Дитя дракона и дитя пустоты

На окраине небольших рисоводческих полей, затерянной в долине на востоке провинции, стоит деревня называющаяся Наруками. Когда-то здесь было святилище бога грома, отчего и пошло название, но храм сгорел лет сто назад, новый строить не стали. Не на что. Осталось только название и старое криптомериевое дерево у дороги, в которое никогда не бьют молнии даже при самых пасмурных днях. Земли тут бедные, рис родит через раз, не угадаешь. Дом семьи Мидория дальше всех от колодца, ближе к лесу, там где земля уже не годится для посадок, только для сорняков и диких трав. Это не самурайская усадьба и не зажиточный крестьянский дом. Каркас из темного, давно посеревшего от времени дерева. Соломенная крыша латанная-перелатанная, разного цвета. Стены из простых досок. Сама конструкция чуть накренена на правый бок, потому что фундамент осел. Во дворе лишь небольшой огород с дайконом, баклажанами и несколькими кустами перцев. Вместо камней утоптанная земля. Жердь для сушки белья вечно шатается, сколько бы Изуку ее не подвязывал. Глаза мозолит пустой угол, раньше там стоял курятник, но мама разобрала его, когда куры все умерли, новых они не покупали. Порог в три ступени, средняя ступень просела посередине, там где ступают чаще всего. Раздвижные входные бумажные двери снизу залатаны тканью, Изуку порвал их боккэном пару лет назад, новую бумагу покупать дорого. Крыльцо узкое, шириной в одну циновку. Сейчас вечер, поэтому Изуку сидит тут, подобрав ноги и смотрит в поля. Ему 8 лет, лицо загорелое от частой работы на улице, отчего покрылось веснушками. Руки огрубели. Волосы все так же стоят торчком, Инко расчесывает их деревянным гребнем каждое утро, и каждое утро они встают в новых направлениях. На нем темно синее хлопковое хаори, перешитое из старой одежды матери, и соломенные варадзи с потертой подошвой и грубым плетением. Мама сидит рядом, её темные пальцы аккуратно расправляют письмо из желтоватой, шероховатой бумаги, такую делают из конопли, а не шелковицы. Края письма обрезаны ножом, неровные и грубые. Чернила коричневые. Пахнет дымом. - Живы. Рис подорожал. Кацуки тренируется. Ни "как вы", ни "здоровы ли". Инко улыбается краешком губ. Так похоже на Мицуки. - Можно? - Изуку тянет руки к письму, в его больших зеленых глазах плескается голод по чужому имени. - Ка-тсу-ки, - шепчет он. - Здесь написано Кацуки. - Верно. - Он тренируется. Значит становится сильнее, - Изуку подносит бумагу к носу, вдыхая позабывшийся аромат пепла. В Храмовой школе дети сидят тихо, на татами склонившись перед низким подносом-сикудайя. В руках угольки, скрипят на деревянных дощечках. Учитель монах, но настоящим монахом он не был. Просто старик, когда-то служивший в управе, а теперь доживающий век при храме за миску риса. Пальцы у него дрожат, когда показывает иероглифы, отчего линии выходили криво. Изуку смотрел, как солнечный свет падает на дощечку соседа. - Мидория, - кашлянул учитель. - Иероглиф "воин". - Буси, - выдохнул мальчик мгновенно. - Пишется как "останавливать копье". Так называют стражу императорского двора. В "Сказании о доме Тодороки" это слово встречается сорок три раза. В классе поднялся смех. Кто-то кинул в Изуку кусочек угля. Учитель вздохнул. - У тебя хорошая память, Мидория. Мальчик кивнул, он привык, что другие дети над ним смеются. А вечером, при свете масляной лампы, он открыл свою тетрадь, сшитой ниткой листы дешевой бумаги, и начал записывать. Ёсицунэ победил при Ити-но-тани, потому что атаковал с тыла. Онмёдзи Абэ-но Сэймэй призывал духов через пять элементов. Кацуки Бакугоу. Взрывная магия. В середине осени, когда рисовые поля уже пожелтели, а первый холодный туман по утрам оседал на соломенных крышах изморозью, в деревню пришел бродячий ронин. Высокий старик, непривычно высокий для японца, почти на голову выше самых