Страстный Хогвартс

Удушливая, пропитанная многовековой книжной пылью и мерным, монотонным гудением призрачного голоса профессора Бинса атмосфера кабинета истории магии в любой другой, более спокойный день подействовала бы на Эймей как самое мощное, безотказное снотворное. Однако сегодня этот бесконечный, лишённый всяких эмоциональных красок перечень погибших в восстании гоблинов тысяча шестьсот двенадцатого года пролетал мимо её сознания, потому что собственные мысли метались в голове с такой пугающей, лихорадочной скоростью, что не давали ей ни единого шанса провалиться в спасительное забытье. Девушка сидела, напряжённо подперев горящую щеку рукой, и старательно избегала даже случайным взглядом косить в левую часть просторного кабинета, где Чжунхон, демонстративно и пугающе старательно игнорируя сам факт её существования, что-то безостановочно строчил в своём пергаменте. Все на их курсе, и Эймей в первую очередь, прекрасно знали, что историю магии он ненавидел едва ли не сильнее, чем остывшую, комковатую овсянку на завтрак, и это его внезапное, маниакальное рвение к конспектированию гоблинских войн выглядело как попытка возвести между ними непробиваемую, бетонную стену. И, если быть до конца честной с самой собой, Эймей это даже устраивало, потому что каждый раз, когда в классе становилась слишком тихо, её тело предательски вспоминало ту самую секунду на твёрдой поверхности стола в пуффендуйской гостиной, заставляя щёки пылать таким жаром, что можно было спокойно читать в темноте без всякого «Люмоса». Она судорожно, до крови кусала внутреннюю сторону губы, отчаянно убеждая себя в том, что всё случившееся — это просто глупая, хоть и вышедшая из-под контроля ошибка; необходимая, исключительно практическая ступенька, на которую она была вынуждена наступить, чтобы набраться опыта и наконец-то на равных дотянуться до Мун Чонопа. Этот безупречный слизеринец, который прямо сейчас наверняка сидел где-то в прохладных подземельях, планируя очередную изящную шалость или просто выглядя чертовски, до неприличия привлекательно в зелёном полумраке своей гостиной, был её главной и единственной целью. Ей жизненно необходимо было закрепить вчерашний успех, не дать Чонопу забыть об их мимолётной договоренности встретиться у Чёрного озера, и ради этого она была готова пойти на самую отчаянную глупость, наплевав на все негласные правила приличия, на косые взгляды сокурсников и, самое главное, на то ноющее, сосущее чувство вины, которое копошилось где-то под рёбрами при мысли о Чжунхоне. Когда оглушительный звон колокола наконец-то возвестил об окончании этой исторической пытки, Эймей первой пулей выскочила из кабинета, едва не сбив с ног стайку зазевавшихся первокурсников, и, крепко прижимая к груди учебники, припустила по гулким коридорам замка в сторону стеклянных теплиц, где у них по расписанию стояло совместное со Слизерином занятие по травологии. Она знала, что это её идеальный шанс, потому что под стеклянными сводами всегда царил относительный хаос: густой пар непрерывно поднимался от удобренной драконьим навозом земли, а огромные, мясистые листья прыгучих поганцов и ядовитой тентакулы создавали отличные природные ширмы для приватных разговоров, категорически не предназначенных для чутких ушей профессора Стебль. Резко завернув за угол каменной арки, ведущей во внутренний двор, она моментально выцепила взглядом группу слизеринцев, в самом центре которой возвышался Чоноп. Он небрежно перебрасывал из одной руки с серебряными перстнями в другую какой-то магический артефакт, похожий на пульсирующий тёмным светом шарик, и от этого зрелища Эймей замедлила шаг, судорожно пытаясь придать своей сбившейся походке ту самую уверенную легкость, которую она вчера полночи усердно репетировала перед зеркалом в спальне, пока не сбежала на тот злополучный урок поцелуев. Сейчас она чувствовала себя неопытным канатоходцем, ступающим на тонкую, дрожащую проволоку над бездонной пропастью, где с одной, безопасной стороны оставалась её привычная, уютная жизнь с Чжунхоном и дурацкими шутками про гномов, а с другой — манила неизведанная, пугающая территория Мун Чонопа, пропитанная запахом дорогого одеколона, власти и риска. — Привет ещё раз, — выдавила она из себя, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и плавно пристроилась рядом с Чонопом в тот момент, когда поток студентов начал втягиваться в душное, пропитанное сладковатым запахом гниющей листвы нутро теплицы номер три. — Я тут поразмыслила на досуге и вспомнила, что у озера сегодня вечером может быть довольно промозгло и сыро. Может, перенесём наш разговор в библиотеку? Там древние руны будут смотреться как-то… уместнее. Чоноп медленно, с грацией сытого хищника повернул к ней голову, и на его безупречном лице проступила та самая фирменная, ленивая полуулыбка, от которой у Эймей внутри всё моментально стянулось в тугой, пульсирующий узел, заставляя её напрочь забыть про все заранее заготовленные логические аргументы и пути к отступлению. — Библиотека — это невыносимо скучно, Мей, — протянул он своим глубоким, обволакивающим голосом, намеренно сокращая её имя с такой интимной фамильярностью, от которой сердце пуффендуйки сбилось с ритма и пустилось вскачь. — Там мадам Пинс дышит в затылок и следит за каждым неосторожным шорохом, а мне бы очень хотелось, чтобы наш… учебный процесс был более свободным и уединённым. Ты ведь не боишься немного промокнуть ради обретения новых знаний, верно? Он посмотрел на неё так пристально, с таким откровенным, тёмным вызовом, будто видел насквозь все её нелепые девичьи страхи, сомнения и ту отчаянную жажду внимания, которую она пыталась скрыть за напускной серьёзностью. И Эймей, вместо того чтобы возмутиться его самоуверенности или осадить за столь наглую манипуляцию, лишь глупо, очарованно улыбнулась, физически ощущая, как её хвалёная решимость диктовать свои условия плавится под этим гипнотическим взглядом быстрее, чем порция сливочного мороженого у Фортескью в самый жаркий июльский полдень. — Конечно не боюсь, — глазом не моргнув, соврала она, хотя перспектива сидеть на мокрой, холодной траве под аккомпанемент мерзкого кваканья