Вороново крыло

      — Надо привести его в чувство, — сказал Бланш, снова опускаясь рядом с Нираном.       Руки чуть подрагивали — от недавнего напряжения, от магии, от которой всё ещё гудели кончики пальцев. На Тома он старался не смотреть. Потому что секунду назад он был слишком близко.              Слишком.       Мысль пульсировала где-то под рёбрами, мешала дышать. Её нужно было уложить в голове, разобрать по частям, принять. Но сейчас — не время. Сейчас есть дело. И это дело — не о том, что почти случилось между ними.       Бланш резко притронулся к руке Нирана, посылая сильную волну импульса. Тело Эйвери дёрнулось — будто при реанимации, но глаза не открылись. Тишина в подземельях стояла плотная, почти осязаемая, нарушаемая только тяжёлым дыханием Бланша и редкими каплями воды, падающими где-то в глубине.       — Что ты делаешь? — голос Тома прозвучал вкрадчиво, с той самой интонацией, которую Бланш уже научился распознавать: лёгкое любопытство, смешанное с чем-то более тёплым.       — Пытаюсь привести его в сознание.       — А, ну продолжай, — Том сел напротив, скрестив ноги. Его мантия распахнулась, обнажая расстёгнутую рубашку, ключицы, бледную кожу. Факелы на стенах отбрасывали тени, и эти тени скользили по его лицу, по шее, по открытой груди. — Мне просто показалось, что ты его решил добить. Это было бы негуманно, кстати. Даже для меня.       Бланш всё-таки поднял взгляд.       Встретился с темнотой глаз — и на секунду потерял нить мыслей. Этот змей улыбался. Настоящей. Яркой. И, чёрт побери, красивой улыбкой. В полумраке подземелий, при свете догорающих факелов, его лицо казалось выточенным из слоновой кости — бледное, гладкое, совершенное. И только глаза жили, горели, смотрели так, что Бланшу захотелось отвести взгляд.       Слова вдруг перестали иметь значение.       — Ты… — Бланш моргнул, чувствуя, как глупо сейчас выглядит, как щёки начинают теплеть. Он собрал остатки самообладания. — Ты знаешь, что делать?       — Можно, конечно, твоим варварским способом его растолкать, — Том чуть склонил голову, открыто рассматривая его, и от этого взгляда Бланшу захотелось куда-нибудь спрятаться. Свет факелов падал на лицо Тома, подчёркивая резкие скулы, тонкую линию губ, тени под глазами. — Но я предлагаю просто поделиться силой. Так ведь будет гуманнее, чем бить его током. Или… тебе нравится грубые методы?       — Ты… — Бланш замолчал. Мысли в голове путались, сталкивались, никак не желали выстраиваться в стройную линию. — Предлагаешь мне отдать ему часть своей силы?       В памяти всплыл недавний разговор. Дальнее родство. Кровь. Ритуал рождения силы. Жуткая улыбка Нирана, его почти шепчущий голос.       Видимо, что-то отразилось на его лице, потому что Том свою улыбку убрал. Его лицо стало серьёзным, почти сосредоточенным. Он подался вперёд, и Бланш почувствовал исходящий от него холод — тот самый, морозный, который уже стал почти родным.       Осторожно, почти невесомо, он взял Бланша за руку.       Сердце пропустило удар. В какой раз за сегодня, он уже сбился со счёта.       Руки у Реддла были холодными — изящно бледные, с тонкими длинными пальцами. Они лежали поверх ладони Бланша, сжимая её, и этот холод почему-то не отталкивал, а притягивал, хотелось прижаться, согреть, удержать.       — А? — Бланш явно пропустил сказанное, пока рассматривал его руки. Чувствовал себя всё глупее, хотя казалось, дальше уже некуда.       — Я сказал, — в голосе Тома проступила терпеливая, почти снисходительная нотка, — что это не то, о чём твой странный мозг подумал.       — Мой мозг нормальный.       — Нормальный? — Том чуть приподнял бровь. — Ты смотрел на мои руки полминуты.       Бланш открыл было рот, но Том уже продолжил. Его пальцы чуть сжались, и Бланш почувствовал, как по коже разбегаются мурашки — от запястья к локтю, от локтя к плечу.       — Почему ты вообще сначала о плохом думаешь? — Он выдохнул, возвращая руки Бланша на грудь Нирана, но не убирая свои. Ладони легли поверх, смыкаясь, и тепло чужого тела, вопреки холоду пальцев, вдруг стало ощутимым. — Мы просто поделимся с ним своей силой. На сутки его хватит. Никакой «передачи крови». Никаких ритуалов. Просто… помощь. Человеческая. Гуманная, если хочешь.       — И вместо одного недотрупа будет три? — Бланш попытался усмехнуться, но голос дрогнул.       Том снова улыбнулся. Мягко. Спокойно. Этой улыбке захотелось довериться. Поверить. В полумраке подземелий, когда лица были так близко, что Бланш мог разглядеть каждую ресницу, эта улыбка казалась чем-то невозможным.       — Мы будем выглядеть не такими бодрыми, да, — сказал Том, и его пальцы чуть сильнее сжали ладони Бланша. — Скажем, что втроём колдовали, делали эксперименты. Придём уже после всех. Если нужно будет, наши слова подтвердят.       — Это… честно? — Бланш смотрел на их сцепленные руки. На бледные пальцы Тома, лежащие поверх его собственных. На то, как свет факелов играет на коже, делая её почти прозрачной. — Сделкой тут не пахнет?       — Это не сделка, — Том сказал это так, будто удивился самой мысли. Его голос стал тише, почти доверительным. — Это… долг, наверное. Я начал. Ты помогаешь закончить. Ничего общего с торгом.       — Долг, — повторил Бланш. Слово звучало странно в устах Тома Реддла. Слишком… человечно. — Ты веришь в долг?       — Не знаю, — честно ответил Том. — Но в это — да. Потому что это правильно.       «Правильно». Ещё одно слово, которого Бланш не ожидал услышать.       — Хорошо, — сказал он. — Давай.       Том кивнул. Убрал руки — Бланш почувствовал, как холод уходит, это ощущалось почти болезненно. Пустота на месте сцепленных пальцев казалась неестественной. Том поднялся, отряхнул мантию, и Бланш невольно проследил за движением его рук.       — Сядь рядом. Так, чтобы твоя рука была на его груди, а моя — поверх.       Бланш послушно встал на колени ближе к Нирану. Каменный пол был холодным, сырость подземелий пробиралась сквозь ткань брюк, но он почти не чувствовал этого. Том наклонился за его спиной — так близко, что Бланш чувствовал его дыхание на своей шее. Пальцы Тома легли поверх его ладони, и этот холод снова стал привычным, почти родным.       — Слушай мои слова, — сказал Том. — И дыши в такт.       Они начали.       Бланш не слышал о таком заклинании. Латынь была древней, архаичной, с оборотами, которые вышли из употребления ещё до основания Хогвартса. Но суть он уловил быстро. Не ритуал. Не передача крови. Просто… безвозмездная отдача.       Их голоса сплетались в темноте подземелий. Сначала раздельно — баритон Тома, его собственный тенор, расходясь и сходясь в унисон. Потом слова стали едиными, и магия отозвалась: Бланш почувствовал, как сила начинает сочиться сквозь пальцы, как что-то тёплое и живое перетекает из него в тело Нирана.       Том не отпускал его рук. И это помогало — чувствовать, что он не один, что их двое, что эта странная, неправильная связь держит их вместе. Бланш чувствовал, как грудь Тома касается его спины, как его дыхание становится тяжелее, как пальцы чуть дрожат на ладони.       — Дыши, — шепнул Том ему в затылок. — Ровно. Не торопись.       Сила уходила медленно, но неумолимо. С каждой секундой становилось всё тяжелее держать голову прямо. Веки наливались свинцом, мысли текли вязко. Бланш чувствовал, как Том тоже ослабевает — его дыхание стало неровным, пальцы, сжимающие ладонь Бланша, дрожали сильнее.       — Хватит, — сказал Том.       Бланш попытался кивнуть, но вместо этого просто накренился вперёд, заваливаясь на лежащего Нирана. Он даже не понял, что теряет сознание, пока не почувствовал, как холодные руки обхватили его плечи, не давая окончательно упасть.       — Держу, — голос Тома прозвучал где-то над ухом, низко и спокойно. — Тебе нужно немного отдохнуть, Бланш.       — Я… не могу, — прошептал Бланш. Слова выходили с трудом, язык не слушался.       — Нам нужно отдохнуть.       Том опустился рядом, прислонившись спиной к стене. Бланш чувствовал его плечо, прижатое к своему, холод пальцев, которые всё ещё сжимали его ладонь. Он хотел сказать что-то ещё — про Огдена, про палочки, про то, что нельзя сейчас расслабляться, — но слова путались, проваливались в темноту.       — Отдыхай, — сказал Том.       Бланш закрыл глаза. В темноте под веками всё ещё пульсировали серебристые нити, оставшиеся от заклинания. Он чувствовал, как тяжесть разливается по телу, как мышцы отказываются подчиняться.       — Не уходи, — выдохнул он.       — Это не входит в сделку, — почти насмешливо ответил Том. Голос его был почти безразличным. Но пальцы на ладони Бланша чуть сжались. — Но я останусь. Контроль — это моя сильная сторона. А ты сейчас без него.       Бланш хотел усмехнуться в ответ, но сил не хватило. Том прав. Контроль — это его стихия. А Бланш сейчас — уязвим. И Том это использует. Или… не использует?       Он провалился в сон, чувствуя на своих пальцах холодные руки Тома. И странное, почти незнакомое чувство безопасности.