рослых мужчин. Пустой правый рукав был заколот на груди бамбуковой палочкой. Староста встретил его с неприветливой ухмылкой. - Меч? Кому нужен твой меч, старик? У нас дети рис сажают. Старик ничего не ответил. У колодца он показывал удары за медяки и горсть риса, малыши смеялись, взрослые отводили взгляды. Изуку увидел это, возвращаясь с тренировки. Боккэн в руках был еще теплым от детских ладоней. Варадзи промокли от утренней росы. Мальчик смотрел на движение высокой сгорбленной фигуры, раскрыв рот. - Меч, продолжение руки, - хрипел ронин. - Рука, продолжение ки. А ки, продолжение духа. Мальчик сжал пальцы, ки у него не было, но был дух. Это он знал точно. Когда старик закончил показывать удары, Изуку подошел к нему, смотря снизу вверх огромными зелеными глазами и сжимая в руках меч, который был ему явно мал. - Вы хотите есть? Старик опустил глаза, мрачные от глубоких теней. - Хочу. Голос низкий, простуженный. - Пойдемте, мама сварила мисо на обед. Внутри дом Мидории был одной большой комнатой, разделенной ширмами и привычками обитателей. Шесть циновок образуют татами, старое, края обтрепались, солома кое-где вылезает. Раз в месяц Изуку по велению матери переворачивает их, потому что так они равномернее изнашиваются. В центре дома открытый очаг ирори, вкопанный в пол. Над ним крюк для котла. Фуру деревянная, ручной работы, подарок от родителей Инко. У окна расположен низкий столик, рядом коробка для письменных принадлежностей, она старая, лак облупился по углам. Но внутри находится настоящее сокровище, кисть с рукоятью из сандалового дерева, подаренная Хисаси в год свадьбы. Тушечница серая, каменная, с выщербленным краем. Палки туши лежат завернутыми в шелковый платок, последняя посылка от матери Инко. Бумага же хранится в тубусе, подвешенном к балке, чтобы мыши не добрались. За старой ширмой, из пожелтевшей бумаги, с пятном от чая на одном створе, лежит циновка. На ней сложенное одеяло, маленькая деревянная подставка для чтения. Над изголовьем криво прибитая полка. Изуку прибил ее сам. На полке тетради, засохшая кисть и камешки разных форм. В северной части дома у стены стоит маленькая камидана. Полка из некрашеного дерева, на ней две чашечки для риса и соли. Глиняный светильник и бумажный талисман из храма Инари, пожелтевший от времени. На табличке с именами иероглифы, выведенные рукой Инко, отдельно на табличке есть пустое место. В северо-восточном углу, у стены, где камидана, стоит старый сундук. Он не отгорожен ширмой, но обитатели дома не смотрят сюда, только вскользь бросают взгляд. Кури-дасу, сундук из павловнии, подаренный родителями Хисаси Инко перед свадьбой. Когда-то он был светлым, с красивым рисунком древесины. Сейчас дерево потемнело от времени и дыма, на крышке белесое пятно от горячей чашки. Этот сундук открывать нельзя. В очаге, смазанным глиной и почерневшими от сажи краями стоит чугунный котел с двумя ушками. Деревянная крышка с трещиной, бамбуковый черпак обгорел с одного края. Дым уходит в потолок, в отверстие прикрытое решеткой, балки черные, блестящие от копоти. Керамических чашек три. Инко смотрит на старика, который сидит у ее очага и медленно, с достоинством императора, хлебает жидкий мисо суп из треснувшей чашки. Кожа старика обтягивает кости, ключицы выступают острыми крыльями, грудная клетка как перевернутая лодка. Узкие, глубоко посаженные глаза, выцветшего голубовато-серого цвета, редкие для японца. Дальний север? Эдзо? Может быть кровь айнов. Седая грива стянута в неровный пучок на затылке. На левой скуле длинный шрам до угла челюсти, на шее у ключицы круглый, рваный. - Мама, - Изуку глядит на нее снизу вверх, глаза как два колодца. - Он умеет драться. Настоящим мечом. - У него нет руки. - Но он умеет, я видел, - шепчет мальчик. Инко молчит. Старик ставит пустую чашу, смотрит на хозяйку дома. - Мое