гигантских жаб её совершенно не прельщала. — Просто переживала о сохранности моих конспектов. Но раз ты так настаиваешь… — Настаиваю, — мягко, но безапелляционно отрезал Чоноп, и в этот самый момент профессор Стебль, вооружённая плотными драконьими рукавицами, громко хлопнула в ладоши, призывая расшумевшихся студентов немедленно занять свои места у длинных столов, уставленных горшками с агрессивно клацающей зубами рассадой кусачей герани. По какому-то невероятному, счастливому стечению обстоятельств Эймей оказалась за одним рабочим столом с Саном и Чонопом, что в любой другой день стало бы абсолютным пределом её пуффендуйских мечтаний, если бы не тот крошечный, но катастрофически разрушительный факт, что прямо напротив них, через узкий проход, расположился Чжунхон. Бывший лучший друг теперь смотрел на неё сквозь заросли ядовитого плюща с таким нескрываемым, ледяным скепсисом и мрачным осуждением, что ей захотелось немедленно запустить в его идеальное лицо самым тяжёлым глиняным горшком с землёй, лишь бы стереть это выражение превосходства. Эймей стиснула зубы и принялась старательно, с маниакальным усердием делать вид, что полностью, без остатка поглощена сложным процессом пересадки капризного, норовящего откусить ей палец растения, хотя на самом деле каждый её нерв был натянут до предела, а всё внимание было сфокусировано исключительно на Чонопе. Слизеринец работал с удивительной для его аристократичного имиджа ловкостью; его длинные, красивые пальцы аккуратно, но твёрдо придерживали извивающийся стебель герани, пока Сан, морщась от запаха, щедро засыпал обнажённые корни свежим, дымящимся навозом. — Знаешь, — вдруг предельно тихо произнёс Чоноп, наклоняясь к Эймей так непростительно близко, что ткань его тёмной мантии вскользь коснулась её плеча, посылая по телу электрический разряд, — я никогда не думал, что пуффендуйки могут быть такими… целеустремлёнными и расчётливыми. Обычно вы только и делаете, что печёте кексы, обнимаетесь в коридорах и стараетесь дружить абсолютно со всеми подряд, избегая любых конфликтов. — Мы умеем удивлять тех, кто мыслит стереотипами, — парировала она, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал загадочно и уверенно, а не так, будто она вот-вот позорно рухнет в обморок от переизбытка гормонов и его близости. — Дружелюбие — это всего лишь отличная, беспроигрышная маскировка, скрывающая наши истинные амбиции. Чоноп негромко, бархатисто рассмеялся, и этот низкий, вибрирующий звук показался окрылённой Эймей лучшей симфонией в мире, затмевающей даже волшебное пение феникса, о целительных свойствах которого она читала в учебниках по защите от тёмных искусств. Она всем своим существом чувствовала, как её отчаянный, выстраданный план потихоньку начинает работать, как невидимая, непреодолимая дистанция между ней и этим недосягаемым, элитным слизеринцем стремительно сокращается, и в этот момент эйфории ей искренне казалось, что вчерашний постыдный, обжигающий эпизод с Чжунхоном действительно был лишь грязной, но необходимой подготовкой к этой большой, взрослой игре. Но стоило ей только на крошечное мгновение расслабиться, поверить в свою женскую неотразимость и скользнуть победным взглядом в сторону, как она тут же наткнулась на направленный прямо на неё взгляд Чжунхона. Он больше не был злым, разочарованным или, как она втайне надеялась, ревнивым; в его потемневших глазах читалось нечто гораздо более унизительное и неприятное: чистая, неприкрытая жалость. Словно он смотрел не на уверенную в себе девушку, флиртующую с первым красавцем школы, а на наивного, слепого человека, который с радостной улыбкой добровольно прыгает в распахнутую пасть к голодному соплохвосту, искренне полагая, что это просто весёлый батут. Это снисходительное выражение лица взбесило Эймей больше, чем любые упрёки; она резко отвернулась, вздёрнула подбородок и нарочито громко, чтобы её голос точно долетел до соседнего стола, спросила у Чонопа что-то совершенно несуразное про влияние фаз лунного света на агрессивность герани, лишь бы доказать своему «бывшему» лучшему другу, что она прекрасно справляется с ситуацией и совершенно не нуждается в его душной опеке. Весь оставшийся урок, как и последующие часы, прошёл для неё словно в густом, вязком киселе, наполненном резким запахом влажного перегноя и тихим, дразнящим шёпотом Чонопа, который, кажется, всерьёз решил поиграть в учителя древних рун, хотя его туманные объяснения перевода больше походили на завуалированный, опасный флирт, чем на реальную подготовку к грядущим экзаменам. Эймей послушно кивала, смеялась в нужных местах и отчаянно пыталась не замечать, как её пальцы предательски подрагивают каждый раз, когда они случайно касались его прохладных рук в процессе работы с землёй, мысленно убеждая саму себя, что это именно то самое счастье, которого она жаждала все эти долгие годы учёбы. Она с маниакальным упорством строила в голове грандиозные планы на предстоящий вечер у Чёрного озера, в деталях представляя, как выигрышно будет смотреться её силуэт в золотистых лучах заходящего солнца, и какие остроумные фразы она будет произносить, чтобы окончательно и бесповоротно покорить Мун Чонопа, совершенно игнорируя тот факт, что в её личном, выдуманном раю уже начались серьёзные проблемы, и имя этим проблемам — её собственная, внезапно проснувшаяся совесть, которая почему-то упорно отказывалась признавать в этом слизеринце того самого единственного человека, ради внимания которого стоило разрушать многолетнюю, проверенную временем дружбу. После окончания травологии реальность окончательно утратила для Эймей свои чёткие границы. Время то мучительно растягивалось, как старая жевательная резинка, то неслось вскачь, не давая даже нормально перевести дух. На уроке заклинаний она, к полнейшему изумлению профессора Флитвика, трижды умудрилась выронить палочку из РУК, причём в последний, самый позорный раз древко, словно переняв истеричную нервозность своей хозяйки, самопроизвольно выпустило сноп горячих красных искр и едва не подожгло кончик пушистого пера сидящей прямо перед ней Оливии. Миниатюрный профессор лишь сокрушённо покачал головой, тихо пробормотав