Дитя дракона и дитя пустоты

Изуку снился жар. Не тот, что от домашнего очага или летнего солнца. Этот жар был другим, глубоким, внутренним, идущим откуда-то из живота, из самой середины тела. Он тек по венам, вместо крови, плавил кости, превращал мышцы в текучий воск. Сквозь жар доносился голос. Грубый и нетерпеливый. Знакомый до дрожи. - Не отставай, Деку. Изуку хотел ответить, но язык не слушался. Лицо перед глазами превращалось в густой, пахнущий серой, белесый дым. Он опустил взгляд, своих рук не увидел. Там, где должны были быть пальцы, ладони и запястья, лишь пустота. Бесконечное беззвездное черное месиво. Разрастаясь, оно пожирало локти, затем плечи, пока не срослось уродливым ничем в районе груди. Крик не вышел изо рта Изуку. Рта уже не было. Только тьма. Только жар внутри, рвущийся наружу. - Деку. Голос Кацуки изменился. Стал ближе, тише. - Проснись. Изуку открыл глаза. Соломенный потолок, старые, покрытые копотью балки. Серый предрассветный свет, сочащийся сквозь щели в сёдзи. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбитое, рваное. - Сон, - выдохнул Изуку. - Просто сон. Он сел на циновке, пытаясь успокоиться. Замер. Внизу, между ног было мокро. И тепло. И пахло. Изуку медленно, с ужасом, поднимающимся откуда-то из живота, откинул одеяло. Немаки прилипло к коже от пота. Циновка под ним была теплой, пропитанной, влажной. И красной. Не маленькое пятно, как если бы царапина. Большое, размером с ладонь, а то и крупнее, расплывшееся, въевшееся в солому и белый хлопок одежды. Кровь. И не только она. Что-то еще. Густое, тягучее, с почти незаметным блеском в сером свете утра. И запах. Пахло сильно. Тяжело. До тошноты сладко, до холодной мокрой дрожи. До того, что желудок сжался в тугой узел. Пахло переспелыми фруктами, мёдом, который забродил и начал гнить. Словно что-то живое, что пряталось глубоко внутри и вдруг выползло наружу, разорвав Изуку. В груди пульсировал жар. Как из сна. Поднимался по венам, заполнял живот, давил на кости. Мальчик посмотрел на свои руки, ощущая, как земля уходит из под ног. Те были обычными, детскими, мозолистыми от боккэна. Но Изуку видел, нет, чувствовал, что под кожей что-то двигается. Медленно, как змея под песком. Он зажмурился. Сильно. Чтобы перед темнотой стали бегать белые блики. Затем открыл глаза. Нет. Не двигается. Показалось. Посмотрел на циновку, где расплывалось красное мокрое пятно у собственных ног. Посмотрел на себя. В голове было пусто и гулко. - Мама, - позвал Изуку. Голос сорвался на шепот. - Мама. Никто не отозвался. Мальчик пробовал встать. Ноги не слушались, подогнулись и он упал обратно, прямо в то самое липкое и теплое. И тогда Изуку вырвало. Желудок вывернуло наизнанку, а перед глазами все плыло. Красное пятно, собственные руки, душащий запах. - Что ты... Голос матери оборвался. Она стояла в дверном проеме, сжимая край бумажной створки. Лицо белое, глаза огромные и испуганные. - Мама, - прошептал Изуку. - Что со мной? Она не ответила, сделала шаг вперед. Потом еще один. Опустилась на колени рядом с сыном, не замечая ничего. Руки Инко обхватили дрожащие плечи, заключая Изуку в объятия. - Тихо, - шепнула она. - Тихо, мой мальчик. Всё хорошо. - Я болен? - Нет. - Я умираю? - Нет. - Тогда почему... Почему это? Инко молчала, гладя его по голове, по спутанным зеленым волосам. - Ты растешь, - сказала она наконец. - Просто растешь. - Мне снилось... Что я пустой. Что Каччан смотрит, а меня нет. - Ты есть, - твердо сказала Инко. - Ты здесь. Ты мой сын. Ты есть. Изуку прижался к маме. Его тело дрожало. Внутри всё ещё пульсировал жар. Пахло от мальчика сильно, до головокружения. Но Инко держала крепко. И это было единственным, что не давало Изуку провалиться обратно в пустоту. Тошинори нашел их через час. Женщина сидела на полу, прижимая