Дитя дракона и дитя пустоты

Если идти от Зеленой долины восемнадцать дней пешком не останавливаясь на сон, сперва рисовыми чеками на север, потом через перевал Каминотори, то на горизонте начнут виднеться горы. В их сердце, на восточных склонах вулкана, который местные называют Акаи Нэмури, лежит Драконья деревня. Её не видно сразу, тропа петляет между скал, ныряя в расщелины, проходит сквозь туман, который стоит тут круглый год. Он горячий, плотный и пахнет яйцами. У чужаков начинают слезиться глаза при подъеме. Но кто бы сюда не поднимался, увидит в один момент большие, красные тории. Обветшалые, покрытые серным налетом до белизны, древние. Камни основания поросли мхом, но дерево все еще держится, старики говорят, драконья кровь пропитала каждую щепку. Вулкан дымит всегда, из жерла поднимается тонкая струйка белого пара, днем ее почти не видно на фоне облаков, но на закате, когда солнце красит небо в оранжевое, пар становится осязаем, словно дыхание зверя. Скалы тут черные, базальтовые, с ржавыми разводами от минералов. Местами скалы рассечены трещинами, если подойти ближе, тебя обдаст пар, пока кожа не слезет с костей. К одному из склонов вулкана уступами лепится Деревня. Похожая на ласточкины гнезда. Крыши домов видны одна над другой. Когда стоишь внизу и смотришь вверх кажется, что дома растут из скалы. В самой деревне шумно, днем стук молотов по наковальням, вой собак и крики детей. Ночью свист пара, треск камней и гул вулкана. Дома крепкие, как местные. Сложены из черного базальта и тяжелой черепицы. Строения сплетены ступенями и бамбуковыми желобами, на перекрестках маленькие святилища. Выше деревни только голые скалы и мох, ниже кривые сосны прижимаются к земле ветрами. А еще ниже, там, куда не доходит серный туман, кустится кленовый лес. Сейчас осенью клены горят алым, как глаза наследника. Кацуки исполняется 6 лет, он рождён в священный праздник огня, Химацури, и почему то именно в этом году это важно. Он важен. Стоит кому-то посмотреть не так, сказать не то, просто быть медленным и тупым и внутри Кацуки закипает. Ладони теплеют. Он дышит каждый день. Каждое утро. Каждый раз, когда хочется взорвать всё к чертям. Ноздри щиплет знакомым, едким дымом, источники парят сильнее всего на рассвете, холодный воздух встречается с паром. - Ешь, - говорит Мицуки не оборачиваясь. - Я не хочу. - Я не спрашиваю. Её глаза тоже алые, острые. Когда их взгляды встречаются, кажется что бьются друг о друга кресало и кремень. Кацуки садится. Ест. Рис горячий, чуть подсоленный, с кусочком соленой сливы, умэбоши, в центре. Кисло до одури. Он ненавидит умэбоши. И съедает все. Кацуки очень крепкий для своего возраста. В нем есть та основательность, которая бывает у щенков крупных пород, уже видно, каким зверем он вырастет. В простом хлопковом кимоно заметно, как намечается линия плеч, непривычная для ребенка. Руки мощные, плотные предплечья и широкие ладони. Отец говорит, что это хорошо для глины. Кацуки ненавидит глину. Почти каждый день он ходит в пристройку с северной стороны дома. Там всегда тепло и тихо. Масару уже сидит у круга. Кусок земли холодный и жирный, отец копает сам на восточном склоне, где бьют ключи. Масса синеватая, пахнет железом и на пальцах остается темным следом. Они молчат, Кацуки берет комок. Он должен сделать чашку. Как и каждый грёбанный раз. Пальцы вминаются в мягкую массу, хочется сдавить сильнее, размазать и швырнуть об стену. - Дыши, - говорит отец. Вдох. Выдох. Чашка не получается. Стенки кривые, дно слишком толстое, край неровный. Кацуки злится и чем больше злится, тем хуже выходит. Пальцы давят слишком сильно, глина проминается, теряет форму. - Ты думаешь о том, что у тебя не получается, - говорит Масару. - Думай о том, что глина хочет стать чашкой, помоги ей. - Это просто грязь. Она ничего не хочет! - Просто грязь, из которой пьют чай. Просто грязь, которую обжигают огнем. Просто грязь, которая помнит руки, что