себе под нос что-то о весеннем авитаминозе и юношеской рассеянности, но Мей даже не смогла выдавить из себя подобающее раскаяние, потому что в её воспалённом мозгу, как заезженная, бракованная грампластинка, безостановочно прокручивался один и тот же будоражащий сценарий: тёмный берег озера, плеск воды и Мун Чоноп, медленно склоняющийся к ней с той самой полуулыбкой на губах. Она механически, невидящим взглядом выводила в пергаменте какие-то кривые каракули, которые в теории должны были стать подробным конспектом по манящим чарам, но на деле больше напоминали хаотичную кардиограмму человека, находящегося в состоянии тяжёлого психоза. Из-за этого непрекращающегося, выматывающего предвкушения вечернего свидания она катастрофически лажала на каждом шагу: на трансфигурации, вместо того чтобы изящно превратить белую крысу в резную табакерку, она получила нечто бесформенное, покрытое табачным бархатом, которое к тому же сохранило длинный лысый хвост, обиженно пищало на весь класс и в довершение всего попыталось больно укусить её за палец, вызвав очередную волну саркастичных, злых смешков со стороны слизеринских парт. Чжунхон, сидевший на этот раз через два ряда от неё, даже не соизволил повернуть голову в её сторону, чтобы оценить масштаб катастрофы, но Эймей каждой клеточкой тела чувствовала его неодобрение, которое вибрировало в спёртом воздухе класса, словно натянутая до предела струна, мешая ей окончательно провалиться в свои сладкие, розовые мечты о «великолепном мерзавце». Как только мучительные занятия подошли к концу, она, не дожидаясь вечно копающихся подруг и отчаянно игнорируя слабые, внутренние позывы хотя бы попытаться встретиться с Чжунхоном взглядом, чтобы убедиться, что он её не ненавидит, сорвалась с места и рванула в башню Пуффендуя, чувствуя, как внутри всё сжимается от сладкого и одновременно парализующего животного ужаса. Оказавшись в безопасности своей спальни, Эймей первым делом наложила на дубовую дверь крепкое заглушающее заклинание, хотя прекрасно понимала, что максимум через пять минут сюда бесцеремонно ворвутся её соседки, и принялась с остервенением опустошать свой огромный сундук, будто искала на его пыльном дне по меньшей мере философский камень. Гора забракованной одежды росла на её идеально заправленной кровати в пугающей геометрической прогрессии: здесь вперемешку валялись и строгие форменные юбки, и уютные, но бесформенные домашние свитера, и даже пара нарядных шёлковых платьев, которые мама заботливо прислала ей на рождественский бал, но всё это тряпьё казалось ей сейчас безнадёжно устаревшим, невыносимо скучным и совершенно, категорически не подходящим для вечернего свидания с кем-то вроде Мун Чонопа. — Ну почему, скажите на милость, у меня в гардеробе висят только такие вещи, в которых не стыдно пойти разве что за ядовитыми грибами в Запретный лес?! — в сердцах, едва не плача от отчаяния, выкрикнула она, с отвращением отшвыривая в сторону свой самый любимый, связанный крупной вязкой жёлтый кардиган. — Мне нужно что-то… что-то настолько сногсшибательное, от чего у него все эти дурацкие руны из головы напрочь вылетят, а у меня в арсенале только мешковатые мантии, насквозь пропахшие сушёным шалфеем и пылью! В этот самый момент дверь с громким стуком распахнулась, сметая наложенное второпях заклинание, и в комнату, громко смеясь и пихая друг друга локтями, ввалились её лучшие подруги — Дженни и Софи. Они как по команде замерли на пороге, округлив глаза и молча оценивая масштаб катастрофы, развернувшейся на скромной площади в десять квадратных метров, где растрёпанная Эймей сидела в самом центре гигантской кучи тряпок, выглядя как несчастная жертва магического взрыва в магазине готового платья мадам Малкин. — Ого, я смотрю, интеллектуальная подготовка к рунологической конференции с участием Слизерина идёт полным ходом, — Дженни вальяжно, по-хозяйски опустилась на свободный край кровати, бесцеремонно отпихнув носком туфли чьи-то перекрученные чулки. — Мей, дорогая, ты сейчас выглядишь так, будто собираешься не к озеру переводить мёртвые языки, а на свидание всей своей жизни. К чему весь этот стриптиз? Ты же просто идёшь показать ему, как правильно переводить футарк, или я чего-то не знаю? — Заткнись, ты прекрасно знаешь, зачем я туда иду и чего добиваюсь! — огрызнулась Эймей, прикладывая к груди тёмно-синее платье строгого кроя и тут же с отвращением швыряя его в общую кучу. — Он позвал меня! Сам! И если я приду туда в своём обычном виде, он решит, что я скучная, серая мышь. Мне нужно что-то особенное. Что-то, что без слов скажет: «Я не просто очередная наивная пуффендуйка, которая любит печь печенье и гладить единорогов». Софи, до этого момента молча и критично рассматривавшая выпотрошенное содержимое сундука, вдруг с победным возгласом выудила с самого дна узкую, облегающую чёрную юбку и полупрозрачную шёлковую блузку белого цвета, которую Эймей купила на зимних каникулах в Хогсмиде в приступе необъяснимого, помутнённого шопоголизма, но так ни разу и не осмелилась надеть. — Слушай сюда, Золушка, — Софи торжествующе взмахнула тонкой блузкой, как пиратским флагом. — Если ты действительно хочешь, чтобы Мун Чоноп раз и навсегда перестал смотреть на тебя как на забавную, вечно таскающуюся следом младшую сестрёнку Чжунхона, тебе нужно надеть что-то откровенно сексуальное. И я сейчас говорю не про вульгарное декольте до пупа, это всё-таки Слизерин, они ценят порочное изящество, а не дешевизну. Надень вот это, расстегни одну лишнюю пуговицу сверху, и, клянусь бородой Мерлина, этот змей будет лежать у твоих ног уже через пять минут после того, как солнце скроется за горизонтом. — Сексуальное? — Эймей недоверчиво, с явной опаской посмотрела на тончайшую ткань блузки, которая в свете ламп казалась ей слишком откровенной, бросающей вызов всему её воспитанию. — Софи, мы находимся в школе чародейства, а не в маггловском кабаре. А если нас по пути поймает Филч? Или, что ещё хуже, профессор Снейп решит совершить вечерний моцион у воды и увидит меня в таком непотребном виде? — Ой, ради Годрика, перестань ныть и строить из себя монашку! — Дженни решительно вскочила с