её внутренние мышцы вокруг его движущихся пальцев, пока он методично, с нарастающим, грубым темпом доводил её до грани физического безумия. — Скажи это ещё раз, Юра. Давай. Смотри на меня и скажи это. — Пошёл ты, — прорычала она, её глаза затуманились от слепящего, тёмного удовольствия, но руки действовали с убийственной, пугающей решимостью. Скользнув по его обнажённой груди, она безошибочно нащупала пряжку его ремня, дёргая её с такой яростью, что тяжёлый металл звонко ударился об пол. Она сама нетерпеливо расстегнула его ширинку, её узкая, перепачканная чернилами и зельями ладонь скользнула внутрь, жадно и крепко обхватывая его пульсирующий и твёрдое как камень член. Чоноп глухо, болезненно зарычал, на мгновение теряя контроль над собственным телом и вжимаясь лбом в её плечо, когда её короткие ногти слегка, мстительно царапнули его кожу, а рука начала двигаться вверх-вниз с такой жестокой ритмичностью, словно она пыталась не доставить ему удовольствие, а сломать его пополам. Эта обоюдная, жестокая сексуальная пытка не могла продолжаться долго — их выдержка, истощённая неделями изматывающей ненависти и постоянных стычек, лопнула с оглушительным треском. Чоноп резко, грубо выдернул свои влажные пальцы, перехватил её бёдра, мощным рывком подтягивая девушку на себя, и, даже не дав ей времени подготовиться, вошёл в неё одним резким толчком до самого основания. Юра громко вскрикнула, до крови впиваясь зубами в его обнажённое плечо, чтобы заглушить этот звук; боль от резкого, нетерпеливого вторжения мгновенно смешалась с парализующей, ослепительной вспышкой наслаждения, что у неё буквально потемнело в глазах. Чоноп не стал ждать, пока она привыкнет к его размеру или расслабится, он начал двигаться сразу, жестоко, глубоко и невыносимо быстро, с каждым мощным ударом вколачивая её спину в холодный, мокрый пол подземелья, словно пытался выбить из неё всю ту надменную, колючую спесь, которая доводила его до бешенства всё это время. Каждый его яростный толчок сопровождался громким, непристойным шлепком сливающихся тел и её сдавленными, рваными стонами, которые она уже физически не могла сдерживать или маскировать под злость. Юра плотно обхватила его талию длинными ногами, сжимая так крепко, словно хотела задушить, её ногти оставляли на его взмокшей спине глубокие, кровоточащие борозды, но Чонопу было абсолютно плевать на боль — он был тотально, необратимо опьянён её горячей податливостью, её влажным жаром и этим диким, животным ритмом. В этом грязном, пахнущем серой, сыростью и терпким сандалом соитии не было ни капли любви, лишь чистое, разрушительное желание подчинить, растоптать и доказать своё превосходство, но именно оно довело их обоих до грани абсолютного, слепящего экстаза. Когда напряжение достигло своего критического, невыносимого пика, Юра судорожно, с громким всхлипом выгнулась дугой, её внутренности пульсирующе, жадно сжались вокруг него, вырывая из горла Чонопа низкий, хриплый рык. Он сделал последние несколько бешеных, глубоких толчков и замер, содрогаясь всем своим крупным телом и изливаясь внутри неё, после чего обессиленно навалился на девушку всем своим весом, тяжело хватая ртом пропитанный их потом воздух. Чоноп медленно, с явной неохотой приподнялся на дрожащих локтях, глядя на лежащую под ним Юру. Её тёмные волосы слиплись от пота и разлитых жидкостей, грудь под разорванной рубашкой прерывисто вздымалась, а на бледной шее уже наливались багровым уродливые синяки его засосов. Они всё ещё тяжело, синхронно дышали, их тела были покрыты липким потом, грязью и кровью из мелких порезов от битого стекла, но в их пересекшихся взглядах больше не было той слепой, неконтролируемой жажды убийства. Там зияло нечто гораздо более сложное и страшное — пугающее осознание того, что эта грязная, больная игра, начавшаяся как глупая месть за задетое мужское эго, только что необратимо перешла ту самую черту, откуда не существует пути назад. Юра молча смотрела прямо в его потемневшие глаза, и Чоноп, сглотнув вставший поперёк горла ком, вдруг осознал, что теперь не может представить свою жизнь без этих ореховы глаз. Вместо того чтобы отстраниться, Чоноп снова накрыл её припухшие губы своими. Но в этот раз он целовал её глубоко и жадно. Юра почувствовала, как его широкая ладонь, горячая и чуть шершавая, медленно поползла вверх по её рёбрам, забираясь под измятую, полуразорванную ткань. Его пальцы уверенно смяли кружево белья, обхватывая грудь, сжимая её с силой и дразняще оглаживая затвердевший сосок. Оторвавшись от неё, он шумно выдохнул, и его влажные губы заскользили по её подбородку, спускаясь к шее. Он выцеловывал каждый дюйм кожи, чередуя жадные, болезненные укусы на ключицах с обжигающими касаниями языка. Спустившись ниже, он безжалостно сдвинул мешающую ткань вверх и прижался губами к обнажённой груди, влажно посасывая и обводя языком чувствительную кожу, доводя девушку до крупной, неконтролируемой дрожи. В этот же момент Юра почувствовала, как его тело снова напряглось, и Чоноп возобновил глубокий, тягучий темп внутри неё. От этого внезапного, мощного толчка из горла Юры вырвался тихий, уже совершенно не злой, а скорее отчаянно-несдержанный стон. Вся её враждебность окончательно рассыпалась: она больше не пыталась оттолкнуть его или сделать больно. Вместо этого её руки