Одной крови.

Следующая часть будет большой, обещаю❤️ Но почему оно так цепляло? Почему именно в присутствии этого неугомонного шотландца ледяной щит вокруг его сознания давал трещины? Он снова почувствовал тепло на коже живота — призрачное воспоминание об утреннем пятне на простыне. Стыд, острый и жгучий, смешался со смутным, невысказанным желанием. С подавленным стоном он повалился на спину, уставившись в темноту потолка. Сорок пять. Всего семь лет. Семь лет до запланированного финала, до выхода из игры, который он мысленно наметил себе как конечную точку отсчета. Но теперь этот срок казался невероятно далеким и одновременно пугающе близким. Выдержит ли он еще семь таких лет? Однообразных, серых, разрываемых между кошмарами прошлого и навязчивым присутствием того, кто невольно будил в нем что-то давно похороненное? Его взгляд упал на груду одежды на полу, где в полумраке тускло поблескивал металлический ободок амулета. Приказ капитана. Защита. Тюрьма. Он зажмурился. Сегодня он не наденет его. Всего одну ночь. Одна ночь без этого давящего на грудь камня. Одна ночь, чтобы попытаться уснуть — не забыться в кошмаре, а просто уснуть. Он натянул на себя простую темную футболку и залез под одеяло. Холод простыни постепенно сменялся теплом тела. В тишине комнаты его слух, отточенный годами, улавливал каждый шорох: скрип коммуникаций где-то в стене, отдаленные шаги патруля в коридоре. И где-то за этой дверью, в другом таком же казенном помещении, спал Джонни. Спал, наверное, крепко и безмятежно, без этих чертовых мыслей. Саймон перевернулся на бок, лицом к стене. Он сконцентрировался на дыхании: вдох на четыре счета, задержка, выдох. Методика, которую он ненавидел, но которая иногда работала. Постепенно мышцы спины и плеч начали расслабляться, тяжелели веки. Последним, что пронеслось в сознании перед тем, как его накрыла волна забытья, был не образ демона, а ясные, насмешливые голубые глаза сержанта, смотрящие на него через стол в столовой. И в этот раз мысль о них не вызвала паники, лишь глухую, ноющую тяжесть в груди, с которой он, наконец, позволил себе уснуть. Сон пришел не сразу и был тревожным, но без привычных ужасов. Это была просто тьма, тихая и безвидная, и в ней он, на несколько часов, перестал быть кем-либо. Внезапно проснувшись, он провёл рукой по лицу, снова ощущая щетину. Утро наступит неизбежно. С новобранцами, отчётами, Прайсом. С Джонни. С необходимостью снова надеть маску — и не только тканевую. Он повернулся от окна, его взгляд упал на амулет в темноте, лежащий на полу. Красный камень словно блеснул в полумраке. Он не стал его надевать. Вместо этого лейтенант Саймон «Гоуст» Райли, вновь уставившись в потолок, и приготовился ждать рассвета, зная, что сон возможно больше не придёт. Он слушал тиканье часов и собственное дыхание, пытаясь отличить в его ритме нечто человеческое от чего-то другого, что медленно, но верно просыпалось где-то глубоко внутри, под грузом десятилетий отчаяния и одной невыносимо яркой улыбки. Глаза сомкнулись, тихий вздох. Что-то внутри внезапно стало странно пусто. Открыв веки он понял, что все не спит. Потолок. Тот же бетонный потолок с едва заметной трещиной, уходящей от люминесцентной лампы к вентиляционной решётке. Он хотел моргнуть. Не смог. Хотел повернуть голову. Шея не отозвалась. Хотел вдохнуть глубже. Грудная клетка стала словно залитой бетоном. Блять. Паника пришла не сразу. Сначала — понимание. Этот паралич преследовал его годами, спутник всех кошмаров, финальная точка перед пробуждением в холодном поту. Обычно