кровати, вооружилась массажной щёткой и принялась расчёсывать спутанные волосы подруги с такой безжалостной силой, что у той из глаз посыпались искры. — Чоноп — плейбой, он привык к тому, что красивые девушки вокруг него вьются стаями, как одурманенные пикси. Тебе нужно выделиться из этой серой массы. Покажи ему, что у скромных пуффендуек под бесформенными жёлтыми мантиями скрывается не только доброе, отзывчивое сердце, но и шикарная, сводящая с ума фигура. Надень эту юбку, подчеркни талию ремнём, и только не смей снова собирать волосы в этот свой дурацкий, мышиный хвост! Распусти их, пусть они выглядят слегка растрёпанными, будто ты только что нехотя встала с чужой постели. Поверь мне, слизеринцев такой небрежный шик просто выкашивает наповал. Эймей обречённо слушала этот непрекращающийся поток модных советов, чувствуя, как глубоко внутри неё стремительно растёт липкая паника, тесно смешанная с каким-то диким, азартным любопытством. Весь этот искусственный процесс преображения казался ей предательством по отношению к самой себе, к своей истинной натуре, но стоило ей только на секунду представить восхищённый, жадный взгляд Чонопа, если она действительно осмелится прийти в таком виде, как все моральные сомнения мгновенно улетучивались. Она послушно мерила вещи одну за другой, нервно психуя из-за того, что юбка казалась слишком короткой, а шёлковая блузка слишком прозрачной, пока подруги заливисто хохотали и щедро подливали масла в огонь своими ехидными шуточками о том, что Чжунхон наверняка упадёт в обморок, если случайно увидит её в таком вызывающем, порочном образе. Упоминание имени Чжунхона больно укололо Эймей куда-то под рёбра, вызвав фантомный жар внизу живота, но она упрямо, до побеления сжала губы, окончательно решив для себя, что это вечернее свидание — её единственный шанс окончательно разорвать удушающую пуповину их странной, неправильной дружбы и стать кем-то абсолютно новым, кем-то, кто достоин внимания самого красивого и популярного парня школы. — Давай, Мей, не дрейфь, ты справишься! — подбадривала Софи, ловко накладывая ей на губы сияющий блеск с лёгким ароматом дикой вишни. — Ты сейчас выглядишь как настоящая, опасная сирена, вышедшая на охоту. Ещё немного твоего шарма, и Чоноп забудет не только руны, но и как его собственное имя пишется. Помни главное правило: сексуальность — это твоё самое сильное оружие. Используй его, и он весь твой. Эймей, затаив дыхание, посмотрела на своё отражение в высоком зеркале и едва узнала стоящую там девушку: распущенные, блестящие волосы тяжёлыми, тёмными волнами падали на обнажённые ключицы, узкая чёрная юбка идеально и бескомпромиссно подчёркивала изгиб бёдер, а в глазах, слегка подведенных чёрным карандашом, горел такой отчаянный блеск, что ей самой на мгновение стало жутко от собственной решимости. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, и мрачно подумала о том, что если этот вечер не станет таким грандиозным триумфом, каким она себе его надумала, то она просто соберёт вещи и переедет жить в Запретный лес, чтобы спрятаться от позора. Выходя из спальни под громкий, одобрительный свист и аплодисменты подруг, она чувствовала себя так, будто идёт на смертельную дуэль, где на кону стоит не её жизнь, а её собственное, выстраданное право быть любимой тем, о ком она молча мечтала так долго. Путь от тёплой, пахнущей выпечкой и уютом башни Пуффендуя до продуваемых всеми шотландскими ветрами берегов Чёрного озера показался Эймей самой длинной и унизительной дорогой на эшафот во всей её жизни. Весенний вечер в Хогвартсе, который из окна спальни казался таким романтичным и акварельно-золотистым, на деле оказался безжалостно промозглым, и тончайшая белая шёлковая блузка, расстёгнутая на одну пуговицу больше положенного, совершенно не спасала от колючих, пробирающихся под самую кожу порывов ледяного ветра. Девушка судорожно обхватила себя руками, стараясь унять предательскую дрожь, сотрясающую её тело, и мысленно проклинала Софи с её гениальными модными советами, собственную легкомысленность и тот факт, что вместо тёплой, спасительной мантии она выбрала образ роковой соблазнительницы, который сейчас грозил обернуться для неё банальным воспалением лёгких. Её распущенные, тщательно уложенные волосы, которые должны были ниспадать на плечи небрежными, сексуальными волнами, теперь нещадно трепал ветер, то и дело забрасывая липкие от вишнёвого блеска пряди ей прямо в рот и глаза, лишая остатков обдуманной грации. Спускаясь по пологому склону к тёмной, затянутой предвечерней дымкой кромке воды, она издалека заметила Мун Чонопа, и её сердце, вопреки здравому смыслу и холоду, совершило кульбит. Он уже был там, расположившись под раскидистыми ветвями древнего бука, и выглядел настолько безупречно, органично и пугающе привлекательно в этой мрачной эстетике засыпающего замка, словно сошёл с обложки журнала для элитных волшебников. На нём была наброшена тёплая, дорогая мантия из тёмно-зелёной шерсти, подчёркивающая широкие плечи, а несколько свитков с рунами, ради которых якобы и затевалась эта встреча, были небрежно отброшены в сторону на траву, явно свидетельствуя о том, что учёба интересовала слизеринца в самую последнюю очередь. Чоноп сидел, лениво вытянув длинные ноги и опираясь спиной о ствол дерева, и наблюдал за её приближением с той самой фирменной полуулыбкой, от которой у Эймей всегда подкашивались колени. Собрав в кулак всю свою жалкую, стремительно тающую решимость, Эймей попыталась придать своему лицу выражение загадочной, уверенной в себе сирены, грациозно выходящей из пены морской. Она выпрямила спину, чтобы подчеркнуть вырез блузки, чуть откинула голову назад и сделала уверенный, широкий шаг навстречу своей мечте, совершенно забыв учесть тот коварный факт, что берег озера после недавних дождей превратился в скользкое, глинистое месиво. В следующую секунду её аккуратная, начищенная до блеска туфелька с чавкающим звуком провалилась в вязкую грязь, нога поехала в сторону, и Эймей, нелепо взмахнув руками, как подбитая ворона, с отчаянным писком полетела вперёд. Каким-то немыслимым, чудом сохранившимся инстинктом самосохранения ей удалось удержать