её касались. Кацуки злится. Он смотрит на свои пальцы, перепачканные синеватой массой. - У меня внутри нет дракона, - отец кладет свои руки поверх рук сына, помогая ему. - Знаю. Мальчик не выдерживает и часа. Лай Акаину выводит его из себя. В собаку летит комок глины. Ладони горят от настоящего огня и гнева, который не удержать. Искры срываются с пальцев. Собака скулит. - Я не горшечник! Я воин! Я сильнее всех вас! Кацуки стоит, дыхание тяжелое. Акаину поджимает хвост. За спиной молчание. Масару смотрит на него, не сердито, не разочарованно. - Я... - начинает Кацуки. - Иди умойся. Мальчик смотрит на руки, они чистые. Огонь сжег всё. У собаки подпален бок. Кацуки злится. Акаину уже старая. Теперь она спит целыми днями, свернувшись клубком в самом темном углу мастерской. Шерсть свалялась, глаза обернуты бельмом. Мальчик мажет её бок мазью под пристальным взглядом отца. Рыжая шерсть уже не мягкая, как раньше. - Она умрет? - Все умирают, - тихо отвечает отец. - Когда? - Когда придет время. Акаину подняла голову, лизнула обгоревшее место раз другой. Она не скулила, не винила, просто лежала. - Я не хотел. Собака выдохнула, она не умела говорить. - Ты дура, - шептал Кацуки. - Ты должна была убежать. Ночью ему не спится. Мальчик сидит у входа в мастерскую. Масару постелил Акаину внутри, ближе к теплу. Кацуки не мог заставить себя зайти. Он расположился на холодных камнях, глядя на звезды. В руках рисовый пирожок, твердый, засохший, с прилипшими кусочками сухого листа сливы. Взгляд алых глаз наблюдал за поднимающимся дымом вулкана. - Дракон... Тишина. - Все говорят, что я пахну твоей кровью. Что я дурной, но хороший. А я собаку сжег. Старую собаку, которая ничего не сделала. Никто не отвечает. В темноте слышен шорох. Медленно, с трудом переставляя лапы, к Кацуки вышла Акаину. Подошла. Легла рядом, прижавшись здоровым боком к его ноге. Мальчик замер. - Ты чего встала? Иди отсюда. Собака не ушла, она положила голову ему на колени и закрыла глаза. - Дура, - шепнул Кацуки. - Самая дурная собака в мире. В руке лежал холодный черствый рисовый пирожок. - Он не сжег бы собаку. Он вообще никого не сжег бы. Он добрый, а я... Кацуки встал, подняв собаку на руки. Тяжелую, старую, пахнущую дымом, и понес в дом. За три дня до Химацури, на рассвете, Мицуки разбудила сына пинком. Несильно, но достаточно, чтобы тот подскочил на циновке, хватая ртом воздух. - Вставай, - сказала мать. - Сегодня последний день, когда ты можешь так спать. - Чего? - Одевайся. Идем. Кацуки не стал спрашивать. Натянул кимоно, накинул хаори, сунул ноги в дзори и выбежал за ней во двор. Мицуки уже стояла на тренировочной площадке, босиком, в простом воинском кимоно, с деревянным мечом в руке. - Бери боккэн. Сегодня ты будешь не учиться. Сегодня ты будешь терпеть. - Я всегда терплю. - Мало. Она встала в стойку, мальчик повторил. - В этом году ты примешь участие в Химацури. Следующие три дня ты будешь один. Без еды, без разговоров. Только вода и тишина. - Понял. - Ты не понял. Ты думаешь, что понимаешь. - Мицуки шагнула вперед, меч описал дугу. Кацуки едва успел подставить свой. Удар был такой силы, что руки тут же загудели. - Тишина, это не тогда, когда твой рот молчит. Внутри тоже должно быть тихо. - У меня внутри не бывает тихо. - Будет. Она атаковала снова. И снова. И снова. Кацуки отбивался как умел, но мать была быстрее, сильнее, жестче, чем когда либо. Каждый удар приходился ровно туда, где больнее всего. Ребра, запястья, пальцы. - Ты злишься, - Мицуки говорила не останавливаясь. - Я чувствую твой жар. - Я не злюсь! - Врешь! От следующего удара Кацуки едва устоял на ногах. - Твоя злость слабая. Сильный воин злится иначе. - Я не могу иначе! - Можешь, ты мой сын! Она остановилась так же внезапно, как начала. Опустила меч. Взгляд был долгим, тяжелым и тревожным. - Три дня ты будешь один. Три дня никто не скажет тебе ни слова. Три дня ты будешь сидеть в темноте и слушать только