к себе сына. Грязная циновка свернута и отодвинута к стене. В очаге дымятся тряпки. - Что случилось? - спросил он тихо. Инко подняла глаза. - Ничего, всё в порядке. Тошинори посмотрел на мальчика. Тот спал. Лицо бледное, под глазами тени. Потом старик тяжело вдохнул. Слабый, почти улетучившийся запах стоял в доме. Тяжелый, сладкий и живой. - Инко, - начал он. - Не сейчас. - Ты должна... - Не сейчас, Тошинори. Он замолчал, кивнул и вышел. На веранде старик сел, глядя на утреннее небо. Он знал этот запах. Тридцать лет назад, в другом мире, в другой жизни, Тошинори уже чувствовал такое. Тогда это кончилось плохо. И надеялся, что сейчас будет иначе. Обед был серым, как старая зола. Изуку не пошел в храмовую школу, мама разрешила ему не ходить. В доме было душно и неприятно, мальчик избегал смотреть в угол, где они срезали испачканную циновку. Он сидел на второй ступени, там где протоптано больше всего, сжимал в руках боккэн. Дыхание вырывалось из груди, сидеть было холодно. Рисовые поля внизу стояли почти пустые, с черной подмерзшей землей. Первый настоящий холод после сбора урожая. Изуку уже оттренировался, но после утра всё ощущалось каким-то не таким. Внутри пусто, но не так как привык. Сейчас было тягуче, липко, словно болотная тина, которая тянула из него силы, хотя сил и так немного. - Ты сегодня бледный. Старик медленно приближался от леса. Нес вязанку хвороста. Тошинори таскал понемногу, чтобы Инко не надрывалась. Однорукий, но жилистый, он справлялся с работой лучше, чем можно было ожидать. Соседи уже перестали удивляться, что у вдовы живет ронин. Мало ли какие духи приводят странников в бедные дома. - Не выспался, - соврал Изуку. Единственная рука Тошинори на мгновение замерла на вязанке. - И воздух вокруг... Он не договорил. Мальчик не ждал продолжения, привык, что взрослые не договаривают. Особенно когда речь о нем. Хворост брошен у стены, старик подошел, сел рядом на ступень. Слишком близко, так что Изуку почувствовал запах старой кожи и железа. - Сними хаори. Мальчик удивленно посмотрел на Тошинори. Светлые глаза в глубоких тенях излучали уверенность. - Сними. И кимоно тоже, до пояса. - Зачем? - Сделай, что говорю, - в голосе учителя было что-то, чему нельзя было перечить. Изуку посчитал это знаниями. Он стянул хаори. Потом, помедлив, спустил кимоно до пояса, ощущая как кожа покрывается мурашками. Загар у мальчика неравномерный. Лицо и руки от кистей до локтей темные, а грудь с животом и спиной значительно светлее. По лицу рассыпаны веснушки, как и на тыльной стороне ладоней. На локте правой руки длинные белесый, чуть выпуклый шрам. От камня. - Повернись к свету. Солнце слабое, осеннее. Тошинори протянул руку, остановил в волоске от груди. - Закрой глаза и думай о том, чего хочешь больше всего. О чем угодно, только сильно. Изуку задумался. Чтобы мама не болела. Чтобы Тошинори не ушел. Чтобы Каччан там, в горах, был жив и помнил его. Чтобы внутри перестало тянуть. Старик молчал. Внутри мальчик чувствовал что-то. Как будто воздух вокруг стал плотнее, словно гроза, небо темнее, а птицы замолчали. - Не открывай глаза, - шепнул Тошинори. Воздух давил. Было не больно. Но странно. Словно кто-то невидимый ощупывал его, проникал через кожу и искал что-то в темноте. Затем отпустил. Изуку открыл глаза. Тошинори сидел перед ним бледный, лицо взмокло от пота, единственная рука подрагивали. Смотрел на мальчика так, будто видел впервые. - Одевайся, - сказал старик наконец. - Иди в дом, грейся. - Тошинори-сан... - Иди. Изуку послушно поднялся, скрываясь за бумажной дверью. Тошинори больше тридцати лет был воином, за эти годы встречал сотню людей. Учеников, врагов, союзников. Тех кто жил, тех кто умирал. Он всегда чувствовал ки. Даже самую слабую, даже спящую. В людях, в предметах. Сейчас же