***

      Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.       — Вставай.       Голос Нирана был хриплым, но твёрдым. Бланш открыл глаза — и увидел над собой бледное лицо Эйвери, красные глаза, в которых больше не было безумия. Только усталость и странное, почти горькое спокойствие.       — Жив, — просто ответил Ниран на не заданный и, явно, риторический вопрос. Посмотрел на свои руки, на грудь, медленно пошевелил пальцами. — Вы… вы отдали мне силу.       — Мы поделились, — поправил Том. Он сидел рядом с Бланшем, прислонившись к той же стене. Выглядел он так же паршиво, как и Бланш — бледный, с тенями под глазами, с волосами, потерявшими идеальную форму. — Не отдали. Поделились. Есть разница.       — Зачем? — Ниран переводил взгляд с одного на другого. — Я…       — Ты был в отключке, — перебил Бланш. Голос его прозвучал хрипло, он откашлялся. — А у нас проверка палочек. Нам нужны были три живых студента, а не два и один полумёртвый.       Ниран усмехнулся — криво, через силу.       — Гуманно.       — Это называется человечность, — кивнул Том. Он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Иногда и она бывает полезна. Или ты думал, я не способен на такие… жесты?       Ниран посмотрел на него нечитаемым взглядом. В этом взгляде не было ни злости, ни прежней жуткой одержимости. Только усталость и что-то, отдалённо напоминающее признание.       — Ладно, — сказал он. — Что дальше?       — Проверка, — Том поднялся, опираясь рукой о стену. — Нам нужно привести себя в порядок и придумать легенду.       — Экспериментировали, — пожал плечами Ниран. — Втроём. Увлеклись. Забыли про время. Все знают о твоей одержимости знаниями и как ты печёшься, чтобы эти знания изучались не только тобой.       — Подходит, — Том кивнул. — А следы на палочках я уже стёр. Своей и твоей. Бланш чист.       — Чист, — повторил Ниран, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на усмешку.       Он поднялся, тоже держась за стену, и пошёл к выходу. Шаги его были нетвёрдыми, он то и дело останавливался, приваливаясь к каменной кладке. У самой двери остановился, не оборачиваясь.       — Спасибо, — сказал он тихо. — За… помощь.       Бланш смотрел ему вслед, чувствуя, как силы возвращаются медленно, неохотно. Он всё ещё сидел на полу, прислонившись к стене, и не торопился вставать. Рядом стоял Том — бледный, уставший, но с уже привычной идеальной осанкой. Он приводил себя в порядок — поправлял мантию, приглаживал волосы, возвращая им ту самую безупречную форму. Его пальцы двигались быстро, привычно, но Бланш заметил, как они чуть дрожат.       — У тебя прядь выбилась, — заметил Бланш.       Том замер. Посмотрел на него — долгим, странным взглядом. В полумраке подземелий его глаза казались почти чёрными, бездонными.       — Поправишь? — спросил он. В голосе не было просьбы. Это был тест. Проверка границ.       Бланш смотрел в тёмные глаза, видел в них что-то новое. Что-то, от чего внутри снова стало тесно и жарко.       Он аккуратно поднялся, всё ещё придерживаясь о стену, шагнул ближе. Протянул руку. Коснулся виска Тома — осторожно, почти невесомо. Его волосы были мягкими, прохладными. Убрал выбившуюся прядь за ухо.       Том не отстранился. Не дёрнулся. Просто наблюдал. И вдруг чуть усмехнулся — уголком губ, едва заметно.       — Идём, — сказал он, отступая на шаг. — Проверка не ждёт.       Он развернулся и пошёл к выходу. Бланш двинулся следом.       Не «вместе». Просто — рядом. Пока это выгодно. Пока это правильно. Пока существовали границы.