равновесие и не рухнуть лицом прямо в лужу, но грация была безвозвратно уничтожена: она неловко взмахнула руками, перепачкала ладонь в сырой земле, а вырвавшаяся из-за уха прядь волос намертво прилипла к её губам, размазывая тот самый вишнёвый блеск по щеке. Ситуация была настолько абсурдной, жалкой и комичной, что Эймей захотелось немедленно применить на себе Непростительное заклятие, лишь бы исчезнуть с лица земли. Она замерла, тяжело дыша, с пылающими от невыносимого стыда щеками, ожидая услышать едкий смешок или презрительное фырканье, но Чоноп лишь мягко рассмеялся — звуком низким, бархатистым, в котором не было откровенной насмешки, но сквозило снисходительное умиление опытного хищника, наблюдающего за неуклюжим кроликом. — Осторожнее, барсучок, — мурлыкнул он, даже не подумав подняться, чтобы помочь ей, лишь лениво похлопал ладонью по сухому месту на своём расстеленном шерстяном пледе рядом с собой. — Иди сюда, пока ты окончательно не замёрзла в этом… потрясающем, но совершенно непрактичном наряде. Сгорая от унижения и дрожа от пронизывающего холода так сильно, что стучали зубы, Эймей на негнущихся ногах подошла к дереву и неловко опустилась на предложенное место, стараясь одёрнуть узкую чёрную юбку, которая предательски поползла вверх, обнажая бёдра. Чоноп с невозмутимым видом придвинулся ближе, его проницательный, тёмный взгляд медленно, с откровенным мужским интересом скользнул по её открытым ключицам, задержавшись на расстёгнутой пуговице полупрозрачной блузки, под которой судорожно вздымалась грудь, а затем поднялся к её лицу, отмечая и размазанный блеск, и лихорадочный румянец. И в этом его взгляде, таком оценивающем и прямом, Эймей вдруг с кристальной ясностью почувствовала себя не роковой соблазнительницей, а маленькой, отчаянно пытающейся казаться взрослой девочкой, натянувшей мамины туфли. Это было жалко. Это было безумно грустно, потому что все её тщательно выстроенные фантазии о романтическом, возвышенном свидании разбивались о кошмарную реальность. — Ты очень красивая сегодня, Мей, — тихо произнёс он, и в его голосе зазвучали те самые хрипловатые нотки, которые заставляли девчонок со всего Хогвартса терять голову. Он плавно, не спрашивая разрешения, поднял руку и большим пальцем аккуратно стёр размазанный вишнёвый блеск с её щеки, а затем заправил мокрую прядь волос ей за ухо, обжигая ледяную кожу случайным прикосновением горячих пальцев. — Хотя я должен признать, что твоё усердие ради древних рун меня немного… обескураживает. — Я… я просто решила, что нужно соответствовать обстановке, — пролепетала Эймей, чувствуя, как её голос предательски дрожит. Она потянулась к отброшенному свитку пергамента, пытаясь спасти остатки своей гордости и перевести всё в рабочее русло. — Так что там с переводом седьмой главы? Я думала, мы начнём с разбора комбинации Тейваз и Альгиз… Чоноп мягко, но непреклонно перехватил её запястье, не давая дотянуться до пергамента. Его пальцы скользнули ниже, переплетаясь с её пальцами, и он с лёгким нажимом заставил её опустить руку обратно на свои колени. — Оставь руны в покое, Мей. Мы оба прекрасно знаем, что ты пришла сюда не ради того, чтобы слушать мои лекции по грамматике, — его губы изогнулись в опасной, искушающей усмешке, когда он сократил расстояние между ними настолько, что она почувствовала запах его парфюма — терпкий микс сандала, чёрного перца и чего-то неуловимо горького. — Тебе холодно и ты дрожишь. Позволь мне это исправить. Не дожидаясь её ответа, он накинул край своей широкой, тёплой мантии ей на плечи, придвигаясь вплотную, так что их бёдра соприкоснулись. Тепло его тела мгновенно просочилось сквозь тонкий шёлк её блузки, и Эймей невольно выдохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее мышцы, начинает медленно отпускать. Но расслабиться ей не удалось, потому что свободная рука Чонопа, до этого момента покоившаяся на его собственном колене, плавно, с уверенностью человека, который привык брать то, что ему хочется, скользнула на её обнажённую ногу. Эймей вся подобралась, словно натянутая струна. Его большая, горячая ладонь легла прямо на её коленную чашечку, длинные пальцы уверенно обхватили ногу, контрастируя своей обжигающей температурой с её озябшей кожей. Чоноп ничего не говорил, продолжая смотреть ей прямо в глаза своим гипнотическим, тёмным взглядом, пока его большой палец начал медленно, провокационно поглаживать чувствительную кожу над коленом, вырисовывая невидимые, сводящие с ума круги. Это прикосновение не было грубым, оно было невероятно нежным, дразнящим, но в нём сквозила такая откровенная, властная уверенность, что у девушки моментально перехватило дыхание. Её сердце пустилось в бешеный галоп, ударяясь о рёбра с такой силой, что, казалось, это было слышно на другом берегу озера. Вот оно! То самое мгновение, о котором она мечтала, глядя на него тайком в Большом Зале, то самое внимание первого красавца школы, ради которого она нацепила эту дурацкую юбку и пришла сюда мёрзнуть. Она должна была быть на седьмом небе от счастья, должна была таять под его руками, но… почему-то внутри было пусто. Там, где должен был взорваться фейерверк эйфории, зияла странная, ноющая дыра. Его прикосновения были идеальными и безупречными, которые, конечно, чисто физически возбуждали её, но никак не цепляли душу. В голове, словно непрошеная, жестокая галлюцинация, вдруг всплыл образ совершенно других рук — чуть более грубых, с мозолями от метлы, которые вчера так собственнически, так жадно и отчаянно сжимали её бёдра, прижимая к твёрдой поверхности стола. Она попыталась прогнать эту навязчивую мысль, нервно сглотнула и заставила себя посмотреть на Чонопа, который, восприняв её молчание как покорное согласие, начал медленно, не разрывая зрительного контакта, продвигать свою руку выше по её бедру. Шершавая ткань его мантии, прикосновение горячих пальцев, скользящих по открытой коже всё ближе к краю чёрной юбки, — всё это было слишком интимно, слишком откровенно для первого свидания, но слизеринец явно не собирался играть в скромного джентльмена. — Ты такая напряжённая, Мей, — прошептал он, склоняясь к её уху. Его горячее дыхание обожгло