он длился секунды, после которых Саймон вырывал себя из сна рывком, хватая ртом воздух. Но сейчас секунды тянулись. Пять. Десять. Минута. И тогда он увидел его. В углу комнаты, там, где лунный свет не добивал до пола. Пара секунд — тьма сгустилась. Не просто отсутствие света. Она двигалась. Саймон смотрел, как тень отделяется от угла, стекая по стене без единого звука. Его сердце пропустило удар, затем забилось часто, бешено, птицей о прутья клетки, но тело оставалось парализованным, безвольным куском мяса на армейской койке. Он не мог даже зажмуриться. Существо приближалось. Оно не шло — текло, переливалось через пол, оставляя за собой дымный след, тут же исчезающий в сумраке. И когда оно оказалось в полосе света, падающего от окна, Саймон увидел всё. Чёрное, матовое, как обсидиан, тело. Когтистая лапа, скребущая по стене с тихим, почти ласковым шипением. И морда — белая костяная маска, расколотая вдоль, с пустыми провалами глазниц. Из-под трещины сочилась чёрная жижа, капала на пол, но не оставляла следов. Демон замер у края кровати, наклонив голову. Точно так же, как Саймон сам наклонял голову, разглядывая кадетов перед разносом. Точно так же, как он смотрел на того демонёнка в клетке. — Ну здравствуй. — Голос пришёл не извне. Он родился прямо в черепе, заставив зубы сжаться в бессильном спазме. — Здравствуй, брат. Или как там говорил твой милый Джо-онни? Последнее слово нечто произнесло протягивая. Тон был почти насмехающимся. Саймон хотел закричать. Но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип, которого даже сам он не услышал. Существо поднесло лапу к его лицу. Остриё когтя, чёрного, отполированного до зеркального блеска, легло на скулу, туда, где под балаклавой всегда угадывалась линия челюсти. Холод проник в кость, расползаясь по черепу медленной отравой. — Десять лет ты носишь мою шкуру, — голос не был злым. В нём звучало что-то болезненно-знакомое. Усталость. Тоска. — А я ношу твою. Мы сплелись, Саймон. Ты не замечал? Коготь скользнул ниже, к шее, туда, где обычно висел амулет. Сейчас там была только голая кожа, липкая от пота. — Снял. — Демон словно улыбнулся — пасть не двигалась, но Саймон почувствовал эту улыбку, разъедающую сознание, как кислота. — Скучал по мне? Саймон смотрел в пустые глазницы. Там не было зрачков, ни глазниц, только бездонная чернота, в которой, если вглядеться, начинали брезжить искры — далёкие, как звёзды на чужом, мёртвом небе. И вдруг он понял. Он не чувствовал страха. Ужас был. Телесный, животный ужас загнанного в угол зверя. Но страха — того, что заставляет молиться незнакомым богам, — не было. Потому что в этой пустоте, в этих расколотых костяных пластинах он узнавал себя. Десять лет он смотрел в зеркало и видел эту маску. Десять лет он сам был этой трещиной. — Ты знаешь, чем мы отличаемся от людей? — прошептал голос прямо в висок. Когти легли на горло. Не сдавливая. Просто лежали, считая пульс, бьющийся в яремной вене. — Люди умирают. Саймон моргнул. Один раз. Медленно. Демона не было. Комната была пуста. Только лунный свет, полосы от окна на полу, скомканное одеяло и бешеный стук сердца, отдающий в висках. Он сел рывком, впиваясь в края кровати. Рука метнулась к горлу. Кожа была чистой. Ни ран, ни следов, ни холода. Только пульс, бегущий под пальцами обезумевшим волком. Саймон уставился на свою ладонь. Она дрожала. Мелко, почти незаметно, но дрожала. В углу, там, где ещё минуту назад клубилась тьма, стоял его собственный тактический бронежилет, прислонённый к стене. Ровно. Аккуратно. Безлико. Никого.