***

      В гостиную они вошли втроём — бледные, уставшие, но на ногах. Свет от камина падал на их лица, подчёркивая тени под глазами, неестественную бледность, напряжение, которое читалось в каждом движении.       Альфард, развалившийся на диване, поднял голову и присвистнул. Его мантия съехала набок, волосы торчали в разные стороны, на коленях лежал учебник по трансфигурации, который он, судя по всему, не разу не открыл.       — О, явились. А мы уже думали, вы решили прогулять проверку.       — Не решили, — ответил Том ровно. Он стоял прямо, с идеальной осанкой, но Бланш видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край мантии. — Задержались.       — Экспериментировали, — буркнул Ниран, проходя к креслу и опускаясь в него. Движения его были нетвёрдыми, он почти упал в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. В свете камина его лицо казалось восковым, а красные пятна вокруг глаз выделялись особенно ярко.       — Весь день? — Альфард снова присвистнул, откладывая учебник. — Ну вы даёте. И чего такого наколдовали?       — Ничего, что тебя касается, — отрезал Том, и Альфард благоразумно замолчал. Он перевёл взгляд с Тома на Бланша, потом на Нирана, видимо, хотел что-то сказать, но передумал и только пожал плечами.       Малфой, сидевший в кресле у камина, поднял глаза. Он сидел с идеальной осанкой, мантия безупречна, волосы уложены — полная противоположность Альфарду. Его взгляд скользнул по Тому, по Бланшу, по Нирану, задержался на бледных лицах, на неестественной расслабленности Эйвери, который никогда не позволял себе разваливаться в кресле. Чуть приподнял бровь — и снова уткнулся в книгу.       — Слышал, этот Огден любит задавать вопросы, — произнёс он негромко, будто между делом. Его голос был ленивым, но в нём чувствовалась сталь. — Всякие… личные. Моему отцу такие вопросы не задают, конечно. Но некоторым, говорят, достаётся.       Он перевернул страницу, не поднимая глаз. Свет камина отражался от его бледных волос, делая их почти золотыми.       — Некоторым, — повторил он. — Не нам, разумеется.       Бланш почувствовал, как Том рядом с ним напрягся. Малфой больше не смотрел в их сторону, но смысл сказанного был ясен: для чистокровных — один разговор, для остальных — другой.       Том ничего не сказал. Только чуть заметно кивнул, и Бланш увидел, как его пальцы, сжимавшие край мантии, расслабились.

***

      Класс трансфигурации был переоборудован под временный пункт проверки. Парты сдвинуты к стенам, в центре — длинный стол с артефактами: призмы, зеркала, странные металлические конструкции. Свет из высоких окон падал на них, заставляя грани играть, отражая блики на потолке и стенах.       В классе было пусто. Боб Огден стоял у окна, разглядывая закатное небо над озером. Услышав шаги, он обернулся. Его лицо было усталым, но глаза смотрели цепко, внимательно, ничего не упуская.       — Мистер Реддл, — он кивнул Тому, потом перевёл взгляд на остальных. — Мистер Кальтер. Мистер Эйвери. А я уж думал, вы решили проигнорировать проверку.       — Ни в коем случае, сэр, — Том улыбнулся. — Просто задержались. Экспериментировали.       Огден хмыкнул, окидывая их цепким взглядом. Его глаза скользнули по бледным лицам, по неестественной расслабленности Нирана, который всё ещё держался за стену, по напряжённым плечам Тома, по теням под глазами Бланша.       — Выглядите вы так, будто сутки не спали.       — Почти так и есть, сэр, — Том говорил ровно, спокойно.       — Что ж, — Огден подошёл к столу. Его пальцы коснулись одной из призм, и та на секунду засветилась мягким голубоватым светом. — Давайте ваши палочки.       Ниран подошёл первым. Он старался двигаться ровно, но Бланш видел, как дрожат его руки, как он с трудом держит спину прямо. Протянул палочку — восемь дюймов, грецкий орех, сердцевина из рога василиска. Огден взял её, поднёс к призме. Та засветилась мягким голубоватым светом.       — Рог василиска, — заметил Огден, рассматривая палочку. Свет от призмы падал на его лицо, подчёркивая морщины, седину в волосах. — Редкая сердцевина. В вашей семье, говорят, коллекция тёмных артефактов. Как думаете, мистер Эйвери, ваши родственники когда-нибудь передадут что-то из этой коллекции в Министерство? Для исследований, разумеется.       Ниран чуть склонил голову. Его лицо оставалось непроницаемым, но Бланш заметил, как напряглись его пальцы.       — Моя семья предпочитает сохранять свои традиции, сэр. Исследователи из Министерства редко понимают ценность по-настоящему старых вещей.       Огден усмехнулся — беззлобно, скорее устало.       — Значит, не дождёмся. Чистая.       Он вернул палочку и сделал пометку в пергаменте. Перо скрипело по бумаге, оставляя аккуратные буквы.       — Следующий.       Бланш шагнул вперёд. Ноги слушались плохо, в голове всё ещё шумело, но он заставил себя идти ровно. Протянул палочку. Огден взял, поднёс к призме, и та засветилась ровным, спокойным светом — ни вспышек, ни затемнений.       — Старая. Вяз. Перо феникса. Одиннадцать дюймов. — сказал он, рассматривая свечение. — Редкая магия. Необычная.       — Семейная реликвия, — ответил Бланш.       — Кальтер, говорите? — Огден посмотрел на него с любопытством. Свет из окна падал на его лицо, делая глаза почти прозрачными. — Не припоминаю такого рода в Британии.       — Моя семья из Франции. Беженцы.       — А, — Огден кивнул. В его голосе появилась нотка понимания. — Война. Гриндевальд не щадит никого. Как вы относитесь к тому, что происходит на континенте, мистер Кальтер?       Бланш не успел подумать. Слова вылетели сами — усталость, тяжесть в голове, остатки магии, сочащейся сквозь пальцы. Всё смешалось.       — Гриндевальд говорит о порядке. О чистоте. О том, что магический мир должен быть сильным, чтобы выжить.       Огден поджал губы.       — Вы разделяете его взгляды?       — Слабость ведёт к гибели, — Бланш говорил, и слова лились, не задерживаясь. — Война показывает это. Гриндевальд просто пользуется моментом. Кто-то должен был.       Том рядом с ним замер. Бланш чувствовал его взгляд, но не мог остановиться. И не хотел. Слишком устал, чтобы контролировать каждое слово.       — Вы оправдываете геноцид, мистер Кальтер? — в голосе Огдена появилась сталь. Он смотрел прямо в глаза Бланшу, и в его взгляде не было прежнего любопытства — только холодная оценка.       — Я не оправдываю. Я понимаю. Когда мир рушится, люди хватаются за того, кто обещает порядок. Даже если цена высока.       Он замолчал. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неправильные. Бланш вдруг осознал, что сказал. Но чувствовал только пустоту. И усталость. Такую глубокую, что она, казалось, пронизывала каждую клетку.       Огден смотрел на него. Потом медленно кивнул и сделал пометку в пергаменте. Не в том списке, куда записывал результаты проверки. В другом. Бланш заметил, как его имя оказалось рядом с каким-то символом. Звёздочка. Или крест.       — Чистая, — сказал Огден, возвращая палочку. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась отстранённость.       Бланш отошёл в сторону. Ноги подкашивались, он прислонился к стене, чувствуя холод камня сквозь мантию.       Том подошёл последним. Спокойно, с идеальной осанкой, будто не отдал сегодня половину своей силы, будто не стоял на коленях в дуэльном круге, пытаясь привести Нирана в чувство. Протянул палочку.       Огден взял, поднёс к призме. Та засветилась ровным светом — таким же чистым, как у Бланша.       — Тис, двенадцать и три четверти дюйма. Так же перо феникса. Редкая комбинация.       Он повертел палочку в руках, рассматривая. Свет призмы отражался от полированного тиса, играл на серебряных вставках.       — Мистер Реддл, вы ведь из приюта?       Бланш шагнул вперёд, не думая. Ноги поднесли его к столу раньше, чем он успел сообразить.       — Сэр, это не относится к проверке.       Огден удивлённо поднял бровь. В его глазах мелькнуло любопытство — другое, не такое, как минуту назад.       — Я просто интересуюсь, мистер Кальтер.       — Вы задаёте вопросы, которые не имеете права задавать. Человеку, который не давал на них согласия.       Голос Бланша прозвучал резче, чем он планировал. Том смотрел на Бланша. В его глазах мелькнула благодарность? Бланш не успел разобрать. Огден переводил взгляд с одного на другого. Его лицо было непроницаемым, но Бланш заметил, как чуть расслабились его плечи.       — Вы защищаете его, — заметил он.       — Я защищаю право человека не отвечать на неудобные вопросы, — прозвучало грубо.       Тишина. Огден смотрел на Бланша. Потом на Тома. Потом снова на Бланша.       — Вы правы, — сказал он наконец. — Прошу прощения, мистер Реддл. Иногда любопытство берёт верх над тактом.       Он вернул палочку.       — Все трое. Палочки чистые. Можете идти.