мочку, вызвав рой мурашек, пробежавших по позвоночнику. — Расслабься. Ты же сама этого хотела, разве нет? — Я… да, — выдохнула она, но голос прозвучал неубедительно и жалко. Чоноп усмехнулся, его рука на её бедре сжалась чуть сильнее, собственнически сминая податливую плоть, а вторая рука плавно скользнула по её талии, притягивая девушку вплотную к своей груди. Эймей инстинктивно упёрлась ладонями в его плечи, чувствуя под плотной тканью литой рельеф мышц. Он был идеален, красив до одури, и когда Чоноп, чуть наклонив голову, наконец-то прижался своими губами к её губам, она послушно прикрыла глаза, изо всех сил стараясь заставить себя почувствовать ту самую магию, о которой пишут в романах. Его поцелуй был властным, опытным и невероятно мягким. Он не набрасывался на неё, он смаковал её губы, медленно сминая нижнюю, а затем, почувствовав, что она не сопротивляется, уверенно провёл языком по их контуру, прося разрешения углубить контакт. Эймей приоткрыла рот, и их языки встретились в тягучем, горячем танце. Чоноп лениво целовал её, его рука, покоившаяся на бедре, медленно скользнула под подол её юбки, оглаживая чувствительную кожу на внутренней стороне бедра, отчего девушка непроизвольно вздрогнула и тихонько простонала ему в губы. Это было приятно. Физически это было очень приятно, и её неопытное тело отзывалось на ласки профессионального обольстителя: внизу живота начало стягиваться знакомое, горячее напряжение, дыхание сбилось, а пальцы рефлекторно вцепились в лацканы его мантии. Чоноп, восприняв её стон как призыв к действию, перехватил инициативу: он мягко, но настойчиво толкнул её спиной на расстеленный плед, нависая сверху и прижимая её своим тяжёлым, горячим телом к земле. Эймей оказалась в ловушке из его рук и губ; поцелуй стал более глубоким, мокрым и требовательным, его язык по-хозяйски исследовал её рот, пока рука, скользнувшая под блузку, уверенно расстегнула крючок бюстгальтера и легла на её обнажённую грудь. Она ахнула сквозь поцелуй, когда его большой палец начал ритмично, умело поглаживать затвердевший сосок. Мун Чоноп знал, что делает, каждое его движение было настолько опытное и направлено на то, чтобы лишить её воли и заставить подчиниться этому дурманящему моменту. Он оторвался от её губ, оставляя влажную дорожку поцелуев на подбородке, и спустился ниже, прижимаясь горячими губами к чувствительной ямке на шее, попутно вдыхая её запах. — Ты сводишь меня с ума, Мей, — хрипло, наигранно-страстно прошептал он, кусая её за мочку уха, пока его пальцы продолжали свои бесстыдные ласки под блузкой. — Такая скромная днём, и такая горячая сейчас… Но именно в этот момент, когда его слова должны были окончательно сорвать ей крышу, Эймей с отрезвляющей ясностью осознала всю катастрофическую фальшь происходящего. В его шёпоте не было той сбивающей с ног искренности, той жадной потребности, которая вчера буквально снесла её в гостиной Пуффендуя. Чоноп играл роль, красивую, идеальную роль соблазнителя, а она была лишь очередной галочкой в его длинном списке побед, наивной дурочкой, которая надела откровенную блузку, чтобы заслужить его внимание. Перед закрытыми глазами Эймей, словно издеваясь над ней, возникло лицо Чжунхона. Его потемневший от неконтролируемого желания взгляд, его сбивчивое, прерывистое дыхание, когда он прижимал её к столу, тот отчаянный, полный животного голода стон, который вырвался из его груди, когда она ответила на его поцелуй. Чжунхон не играл. Он терял контроль, он был настоящим, живым, пугающим в своей искренности. И внезапно руки Чонопа на её теле показались ей невыносимо чужими. Тошнотворная волна горького, удушающего разочарования и жалости к самой себе накрыла её с головой. Она лежала на холодном берегу Чёрного озера, под самым красивым парнем Хогвартса, которого добивалась несколько лет, и единственное, чего ей сейчас отчаянно хотелось, — это оказаться как можно дальше отсюда. Оказаться рядом с тем, кто сегодня смотрел на неё с той самой уничтожающей, проницательной жалостью сегодня утром, и с такой страстью и диким желанием ещё вчера вечером. Эймей судорожно всхлипнула, и этот звук, больше похожий на всхлип раненого зверька, заставил Чонопа замереть. Он приподнялся на локтях, его рука замерла под её блузкой, а на красивом лице отразилось лёгкое, искреннее недоумение. — Что такое? — мягко спросил он, вглядываясь в её блестящие от подступивших слёз глаза. — Я делаю что-то не так? — Нет, ты… ты всё делаешь так, — голос Эймей дрожал, она неловко, сгорая от стыда за всю эту нелепую ситуацию, отстранила его руку от своей груди и торопливо начала застёгивать пуговицы на блузке, стараясь не смотреть ему в глаза. — Прости меня, Чоноп. Это… это моя ошибка. Я не могу. Я просто… мне нужно уйти. Слизеринец не стал её удерживать. Он медленно сел, смерив её долгим, задумчивым взглядом, в котором не было ни злости, ни обиды — лишь спокойное, равнодушное понимание человека, который привык, что мир вертится вокруг него, и эта маленькая заминка ничего не значит в масштабах его вселенной. Эймей вскочила на ноги, судорожно поправляя сползшую юбку, и, даже не попрощавшись, бросилась бежать прочь от озера, проклиная свои туфли, мокрую траву и то огромное, глупое, но уже безошибочно сделавшее свой выбор сердце, которое прямо сейчас рвалось обратно, в тёплую, освещённую камином гостиную к Чхве Чжунхону. Обратный путь от продуваемых всеми ледяными шотландскими ветрами берегов Чёрного озера до спасительных, тёплых каменных стен замка Эймей преодолела в каком-то абсолютно невменяемом, лихорадочном бреду, совершенно не разбирая дороги и не обращая ни малейшего внимания на то, как мокрая, скользкая глина чавкает под её испорченными туфлями, а острые ветки прибрежных кустарников безжалостно цепляют и рвут тончайший шёлк её парадной блузки. Весь этот тщательно выстроенный, выстраданный образ роковой соблазнительницы, ради которого она пожертвовала собственным комфортом и гордостью, теперь казался ей самой нелепой, жалкой и унизительной ошибкой в её жизни, потому что идеальная картинка рассыпалась в прах, столкнувшись с фальшивой идеальностью Мун Чонопа. Девушка бежала вверх по крутому