он не почувствовал ничего. Абсолютная пустота. Когда он послал свою ки внутрь мальчика, она просто... исчезла. Провалилась в пропасть. На мгновение старику показалось, что он падает. Словно под ними не земля, а черная бесконечная бездна. И эту бездну кто-то сторожит. Инко вышла из дома на закате. Дорога её вела вдоль ручья, мимо рисовых полей, уже голых после сбора урожая. Вода в чеках стояла темная, отражая багровое небо. Крестьяне расходились по домам. Их согнутые фигуры с мотыгами на плечах двигались в закатной дымке, сопровождающиеся усталыми голосами. За околицей тропа нырнула в лес. Инко зажгла бумажный фонарик с одной свечей внутри, света хватало ровно на три шага вперед. Корни деревьев выползали из земли. Где-то кричала ночная птица, резко и отрывисто. Но женщина не боялась леса, она боялась того, что скажет Нао-басан. Хижина старухи стояла на поляне, заросшей полынью так густо, что трава доходила до пояса. В сумерках казалось, что дом окружен седым туманом, растения качались на ветру, шелестели, пахли горько и терпко. Стены хижины были сложены из необожженной глины, крыша из почерневшей драной соломы. Над входом, вместо двери, висели пучки сушеных трав и что-то еще, похожее на мышиные хвосты. Инко постучала в косяк. - Заходи, - раздалось изнутри. Голос скрипучий, как сухая кора. В хижине было темно и душно. Единственный источник света, очаг в центре. Над ним висел почерневший котелок, в котором булькал отвар, пахнущий горькими травами. Дым поднимался к отверстию на крыше, но часть его оставалась внутри, смешиваясь с запахом сушеных трав. Вдоль стен тянулись грубые полки, заваленные пучками, мешочками и коробочками. С потолка свисали связки. В углу, на отдельном месте, прикрытом старой тканью, лежали бамбуковые тубусы. Под потолком, в самом темном месте, виднелась маленькая камидана, полка с фигуркой неизвестного ками и засохшими подношениями. Инко отвела взгляд. В таких местах не смотрят на чужих духов. - Садись, - сказала Нао-басан, не оборачиваясь. Старуха дремала у огня на ветхой циновке. Ей было за семьдесят, а может и за сто, никто в деревне не знал точно. Спина сгорблена, руки скрючены, но глаз, один живой, смотрел остро и цепко. Инко опустилась на колени напротив, сложила руки. Поклонилась. - Нао-басан, простите, что тревожу. - Ты пришла, значит надо. Старуха оставила палку, повернула глаз. - Ты пришла не за травами от кашля, - сказала Нао-басан. Не спросила. - Нет. - И не за приворотом. - Нет. - И не за тем, чтобы узнать будущее. - Нет. Инко полезла за пазуху. Достала сверток с куском старой циновки, вырезанным ножом. На ткани темнело большое пятно, въевшееся, с бурыми разводами. - Вот, сегодня утром. Он проснулся, а это... это было. Нао-басан взяла сверток. Поднесла к лицу. Нюхала долго, закрыв глаз. - Кровь, и не только. - Я знаю, - Инко сжала чернеющие пальцы. - Я переписываю свитки больше двадцати лет. В старых хрониках есть... - Ты умная женщина, грамотная. - Что с моим сыном? - голос её дрогнул. Старуха выкинула кусок в огонь, смотря как тот медленно начинает гореть. - Ты знаешь, как устроен человек? - спросила вдруг она. - В каком смысле? - В самом простом. - В каждом человеке есть ки, жизненная сила. Но... У моего сына её нет. - Совсем? Инко кивнула. - Пустой сосуд, - старуха покачала головой. - Это хуже. Нао-басан наклонилась ближе, в тусклом пламени её лицо казалось живым морем. Голос тихий, хотя в хижине никого, кроме них, не было. Сморщенная рука потянулась к стоящей рядом миске с рисом, не вареным, сухим, еще в шелухе. Зачерпнула горсть, просыпала сквозь пальцы. - Рис бывает разный. Большинство зерен обычные. Их много. Из них варят кашу, кормят семью, платят налоги. Это ты, это ронин, что живет в твоем доме, это староста, что захворал. Вас много. Она отложила