себя. И услышишь там много такого, что не понравится. Кацуки тяжело дышал. - Если ты закричишь, никто не придет. Если заплачешь, никто не увидит. Если зажжешь огонь, - она сглотнула. - Сгоришь сам. Мицуки присела на корточки рядом с сыном. - Ты боишься. - Да. - Правильно. Бояться не стыдно. Стыдно позволить страху управлять огнем. - А ты боялась? - Да. Она встала. - Завтра на рассвете придут жрицы. А сегодня тренируйся, пока руки не отвалятся. Надо устать так, чтобы даже бояться не осталось сил. Кацуки кивнул. Он поднял меч и начал сначала. Бил по воздуху, пока солнце не поднялось над скалами. Пока пот не залил глаза. Пока руки не перестали чувствовать дерево. Пока не упал на колени, хватая ртом воздух. Из мастерской вышел отец. Сел на пороге, рядом с Акаину, поставил чашку с водой. Кацуки дополз до чашки. Выпил. Лег на холодные камни, глядя в небо. - Я устал. - Знаю. - Я не хочу туда. - Никто не хочет. - Зачем тогда это? - Чтобы узнать, кто ты есть на самом деле. Мальчик закрыл глаза. Солнце грело лицо. Где-то внизу, за воротами дома, кричали мальчишки. - Пап, а что если я там... сгорю? Масару долго молчал. - Если сгоришь, я соберу пепел и сделаю из него глазурь для самой красивой чаши, - сказал он наконец. - Буду пить из нее каждый день. Чтобы ты всегда был со мной. Кацуки открыл глаза, удивленно посмотрел на отца. - Это... глупо. - Знаю. - Масару едва заметно улыбнулся. - Но ты же мой сын. Мальчик хотел возразить, но почему-то вместо этого тоже улыбнулся. - Тогда если я сгорю... Сделай две чашки. Одну для себя, а другую для него... Масару многозначительно кивнул, за усами его улыбка расширилась. Женщины пришли затемно. Три старухи в серых одеждах, с лицами, похожими на печеные яблоки. Кацуки не спал, ворочался, слушал как отец дышит за ширмой, как мать ходит по дому. Старуха с глазами-щелками велела мальчику подняться с циновки. Мицуки стояла у входа, скрестив руки на груди, смотрела куда-то мимо. - Мам... - Иди. Сто каменных ступеней. Кацуки удивлялся, как эти старухи поднимаются и не разваливаются на части. Выше виден храм, темный, с остроконечной крышей. Стены обиты медью, она зеленеет от серы и кажется, что храм покрыт патиной. Внутри темно, пахнет старым ладаном. Маленькое пространство с трещиной в стене, сквозь которое видно жерло вулкана. На полу ни циновки, ни очага. - Здесь, - указала старуха. Кацуки встал, ноги сразу замерзли, чувствуется что земля ледяная даже сквозь сандалии. Холод, хотя они совсем близко к вулкану. - Одежду снимай. - Чего? - Снимай, говорю. Как родился, так и встретишь ками. Кацуки сжал кулаки. - Не буду. Старуха посмотрела на него долгим, колючим взглядом. Затем, как ни в чем не бывало развернулась и вышла. Дверь закрылась. Щелкнул засов. Мальчик дернулся к двери, толкнул, не поддается. - Эй! Тишина. - Выпусти! Кацуки шесть лет. Он никогда не был один в темноте. Утро первого дня было холодным. Свет проникал только через щели в стенах, отчего тонкие полоски плясали с пылинками. Кацуки сидел у двери, обхватив колени. Он ненавидел долго смотреть, но сейчас делал именно это. Очень холодно. Мысли прыгали, как блохи. Мальчик не мог их остановить. Пытался вспомнить, чему учила мать. Дышать. Он дышал, не помогало. Считай удары сердца. Сердце колотилось как сумасшедшее, считать было невозможно. В животе заурчало. Интересно, любит ли Деку умебоши? Наверное, любит. Он вообще всё любит, дурак. Дверь приоткрылась ровно в полдень. В узкий проем старая сухая рука протянула миску риса и чашку воды. - Разденься, ешь и пей. - Я замерзну. - Не замерзнешь. В тебе дракон. Кацуки хотел есть, поэтому он снял одежду, поменял ее. Дверь закрылась. Мальчик схватил рис руками, палочек не дали. Рис горячий, белый. Он съел все за минуту. Выпил воду. Глаза пекло. Я не буду плакать. Я взрослый сильный воин. Он плакал, пока не уснул. Проснулся от холода. Ночью храм становился ледяным. Дрожь по телу шла так сильно, что зубы стучали. Он