склону, задыхаясь от холодного воздуха, обжигающего лёгкие, и судорожно стирала тыльной стороной дрожащей ладони остатки того самого вишнёвого блеска, который теперь ощущался на губах как клеймо её собственной непроходимой глупости. В её голове, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу, билась лишь одна-единственная, кристально ясная мысль, затмевающая собой все амбиции, страхи и девичьи фантазии: ей жизненно, критически необходимо было прямо сейчас найти Чхве Чжунхона, чтобы смыть с себя этот липкий флёр чужого, безразличного прикосновения и спрятаться в той самой искренности, от которой она так отчаянно пыталась убежать. Ворвавшись в круглую, залитую мягким медовым светом и пахнущую свежей выпечкой гостиную Пуффендуя, Эймей едва не снесла с петель тяжёлую круглую дверь-бочку, заставив нескольких отдыхающих у камина первокурсников испуганно подскочить на своих уютных пуфах. Она диким, затравленным взглядом окинула просторное помещение, перебегая от одного жёлтого дивана к другому, но среди десятков знакомых лиц не было того единственного, чьи тёмные, насмешливые, но всегда понимающие глаза ей сейчас были нужны как кислород. Возле дальней книжной полки, меланхолично подкидывая в воздух крупное зелёное яблоко и со спокойствием наблюдая за её истеричным появлением, стоял Чонхо. Эймей, не тратя времени на приветствия, сорвалась с места и буквально влетела в парня, мёртвой хваткой вцепившись в лацканы его форменной мантии с такой силой, что яблоко едва не выпало из его рук. — Где он?! — выдохнула она, тяжело и прерывисто дыша, пока её растрёпанные, влажные от тумана волосы диким ореолом разметались по плечам. — Чонхо, умоляю, скажи, что он у себя в спальне! Мне срочно, прямо сейчас нужно его увидеть! Чонхо, ничуть не впечатлившись её сумасшедшим видом, лишь скептически приподнял бровь, медленно окинув взглядом её перепачканную грязью юбку, разорванный рукав некогда элегантной блузки и размазанный по всему подбородку макияж, который делал её похожей на выжившую жертву нападения дементоров. — Если под «ним» ты подразумеваешь Чжунхона, то спешу тебя разочаровать, Мей, — невозмутимо, с лёгкой долей пуффендуйской прямолинейности отозвался парень, аккуратно, но твёрдо отцепляя её дрожащие пальцы от своей одежды. — Его там нет. Он заявился сюда минут двадцать назад с таким лицом, будто собирается собственноручно устроить вторую магическую войну, швырнул свою сумку с учебниками в кресло и тут же свалил обратно, потому что, цитирую: «в этой жёлтой богадельне слишком невыносимо воняет чужим счастьем». Не знаю, что за дементор укусил вас обоих сегодня, но в спальне его точно искать бесполезно. Не дожидаясь, пока Чонхо закончит свою тираду, Эймей с глухим, задушенным стоном отчаяния развернулась на каблуках и бросилась вон из гостиной, снова вылетая в холодные, каменные коридоры замка, которые теперь казались ей бесконечным, издевательским лабиринтом. Паника, густая и липкая, начала медленно заползать в её сознание, нашёптывая самые страшные сценарии о том, что она опоздала, что тот взгляд, полный снисходительной жалости в теплицах, был его финальной точкой, после которой он просто вычеркнул её из своей жизни. Она неслась по движущимся лестницам, совершенно не заботясь о том, что перепрыгивает через две ступеньки, рискуя свернуть себе шею, и ворвалась в библиотеку с таким грохотом, что мадам Пинс, дежурившая у стеллажей с запретной секцией, угрожающе зашипела на неё, взмахнув перьевой метёлкой. Эймей пронеслась мимо читальных столов, заглядывая за каждый высокий стеллаж, игнорируя возмущённое шиканье когтевранцев, но среди ровных рядов склонённых над фолиантами голов Чжунхона не оказалось. Она выбежала в коридор на третьем этаже, тяжело привалившись спиной к холодной стене и пытаясь унять колотящееся в горле сердце. Куда он мог пойти? В Астрономическую башню? В совятню? Отчаяние подкатывало к горлу горячим комом, слёзы бессилия застилали глаза, превращая свет факелов в размытые, слепящие пятна, но она заставила себя оттолкнуться от стены и продолжить свои хаотичные поиски, инстинктивно свернув в сторону парадной лестницы, ведущей к Большому залу. Там, под заколдованным потолком, обычно собирались те, кто не хотел сидеть в тишине факультетских гостиных, и это была её последняя, самая хрупкая надежда перед тем, как окончательно признать своё полное, сокрушительное поражение. Массивные дубовые двери Большого зала поддались с тяжёлым, гулким скрипом, когда Эймей, навалившись на них всем своим весом, ввалилась внутрь, мгновенно оглушённая привычным, но сейчас кажущимся невыносимо громким гулом голосов, звоном кубков и смехом десятков студентов, собравшихся за длинными столами. Заколдованный потолок над их головами отражал бушующую за окнами весеннюю грозу: тяжёлые, фиолетовые тучи клубились во мраке, периодически прорезаемые яркими вспышками беззвучных молний, что идеально резонировало с тем хаосом, который прямо сейчас разрывал её собственную душу на куски. Девушка замерла на пороге, судорожно втягивая в себя пахнущий тыквенным соком и жареным мясом воздух, и её отчаянный взгляд начал лихорадочно сканировать пространство, перескакивая с одного лица на другое, пока, наконец, не зацепился за знакомый силуэт в самом конце смешанного стола. Он был там. Чжунхон сидел, слегка ссутулив свои широкие плечи, и бездумно крутил в длинных пальцах наполовину пустой золотой кубок, уставившись в одну точку перед собой с таким выражением вселенской усталости, что у Эймей болезненно сжалось сердце. По левую руку от него, как всегда игнорируя любые правила школьной формы и щеголяя в каком-то немыслимом, переливающемся серебром шейном платке, сидел когтевранец Кевин Мун, который с присущей ему театральной жестикуляцией активно доказывал что-то сидевшему напротив Чхве Чанхи. Чанхи, в свою очередь, с выражением брезгливого превосходства на аристократичном лице тщательно протирал край своей тарелки белоснежной салфеткой, периодически вставляя в монолог Кевина ядовитые, саркастичные ремарки, которые заставляли когтевранца возмущённо взмахивать руками. Чжунхон находился прямо в эпицентре этого локального спора, но, казалось, совершенно