горсть в сторону. - Но есть зерна, которые прорастают. Из них всходят колосья. Их мало, но без них не будет нового урожая. Это члены императорского двора, это те, о ком слагают легенды. Те, кто ведет, кто защищает, кто берет на себя силу. Инко слушала, не дыша. - А есть зерна, - продолжала старуха, - которые не прорастают сами. Но если их посадить рядом с сильным ростком, они дают самый сладкий рис. Самый ценный. Самый редкий. Их называют "небесный рис". За такой хозяева платят золотом. Это те, кто может принять семя и дать жизнь. Без них тоже не будет нового урожая. Но они не могут расти сами. Старуха взяла щепотку самых мелких, белых зерен. Инко смотрела на рис. - Мой сын... - Твой сын. Нао-басан ссыпала рис обратно в миску. - Редкий рис. Тем и опасно. Но у тебя другая беда. - Она подняла на женщину единственный глаз. - Такому зерну нужна земля. Нужна вода. Нужна сила, чтобы расти. У людей есть ки, она питает их, дает жизнь и позволяет цвести. Инко сглотнула. - А теперь представь, что то самое редкое зерно посадили в пустыню, - старуха снова взяла щепотку риса, показала. - Оно лежало в сухой земле. Затем проснулось. Природа решила, что пора. - Нао-басан разжала пальцы, рис посыпался в огонь. - А ки нет. Понимаешь? Инко молчала. - Как если бы то зерно начало прорастать в пустыне, выпустило бы росток, потянулось к солнцу, а воды нет. Росток засохнет. Зерно сгниет. Женщина прижала руки к груди. Смотрела, как зерна покрываются черной копотью в огне. - А если... Если сделать так, чтобы зерно не просыпалось? Пламя трещало, метало тени. Нао-басан поднялась, медленно, с кряхтением придерживаясь за поясницу и опираясь на палку. Сгорбленная фигура подошла к стене с заваленными полками. Долго перебирались пучки, нюхались, откладывались. Шуршали свитки. Огонь освещал разные части хижины, Инко старалась не смотреть на маленькую камидану. Казалось, фигурка неизвестного ками наблюдает, когда свет озаряет глиняную форму. - Вот, - старуха протянула Инко полотняный мешочек. - Полынь горная, сушенная на новолуние. Корень белого пиона, семилетний. Кора ивы с берега, где ручей поворачивает против солнца. Женьшень дикий. И еще кое-что, но этому названия нет, иначе притянет кого не звали. Женщина взглянула в мешочек, внутри лежали травы. Черные, белые, красноватые, некоторые светились в темноте, что-то попахивало слишком холодно, заставляя не думать, от чего именно. - Это усыпит его природу? - Да. Тело заснет. - И не повредит ему? - Всё в этом мире повреждает. - Нао-басан усмехнулась беззубым ртом. - Но это меньшее зло. С этим будет жить. Обычной жизнью. Как все. - Он не обычный. - Будет казаться обычным. Этого достаточно. Щепотка на чашку воды. Кипяти, пока не почернеет. Пусть пьет утром, натощак. Раз в четыре дня. Если пропустит больше 4 раз, то все вернется. Инко кивнула. - Сколько я должна? - она потянулась за свертком. - Оставь себе. - Но... Почему? Нао-басан посмотрела на женщину единственным глазом, тот блестел в свете очага, то ли от слез, то ли от огня. - Потому что я тоже когда-то была таким зерном, - её фигура опустилась к огню. - Моя мать поила меня, пока я не выросла. А потом я сама выбрала не просыпаться. - Спасибо, - Инко склонилась, касаясь пола лбом, как кланяются в храме. - Приходи, как кончится отвар. Если будет надо. На улице уже темно. Луна еще не взошла, только звезды. Холодные, далекие и равнодушные. Лес шумел, ветер поднимался, гнал тучи, обещая первый снег. В темноте зажегся фонарик. Инко шла обратно по тропе. В мешочке под одеждой шуршали травы. Те, что должны были усыпить зерно. Спасти сына от него самого. Женщина думала о том, что скажет ему завтра утром. И решила. Она ничего не скажет. Просто сварит отвар. И подаст. А потом будет молиться всем ками, какие есть, чтобы этого хватило.