пытался согреться, тер руки и прыгал на месте. Ничего не помогало. Кацуки лег на землю свернулся клубком. - Мама... Папа... Деку... Он не знал, почему зовет Деку. Деку далеко. Деку спит. Деку не знает, что здесь происходит. Но имя мальчика с зелеными глазами почему-то грело. Чуть-чуть. Кацуки проснулся и понял, что потерял счет дням. Значили ли солнечные полоски на стене утро или полдень, он не понимал. Из щели виднелось жерло. - Если я огонь, почему мне холодно? Ответа не последовало. Мальчик сидел и смотрел туда, пока не уснул снова. Проснулся от холода и голода. Рис и воду больше не давали. Кацуки сел, растирая затекшие руки. Мысли были тише, чем вчера. Не потому что он их усмирил, просто устал. Но внутри что-то копилось. Маленькое, горячее, злое. - Я огонь. Тишина. - Ты слышишь меня?! Тишина молчала. Кацуки проснулся от собственного крика. Он лежал на земле, обхватив руками колени и орал что есть мочи. Дико, зло, отчаянно. Мальчик вскочил, кинулся к двери, забил по ней кулаками. - Откройте! Откройте, я сказал! Я не буду сидеть здесь! Я Кацуки Бакугоу! Я сын главы! Я наследник дракона! Откройте! Дверь даже не дрогнула. Он бил кулаками, пока костяшки не стали кровоточить. Пинал, пока пятки не заболели. Кричал, пока голос не сорвался на хрип. - Забери меня отсюда! Я не хочу! Я боюсь! Я... Кацуки замолчал, опустошенно смотря в свод храма. Потому что понял, мать не придет. Она знала, сама его сюда отправила. Может это наказание за Акаину. Кацуки сел на землю. - Ненавижу, - прошептал он. - Ненавижу всех. Внутри всё горело. Не от фонарика. От чего-то другого, злого, черного и жгучего. - Я сожгу, всё к чертям тут сожгу! Он поднял руки. Ладони были красные, горячие, но искр не было. - Давай! - орал мальчик. - Зажгись! Сожги всё! Я не хочу здесь сидеть! Я не хочу быть чистым! Я не хочу ками! Я хочу домой! Он тряс руками, сжимал их, разжимал, бил ими по земле. Ничего. - Почему? - крик устремился в потолок. - Почему ты не слушаешься!? Тишина. Огонь внутри был. Горел так сильно, что Кацуки казалось, кожа сейчас лопнет. Мальчик сидел на холодной земле грязный, голый, с разбитыми кулаками и смотрел на свои руки. Тишину прервал треск, эхом дошедший из трещины, оттуда, где видно жерло. - Я буду сильным. Я обещал. Кацуки прислонился к двери, закрыл глаза и заснул. Без страха. Когда проснулся, не сразу понял, где находится. Старуха приоткрыла дверь, поставила рис и воду. Мальчик посмотрел на нее, взял миску, поел и отдал пустую. - У меня руки болят. Старуха взглянула на разбитые костяшки. - Я злился, много. Но огонь не вышел. - Не вышел? - Нет. Я хотел. Но не получилось. Узкие глаза всмотрелись в него. - Дракон признал тебя. Кацуки моргнул. - Он не дал огню выйти. Не дал тебе осквернить себя гневом в святом месте. - Ками добрый? - Он ками. Не хороший и не плохой. Он твой. Старуха ушла. В темноте Кацуки улыбался, чуть-чуть. Он думал о Деку. - Дракон защитил меня, - шептал он в темноту. - Потому что я должен стать сильным. Для тебя. Для мамы. Для папы. Для Акаину. Мальчик молчал. - Я не буду больше злиться... Ну, буду, но не сильно... Я постараюсь. В темноте кто-то вздохнул. Кацуки вздрогнул. Или это был он сам. Мальчик закрыл глаза и заснул. Двери открылись. За ними стояли три старухи. За их спинами розовое небо, рассвет и горы в дымке. - Выходи. Кацуки встал, ноги не слушались, голова кружилась, но он поднялся. Шагнул к свету. Прищурился, в глазах резало. У одной из старух в руках был посох гохэй, белые полоски бумаги шуршали на ветру. Его повели выше. По узкой тропе, скользкой от ночной росы. Камни больно врезаются в босые стопы. - Не останавливайся, - скрипит старуха. - Ками ждут. Кацуки не останавливался. Ноги дрожали, от холода, голода, но он шел. Он не имеет права падать. С одной стороны скала, с другой пустота, туман, в котором ничего нет. - Не смотри вниз. Кацуки сосредоточился на шелестящих лентах посоха. Тут серой пахло сильнее чем