не слышал ни единого слова своих эксцентричных приятелей, погружённый в собственные мысли. Не заботясь больше ни о каких правилах приличия, ни о том, как она выглядит со стороны со своим размазанным макияжем, перепачканными ногами и растерзанной блузкой, Эймей сделала глубокий, судорожный вдох, наполняя лёгкие воздухом до самых краёв, и крикнула так громко, как только могла, перекрывая гул всего Большого зала: — ЧХВЕ ЧЖУНХОН! Этот отчаянный, сорвавшийся на хрип девичий крик, прозвучавший в сводчатом помещении подобно громовому раскату, возымел эффект разорвавшейся бомбовой хлопушки. Разговоры за ближайшими столами мгновенно стихли, десятки голов с любопытством повернулись в сторону входных дверей, а Кевин Мун даже поперхнулся слюной на полуслове, округлив глаза. Чжунхон резко дёрнулся, его рука едва не выронила кубок, и он обернулся, с неподдельным шоком уставившись на стоящую в дверях фигуру. Когда его потемневшие, полные тяжёлой меланхолии глаза встретились с её безумным, пылающим решимостью взглядом, время для Эймей окончательно остановилось. Она не стала ждать, пока он осознает происходящее или попытается что-то сказать; она просто сорвалась с места и побежала к нему через весь зал, лавируя между длинными скамьями и совершенно не обращая внимания на шепотки и удивлённые вздохи провожающих её взглядами студентов. Чжунхон успел лишь наполовину подняться со своего места, его брови сошлись на переносице в недоумении при виде её катастрофического внешнего вида, но Эймей не дала ему ни единого шанса задать хотя бы один вопрос. Налетев на него на полной скорости, она с такой силой вцепилась побелевшими пальцами в лацканы его мантии, что парень пошатнулся, инстинктивно обхватывая её за талию, чтобы они оба не рухнули на каменный пол. Не задумываясь ни на секунду, не анализируя последствия и напрочь забыв о том, что на них сейчас смотрит половина Хогвартса, она резко притянула его лицо к своему и жадно, отчаянно впилась в его губы поцелуем, в который вложила всё своё накопившееся за этот адский день разочарование, весь свой страх потери и ту самую, внезапно осознанную, обжигающую потребность именно в нём. Это не был тот аккуратный и искусственный поцелуй, которым её пытался соблазнить Чоноп у холодного озера; это было абсолютное стихийное бедствие. Поцелуй вышел влажным, неловким, полным столкнувшихся зубов и сбивчивого, горячего дыхания, но в нём было столько настоящей, пульсирующей жизни, что Эймей почувствовала, как по её позвоночнику пробегает тысяча электрических разрядов. Чжунхон, замерев на какую-то микроскопическую, оглушающую долю секунды, вдруг издал низкий, утробный рык, его большие, горячие ладони собственнически, с пугающей силой сжались на её бёдрах, приподнимая девушку над полом и прижимая вплотную к своему твёрдому телу, отвечая на её натиск с такой сокрушительной, голодной жадностью, словно он ждал этого момента всю свою сознательную жизнь. Большой зал взорвался. Где-то позади раздался оглушительный, восторженный свист гриффиндорцев, студенты начали стучать кубками по деревянным столам, создавая ритмичный, подбадривающий гул, а Кевин Мун, вскочив на скамью, разразился театральными аплодисментами, пока Чанхи с деланным отвращением закатывал глаза, хотя уголки его губ предательски дрогнули в улыбке. Но Эймей не слышала ничего из этого; её вселенная сузилась до вкуса его губ, до запаха пергамента и мяты, исходящего от его мантии, и до того сумасшедшего, опьяняющего жара, который разливался по её венам от каждого движения его языка. Когда нехватка воздуха стала критической, Мей нехотя, тяжело дыша, оторвалась от его губ, но не отстранилась ни на миллиметр, оставив свои руки на его плечах и упершись лбом в его подбородок. Чжунхон смотрел на неё сверху вниз потемневшими, пылающими глазами, его грудь прерывисто вздымалась, а на губах застыл немой, шокированный вопрос, смешанный с таким явным, неконтролируемым облегчением, что у девушки окончательно отлегло от сердца. Она посмотрела прямо в его расширенные зрачки, слизнула с собственных губ остатки того самого дурацкого вишнёвого блеска, смешанного теперь с его вкусом, и, победно вздёрнув подбородок, произнесла: — Знаешь, Чхве Чжунхон, я тут провела исследование и пришла к абсолютно ненаучному, но неоспоримому выводу, — её голос всё ещё дрожал от адреналина, но в нём уже звенели те самые, привычные, дерзкие нотки, которые он так хорошо знал. — Твои вчерашние уроки поцелуев — это полнейший, некомпетентный кошмар. Потому что после них целоваться с так называемыми плейбоями оказалось просто невыносимо скучно, пресно и абсолютно отвратительно. Так что тебе, как моему официальному учителю, придётся взять на себя полную ответственность за этот провал и немедленно продолжить моё обучение, потому что с другими это совершенно не работает! На несколько секунд на лице Чжунхона отразилась целая гамма эмоций: от полнейшего, парализующего недоумения до медленно зарождающегося осознания того, что именно она только что сказала. А затем, запрокинув голову, он разразился таким искренним, глубоким и бархатистым смехом, который эхом прокатился по притихшему залу, смывая последние остатки того невыносимого напряжения, что разделяло их весь этот бесконечный день. Отсмеявшись, он посмотрел на её перепачканное, растрёпанное, но невероятно счастливое лицо с такой всепоглощающей нежностью, что у Мей перехватило дыхание. — Боюсь, мисс, ваш случай настолько запущен, что нам потребуются ежедневные, интенсивные дополнительные занятия, — хрипло, с лукавой, многообещающей усмешкой прошептал он, стирая большим пальцем грязь с её щеки. — И я, как самый ответственный студент этого факультета, просто не имею морального права отказать вам в помощи. Не дав ей возможности ответить очередной дерзостью, Чжунхон одной рукой зарылся в её спутанные волосы на затылке, а второй крепче прижал её талию к себе, властно и уверенно накрывая её губы новым поцелуем под очередную волну восторженного улюлюканья Большого зала, окончательно ставя жирную, не подлежащую никаким сомнениям точку в её дурацких фантазиях и открывая совершенно новую, пугающе-прекрасную главу в их жизни.