имя Тошинори Яги. Я не прошу платы, только угол и миска риса. Я могу научить мальчика тому, что помню сам. - Тому, что осталось от твоего искусства? - Да, - кивнул старик. - Тому, что осталось. Пауза длится долго. - На веранде холодно, - говорит Инко. - Постелешь учителю в углу, за ширмой. Изуку облегченно выдохнул, он даже не заметил, как задержал дыхание. - Спасибо, госпожа, - сказал Тошинори. - Я не госпожа, я вдова. - Спасибо, вдова. Инко повернула лицо к очагу, пряча взгляд. - Дашь ему свое одеяло, Изуку. Мальчик побежал выполнять поручения. Ощущая, что мама смотрит ему в след, видит, как сын впервые за много лет не сутулится. Утром Изуку вышел во двор, сжимая боккэн с отчаянной надеждой утопающего. Руки мальчика не похожи на детские, ладони широкие, а пальцы длинные. На правой ладони у основания большая мозоль, круглая, твердая, с белесой кожицей, которая трескается в холода. Боккэн лежит в этой руке восемь часов в день. Тошинори сидел на веранде, глядя на стойку Изуку. - Показывай. Изуку показал. Стойку, что репетировал тысячу раз. Удар, что повторял сверху вниз туже тысячу раз. - Кто тебя учил? - Никто. Я сам. По книгам. - По книгам, - старик не усмехнулся, просто кивнул. - Тогда отучись. - Что? Как? - Ты не мечом машешь, мальчик. Ты повторяешь картинку. Меч, продолжение тела. А тело, продолжение того, кто ты есть. Ты спрашивал себя, кто ты? Изуку открыл рот, закрыл. - Я бесполезный. Тошинори посмотрел на него, пристально, долго. - Ты врешь. Себе врешь. Иначе зачем повторял удар и стойку каждый день? Изуку кивнул, он ощутил что щеки становятся мокрыми. Слезы потекли сами собой, и он даже не попытался их вытереть. - Я хочу быть героем, - шепчет он. - Как Ёсицунэ. Как Эджи Тодороки. Как... как те, кто защищают. Тошинори не ответил, он перевел взгляд на поднимающееся солнце. - Герои, - начал он, - умирают молодыми. Или теряют руки. Или живут в чужих углах и едят чужой рис. Изуку всхлипнул. - Я все равно хочу. - Знаю, - кивнул старик. - Поэтому я здесь. Изуку продолжал тренироваться, иногда он спускался к реке. Размахивая боккэном у сливы, представляя, как срезает веточку, даже не коснувшись ее. Высокий камень служит мальчику площадкой. Один удар, второй, третий. - Эй, бесполезный! - крикнул кто-то из детей. - Ты не мечом машешь, а палкой! Бесполезный, без магии! Изуку не ответил, он просто хотел повторить то движение учителя. Разворот корпуса, перенос веса, удар сверху вниз. И не заметил, как подошва скользнула по мокрому мху. Крик. Острая боль. Кровь на сером камне. - Мама, - шептал мальчик, зажимая локоть ладонью, чувствуя, как кровь течет между пальцами, горячая и липкая. Лампа чадила. Масла было налито ровно на два пальца, Инко отмерила его бамбуковой ложкой. Фитиль потрескивал, тени метались по стенам, и лицо мамы то появлялось, то исчезало в темноте. Игла вошла в кожу. Изуку стиснул зубы. Нить серая, не белая. Инко вытянула ее из старого пояса, который уже никто не носил, но выбросить рука не поднялась. - Терпи, - голос Тошинори из темноты был ровным, как поверхность пруда. - Хороший воин умеет терпеть боль. Изуку хотелось плакать, хотелось сказать, что он не воин. Но отчаянно думал, что пока нет. Игла вынырнула из кожи с другой стороны раны. - Воины, - тихо добавила Инко, не поднимая глаз, - тоже бояться боли. Просто не при всех. Ночью Изуку лежал на циновке и смотрел на ширму. На том створе, где пятно, ему всегда мерещился дракон. Если долго вглядываться, пятно превращалось в глаза, а трещины в чешую. Мальчик не знал, верит ли в драконов. Мама говорит: "Ками везде, но не все их видят." Изуку видел, иногда, в пятнах и трещинах. Под циновкой лежало письмо, он повернул голову, бумага чуть приподнимала край. "Кацуки тренируется." Изуку закрыл глаза. В темноте пахло старым сыры домом, сушеной полынью и чуть-чуть пеплом.