в деревне. Глаза слезились, в горле першило. - Скоро, - кряхтела старуха. - Терпи. Тропа кончилась площадкой, ровной, выложенной черным камнем. В центре площадки бассейн, углубление в скале, заполненное водой. А вода не синяя, не голубая. Она зеленая, как нефритовые палочки, как свежая трава. Как глаза Деку. Кацуки замер. Вода светилась, сама по себе. Над поверхностью поднимался пар, густой, горячий и пахнущий серой так сильно, что кружилась голова. - Священный источник, - мальчик уже не понимал, какая из старух говорит. - Слезы дракона. - Он плачет? - Все ками плачут. Иначе мир засохнет. Вода была такой чистой, что Кацуки видел дно черных камней, уходящих в темноту глубины. - Входи. Он подошел к краю, опусти ногу в воду и зашипел от боли. Обжигало. - Входи. Терпи. - Я обварюсь! - Не обваришься. Ты крови дракона. Его слезы тебя не сожгут. Кацуки смотрел на воду, на свои ноги. - Я боюсь. - Входи. Он закрыл глаза. И шагнул. Боль была такой, что мальчик закричал от неожиданности. Ему казалось, что кожа плавится, мясо слезает с костей. Казалось, что он умрет прямо здесь, в этой зеленой воде и никто не придет. Но он не умер. Боль стала тише, потом еще, пока совсем не ушла. Он стоял по грудь в воде. Вокруг поднимался пар. Кожа покраснела. - Теперь сядь, - донеслось откуда-то с берега. - Дыши. - Слушай. Сначала были только звуки воды. Бульканье и шипение. Где-то глубоко гул. Потом Кацуки услышал свое собственное сердце, тяжелое. Затем наступила тишина. И тишина ответила. - Ты пришел. Кацуки открыл глаза. Вода из зеленой стала красной. Может это пар так играет на рассвете. Или у него кровь прилила к глазам от жара. Мальчик не знал. Вокруг клубился пар, скрывающий все, кроме самого Кацуки. В паре что-то двигалось, толи тени, толи свет. Он смотрел, казалось, там кто-то есть. - Ты... Я... Я хотел сжечь все. Но не смог. Это из-за тебя? Тишина. - Ответь! Я хочу знать правду! - Правда в том, что ты не сгорел. Остальное неважно. Голова была тяжелой, мысли путались. - Я сжег Акаину, не сильно. Но... - Знаю. - Я плохой? - А что есть плохо? Кацуки морщит лоб. - Плохо это... когда кто-то злой. Кто обижает. - Ты злой? - Я хотел сжечь храм! - Но не сжег. - Ты не дал! Или я сам... Неважно. - Важно. Ты хотел, и не сделал. Почему? Знаешь ли ты, что такое "плохой" на самом деле? Плохой, это тот, кто не задает этот вопрос. - Чего? - Ты спрашиваешь. Значит ищешь ответ. Тот, кто ищет, не может быть плохим. Плохие уже нашли ответ. Им нравится то, что они нашли. - И какой ответ? - У каждого свой. Ты ищешь, значит не нашел сегодня. Сегодня ты здесь, в воде, голодный и спрашиваешь у пустоты, хороший ли ты. Перед глазами мутное пятно, Кацуки хватается за голову, кажется, словно у него сейчас вытечет что-то изнутри прямо в эту воду, постепенно приобретающую снова оттенок зеленого. - Выходи. Старухи стоят на берегу. Сгорбленные, сморщенные, с глазами щелками. За руки придерживают Кацуки, осторожно одевая его в кимоно. - Что ты помнишь? - Голос. Кто-то говорил. - Это ты сам себе говорил, три дня в темноте, с собой только и разговаривать. - А если не сам? - Тогда повезло. Ками редко говорят с детьми. Внизу ждала мать. Она стояла у подножия тропы, как статуя, в белых одеждах жрицы. Увидев сына, женщина дрогнула, обняла его, прижав к себе. - Я говорил там с кем-то. - Ты вернулся, это главное. Кацуки слышал шум в своих ушах, голова раскалывалась. - Ты веришь в ками? - Я их жена, я должна. Пойдем, дома рис. Мать взяла его за руку. Кацуки чувствовал в животе теплоту. Акаину лежала рядом, положив голову на колени. Отец разминал глину. - Пап, а ками существуют? - А ты хочешь чтобы они существовали? - Хочу. - Значит существуют. - А если я ошибаюсь? - И что? Ками обидятся? Они взрослые, переживут. Мальчик закрыл глаза. - Я буду верить... На всякий случай. Вдруг правда. Масару кивнул. - Хорошее решение. - Я устал. - Так поспи, я посторожу. В груди было тепло. Откуда, неважно.