***

      Они вышли в коридор. Бланш шёл, чувствуя, как тяжесть в голове сменяется пустотой. Стены коридора плыли перед глазами, факелы отбрасывали длинные тени, и эти тени танцевали на каменном полу, путая мысли.       — Ты не должен был, — сказал Том. Голос его был глухим, не таким, как обычно.       — Знаю.       — Но ты встал перед ним.       Бланш остановился. Том тоже замер, повернувшись к нему. Факелы освещали его лицо сбоку, делая одну половину светлой, другую — почти чёрной.       — Никто никогда не вставал между мной и кем-то, кто задаёт неудобные вопросы, — продолжил Том. Голос его был странным.       — Значит, пришло время.       Том смотрел на него. В его взгляде не было расчёта. Не было холода. Было что-то живое.       — Ты сказал ему про Гриндевальда, — произнёс Том тихо. — Про момент. Про того, кто должен был воспользоваться.       — Я не то имел в виду.       — Я знаю. Но он записал. Ты теперь в его списке.       — В каком списке?       — Опасных. Неблагонадёжных. Тех, за кем нужно следить, — Том говорил ровно, но в его голосе была странная нотка. Не злорадство. Не насмешка. Что-то вроде… облегчения? — Ты теперь такой же, как я.       Бланш смотрел на него в ответ. На человека, который всегда был в этом списке. Который вырос под чужими взглядами. Который научился использовать даже это.       — Ты рад?       — Я… — Том запнулся. — Не знаю. Но ты не один. В этом списке.       Он сказал это так, будто это было важно и чуть усмехнулся.       — Идём. Нам нужно отдохнуть. Завтра будет новый день.       Они пошли по коридору. Плечом к плечу, но не касаясь. Факелы отбрасывали их тени на стены — две тени, которые иногда сливались в одну.

***

      В гостиной было пусто. Альфард утащил Малфоя обсуждать квиддич, Ниран поднялся в спальню, сославшись на головную боль. Остались только они двое — Бланш в кресле у камина, Том на подлокотнике, слишком близко для простого разговора.       Огонь догорал, угли ало тлели, отбрасывая тёплые блики на зелёный диван. Свет от камина падал на их лица, делая тени глубже, черты острее. За окнами, выходящими в озеро, проплывала рыба, отбрасывая тень на стены. Тишина. Бланш смотрел в огонь и чувствовал, как усталость медленно отпускает, уступая место чему-то другому. Тому, что копилось весь день, с тех самых секунд, когда они стояли в дуэльном круге, а потом в коридоре, а потом снова здесь.       — О чём ты думаешь? — голос Тома прозвучал тихо, почти невесомо.       — О том, что я в списке опасных, — ответил Бланш. — О том, что сказал Огдену. О том, что это было глупо.       — Это было честно, — поправил Том. — Ты просто говорил то, что думал.       — Ты считаешь, я прав?       Том не ответил сразу. Смотрел на огонь, и в его глазах отражались языки пламени.       — Я считаю, что ты не боишься говорить то, что думаешь, — сказал он наконец. — Это редкость.       — Или глупость.       — Иногда это одно и то же.       Бланш усмехнулся. Том повернул голову, и их взгляды встретились. В полумраке гостиной, при свете догорающих углей, лицо Тома казалось другим — не тем идеальным, безупречным лицом старосты, которое он носил как маску. Живым. Настоящим.       — Ты тоже в этом списке, — сказал Бланш. — Давно?       — Наверное, с первого дня, как переступил порог Хогвартса, — Том говорил ровно, без горечи. — Дамблдор следит за мной. Огден его друг. Это неважно.       — Неважно?       — Я привык. Контроль — это моё оружие. А их — внимание… — он чуть усмехнулся, — их внимание я тоже могу использовать.       — А сейчас? — спросил Бланш. — Ты используешь меня?       Том задумался.       Вопрос повис в воздухе. Угли в камине тихо потрескивали. За окном проплывала очередная рыба, отбрасывая тень.       — Я не знаю, — сказал Том. Голос его был странным — не ровным, не холодным, а каким-то… растерянным. — Я думал, что да. В начале. Ты являешься загадкой. Потенциально полезным контактом. Источником знаний, которые мне нужны.       — А теперь?       — Теперь… — Том замолчал. Смотрел в огонь, и в его глазах отражалось пламя. — Я не знаю, кто я рядом с тобой. Это пугает.       — Тома Реддла пугает? — почти саркастично переспросил Бланш, но голос дрогнул.       — Тома Реддла пугает, когда он не может всё контролировать. А с тобой… с тобой я не могу.       Бланш смотрел на него. На бледное лицо, на тёмные глаза, на губы, которые чуть дрожали. И чувствовал, как внутри что-то сжимается.       — Я тоже не могу, — сказал он. — Контролировать. Это.       Нас.       Том не ответил. Вместо этого он поднялся. Его мантия скользнула по подлокотнику, ткань мягко зашелестела. Он обошёл кресло. Встал сзади, так близко, что Бланш почти чувствовал его дыхание на своей шее.       — Что ты делаешь? — спросил Бланш, не оборачиваясь. Голос прозвучал тише, чем он планировал.       — Проверяю, — тихо ответил Том.       — Что?       — Границы.       Пальцы Тома коснулись его висков. Лёгкие, почти невесомые. Бланш замер, чувствуя, как по коже бегут мурашки.       — Можно? — спросил Том.       Бланш кивнул, не особо понимая, на что соглашается.       Пальцы начали движение — медленное, круговое, от висков к затылку, от затылка к плечам. Том массировал его голову, и Бланш чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает отпускать. Пальцы Тома были холодными, но это было приятно. Успокаивающе.       — Ты слишком много думаешь, — сказал Том.       Пальцы скользнули выше, запутались в волосах. Том перебирал пряди, распуская хвост, и Бланш почувствовал, как волосы рассыпаются по плечам.       — У тебя красивые волосы, — сказал Том. Голос его был низким, чуть хрипловатым, и от этого голоса у Бланша внутри всё сжималось.       Он хотел ответить, сказать что-то про «вороново крыло», но слова застряли в горле. Потому что Том начал заплетать косу.       Небрежно. Почти грубо. Пальцы разделяли пряди, переплетали их, иногда задерживаясь дольше, чем нужно, замирая на затылке, на шее. Бланш чувствовал каждое прикосновение — кожей, мышцами. Там, где пальцы Тома касались его шеи, кожа горела.       — Tu as des cheveux magnifiques[У тебя великолепные волосы], — тихо произнёс Том.       Бланш замер. Французский. Том говорил на французском. Голос был низким, тягучим, с акцентом, который делал слова почти неприличными. Но что больше поразило — Бланш понял. Каждое слово. Каждую интонацию.       — Comme une aile de corbeau [Как вороново крыло], — продолжал Том.       Пальцы скользнули по шее, задержались на затылке. Бланш выдохнул, чувствуя, как дыхание сбивается, как пульс ускоряется.       — Tu sais que je les aime comme ça [Ты знаешь, я люблю их такими], — голос Тома стал тише, почти шёпотом. — Défaits [Распущенными].       Пальцы снова вернулись к волосам, перебирая пряди, заплетая, путая. Бланш закрыл глаза. Дыхание стало тяжелее, грудь вздымалась чаще. Он чувствовал, как тепло разливается по телу, как пульс отдаётся в висках, в шее, там, где только что касались пальцы Тома.       — T'es beau [Ты красив], — прошептал Том. Губы почти касались уха. — Quand tu fermes les yeux. Quand tu souris. Quand tu… [Когда ты закрываешь глаза. Когда ты улыбаешься. Когда ты…].       Он не договорил. Пальцы замерли на затылке. Бланш чувствовал его дыхание на своей шее — холодное, сбивчивое, такое же неровное, как его собственное.       — Tu veux que je continue? [Ты хочешь, чтобы я продолжил?]       Бланш сглотнул. Горло пересохло.       — Oui [Да], — выдохнул он. Французское слово вырвалось само, бездумно. И он понял, что говорит на языке, которого не должен знать. Но сейчас это не имело значения.       Том чуть усмехнулся. Продолжил плести. Пальцы двигались медленнее, чем нужно, задерживаясь на каждой пряди. Бланш чувствовал, как коса растёт, как волосы ложатся один к одному, как Том иногда поправляет их, слишком долго задерживаясь на затылке, на шее, на плечах.       — T'es dangereux [Ты опасен], — выдохнул Бланш. — Pour moi. Pour tout ce que je croyais savoir. [Для меня. Для всего, что я знал.]       Том чуть остановился. Пальцы сжались на конце косы, затягивая. Бланш почувствовал, как волосы натянулись, как голова чуть запрокинулась назад, открывая шею.       — Et toi [И ты], — тихо сказал Том. — Tu es dangereux pour moi. Pour tout ce que je croyais être [Ты опасен для меня. Для всего, чем я себя считал].       Он не отпускал косу. Пальцы сжимали её, держа голову запрокинутой. Бланш смотрел в потолок — там плясали тени от камина, отражались блики от воды за окнами, — чувствуя, как пульс бьётся в горле, открытом, незащищённом. Том стоял сзади, слишком близко, и Бланш чувствовал его дыхание на своей шее, на виске, на губах.       — Lâche-moi[Отпусти меня], — прошептал Бланш, закрывая глаза.       — Non [Нет], — ответил Том.       Пальцы скользнули с косы на шею. Медленно. Нежно. Почти ласково. Бланш чувствовал, как каждый палец оставляет след на коже, как дыхание сбивается окончательно, как внутри всё сжимается и разжимается в такт этим движениям. Глаза он не открывал.       — Tu trembles [Ты дрожишь], — сказал Том. — Tu veux que j'arrête? [Хочешь, чтобы я остановился?]       Бланш молчал. Пальцы Тома замерли на его шее. Ждали.       — Non [Нет], — сказал Бланш.       Том выдохнул. Прямо в его шею. Бланш почувствовал этот выдох каждой клеткой — холодный, дрожащий, живой. Пальцы сжались сильнее, почти до боли, и Том наклонился к самому уху.       — Ты мой, — прошипел он.       Слова ударили не в уши — в самую глубину. Бланш дёрнулся, но Том держал крепко. А потом резко потянул косу вниз.       Бланш не удержался — голова запрокинулась назад, шея открылась полностью, тело выгнулось в кресле, а Том навис сверху, одной рукой сжимая косу, другой вцепившись в подлокотник. Он оказался прямо над Бланшем — лицом к лицу, дыхание сбившееся, горячее.       Поза была невозможной. Бланш открыл свои глаза, погружаясь в почти чёрные, расширенные, и чувствовал, как сердце колотится, как тело напряжено, как каждое движение Тома отзывается во всём теле. Коса всё ещё была натянута, голова откинута, шея открыта, и Том висел над ним, тяжело дыша.       — Нет, — прошипел Бланш в ответ. Слово сорвались с губ раньше, чем он успел подумать.       Том замер.       Вся его фигура застыла. Пальцы, сжимавшие косу, дрогнули. Дыхание прервалось. Он смотрел на Бланша, и в его взгляде не было ни холодного расчёта, ни хищного блеска. Только чистый шок. И что-то ещё — глубокое, тёмное, неконтролируемое.       — Ты… — голос Тома был хриплым, сбивчивым. — Ты говоришь на нём.       Бланш молчал. Дышал тяжело, чувствуя, как коса всё ещё натянута, как руки Тома сжимают его, не отпуская. Он сам не понимал, что сказал. Слово вырвалось само.       — Ты понимаешь меня, — продолжал Том. Глаза его расширились. — На этом языке.       Они застыли так — Бланш откинутый в кресле, Том нависший сверху, лица в дюйме друг от друга. Том тяжело дышал, и Бланш чувствовал его дыхание на своих губах, на шее, на каждом дюйме открытой кожи. Тело было напряжено, как струна.       Том смотрел на него неотрывно. В его глазах мелькал — страх, желание, узнавание, потеря контроля. Он понимал, что чувствует слишком много. Что балансирует на грани. Что ещё секунда — и он сорвётся.       Медленно, с видимым усилием, Том выпрямился. Отпустил косу. Отступил на шаг. Потом ещё на один.       Бланш остался сидеть, откинувшись в кресле, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело ещё помнит прикосновения.       Том стоял в двух шагах. Чуть нервно приводил себя в порядок — поправлял мантию, приглаживал волосы. Дышал всё ещё тяжело, но лицо уже обретало привычную непроницаемость.       — Мы поговорим об этом, — сказал он. Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось напряжение. — Потом. Не сейчас.       Бланш кивнул. Не мог говорить.       Том развернулся, покидая гостиную, растворяясь в ночных коридорах подземелья.       Бланш вновь откинул голову на спинку кресла, закрывая глаза. В темноте под веками всё ещё горели угли камина, всё ещё чувствовались пальцы Тома на шее, всё ещё слышался его голос — на французском, на парселтанге, на тех языках, которые Бланш не должен был знать, но почему-то знал.       Кажется кое-кто крепко влип.