скользнули по его мокрой от пота спине, обнимая уже куда нежнее и притягивая ближе, а ноги крепко обхватили его напряжённый торс, бёдрами подмахивая в такт. Свободная рука Чонопа тем временем скользнула вниз, сразу находя самую чувствительную, пульсирующую точку, начиная нежно, но невероятно ритмично ласкать её в такт каждому своему толчку. Это комбо из его губ на её груди, глубоких, заполняющих движений и сводящих с ума прикосновений снизу выбило из Юры последние остатки здравого рассудка. Она запрокинула голову, судорожно сжимая пальцы в его волосах, и полностью отдалась этому больному, но такому необходимому им обоим притяжению. Каждое движение Чонопа заставляло её выгибаться так отчаянно, словно он был её единственным источником кислорода. Ласка его пальцев стала тем самым последним, сокрушительным ударом, который окончательно разрушил её хвалёный контроль. Юра сорвалась первой. Её тело внезапно натянулось, как гитарная струна, пальцы впились в мокрую от пота спину парня, а из горла вырвался протяжный и хриплый стон, который она даже не попыталась заглушить. Её внутренности судорожно сжались, затягивая её в водоворот такой ослепительной, парализующей разрядки, что перед глазами вспыхнули белые круги. Чоноп, почувствовав эту мощную, пульсацию вокруг себя, издал низкий, гортанный рык прямо в её губы. Он сделал последний, самый глубокий толчок, вжимая её в пол со всей своей звериной силой, и замер, содрогаясь всем телом от накатившего, мощного оргазма, который выжег из его сознания абсолютно всё, кроме этой девушки под ним. Чоноп не спешил отстраняться. Он обессиленно уткнулся лбом в изгиб её шеи, чувствуя, как бешено колотится её пульс прямо под его губами, и вдыхая смешанный запах её кожи, бергамота, пота и разлитых зелий. Его грудная клетка тяжело вздымалась, прижимаясь к её груди, а руки, ещё пару минут назад готовые её задушить, теперь как-то собственнически и бессознательно поглаживали её разметавшиеся по полу волосы. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он заставил себя приподняться на локтях, чтобы посмотреть ей в лицо. Картина, представшая перед его глазами, была бесконечно далека от тех глянцевых, идеальных слизеринских фантазий, к которым он привык. Юра лежала под ним на холодном, грязном полу; её белоснежная рубашка была безжалостно разорвана и перепачкана сажей, тёмные волосы спутались в непокорный ком, а губы распухли и покраснели от его укусов. Но в этот самый момент, глядя в её всё ещё затуманенные удовольствием глаза, Чоноп понял, что больше никогда не сможет смотреть ни на одну другую девушку в этом замке. Это была абсолютная, клиническая зависимость. Юра молчала. Она не пыталась прикрыться, не отводила взгляд и не вырывалась из-под тяжести его тела. Её грудь прерывисто вздымалась, а в глазах читалась сложная, гремучая смесь из всё ещё тлеющей ненависти, физического истощения и того пугающего осознания, что они только что натворили. — Только попробуй сказать, что это была ошибка, — голос Чонопа прозвучал хрипло, низко, нарушая тишину. Он провёл большим пальцем по её разбитой губе, стирая каплю крови, и в этом жесте было столько мрачной одержимости, что у Юры по спине пробежал холодок. — Потому что если ты это скажешь, я клянусь, я разнесу здесь всё к чёртовой матери. Девушка слегка прищурилась, её пальцы, всё ещё покоящиеся на его плечах, медленно скользнули вверх, зарываясь в растрёпанные волосы на его затылке. В её глазах снова зажёгся тот самый дерзкий, бросающий вызов огонёк, который доводил его до бешенства и одновременно сводил с ума. — Это не было ошибкой, Мун Чоноп, — её голос был тихим, всё ещё слегка дрожащим после оргазма. Она чуть потянула его за волосы, заставляя наклониться ближе. — Это было неизбежностью. Но не думай, что один хороший трах заставит меня забыть о том, что ты — самовлюблённый ублюдок. Уголок губ Чонопа медленно пополз вверх, образуя ту самую кривую, хищную и теперь по-настоящему опасную ухмылку. Его совершенно не задело её оскорбление, а наоборот, оно прозвучало для него как подтверждение, что его колючая, ядовитая когтевранка никуда не исчезла. — Я бы сильно разочаровался, если бы ты стала покладистой, — прошептал он, снова склоняясь к её губам и оставляя на них короткий, но властный поцелуй. Он нехотя поднялся на ноги, поправляя смятую, грязную одежду, и протянул ей руку. — Поднимайся. Нам нужно убраться отсюда до того, как Филч решит проверить подземелья, и желательно так, чтобы никто не заметил, что первый красавец Хогвартса и гордость Когтеврана выглядят так, будто их прожевал и выплюнул гигантский кальмар. Юра проигнорировала его протянутую ладонь. Она грациозно, насколько это было возможно в разорванной рубашке и с саднящими коленями, поднялась сама, деловито запахивая края ткани и накладывая на себя очищающее заклинание. — В нашей войне объявляется временное перемирие на душ и сон, — бросила она, не оборачиваясь, и направляясь к выходу из разрушенного класса. — Но завтра утром во время завтрака… советую тебе очень внимательно проверять свой тыквенный сок. Чоноп смотрел ей вслед, слушая удаляющийся стук её туфель, и тихо, искренне рассмеялся в пустом, разгромленном классе. Эта война была далека от завершения, но теперь ставки в ней возросли до небес, и он был готов играть в неё до самого конца.