Дитя дракона и дитя пустоты

Осенний ветер трепал сухую траву на склонах. Листья с кленов уже облетели, только редкие красные точки еще держались на голых ветках. Солнце село, горы почернели, на западе тлела багровая полоса. Последний вздох уходящего дня. Серный туман поднимался от источников, стелился по земле густой белой пеленой, прятал тропинки. Кацуки шел за старшими мальчишками, сжимая кулаки, как последний дурак. Надо было молчать, но Денки так противно ухмылялся, что он не выдержал, влез в спор. И проиграл. Специально державшись чуть позади, мальчик рассматривал спины своей своры. Тоскливая картина. Денки широкий в кости, но рыхлый, как плохо обожженная глина. Ханта тощий, кривой, вечно улыбается. Остальные никакие, серые и одинаковые. Сам Кацуки за последние пару лет вымахал так, что почти догнал Денки, хотя тот на четыре года старше. Плечи раздались, руки налились силой, кулаки потяжелели, как камни. Мать говорила "Растешь". Мальчик не был уверен, что дело только в этом, он чувствовал, внутри у него что-то есть, чего у остальных нет. Бакугоу был крупнее, сильнее. И остальные это знали. Поэтому и таскали с собой. Боялись, что если не позовут, то тот обидится. А обиженный Кацуки... Страшно. - Тихо, - прошипел Денки. - Сейчас за поворотом, там щель в заборе. Лучше места нет. - А если увидят? - спросил Ханта. - Не увидят. Они парятся, им не до того, - Денки ухмыльнулся. - Или ты боишься, что мамка узнает? Ханта покраснел и заткнулся. Кацуки скривился. Мамка, как тупо. Его мать глава клана. Если она узнает, что он подглядывает в банях, мало не покажется. Они подкрались к забору, окружавшему строение. Старые стволы бамбука, перевязанные веревками, местами подгнили. Забор шатался, но стоял, может пару лет никто не чинил. Щель была в самом темном месте, прикрытая веткой. Денки припал к ней глазом, замер. - Ох ты ж... - выдохнул он. - Там это... Ну, которая из дома у источников... У нее... Он не договорил, задышал часто, как собака. Остальные задвигались, зашумели и заспорили, кому смотреть следующим. Ханта подпрыгивал от нетерпения, еще двое, Кацуки не знал их имен, просто старшие мальчики из дальних домов, толкались локтями. Бакугоу стоял в стороне, прислонившись к дереву и смотрел на звезды. Ему было не интересно. Он знал, что там за забором. Голые тетки. Как мать в бане, ничего особенного. Тела как тела. - Бакугоу, иди сюда! - позвал Денки. - Ты же хотел посмотреть! - Не хотел я. - А зачем пошел? Мальчик промолчал, он и сам не знал. Все пошли. Так надо было, чтобы не думали, что слабый. Чтобы не смели говорить, мол боится. Он отлепился от дерева, подошел к щели. Отодвинул Денки плечом, несильно, но тот попятился, чуть не упав. - Эй! - мальчик возмутился, но спорить не полез. Кацуки наклонился. В бане было жарко, даже через забор чувствовалось тепло. Пар клубился белыми облаками, масляные лампы горели тускло, бросая оранжевые блики на мокрые камни. Женщины сидели в воде, смеялись и о чем-то говорили. Большие груди, широкие бедра, длинные волосы, мокрая кожа. Он скользил взглядом по ним равнодушно, как по камня в горах. И вдруг, краем глаза, в самом углу бани, у отдельной стены увидел. Молодая, почти подросток. Сидела отдельно от других, поджав ноги и глядя в воду. Волосы у нее были зеленые. Не яркие, темнее, с отливом в каштановый. Но зеленые, а на щеках веснушки. Кацуки замер. Внутри что-то дрогнуло. Точно не так, как у Денки, когда он смотрел на груди. Иначе, странно и тяжело. Как будто у горла завязали узел. Мальчик смотрел на зеленые волосы, на веснушки и то, как сидит фигура, тихо, отдельно, будто ей здесь не место. И внутри его захлестнуло, но не желание или интерес. Отвращение. Резкое, липкое, как будто увидел что-то неправильное. Что-то, что недолжно быть здесь. Кацуки отшатнулся от щели. - Ты чего? - удивился Денки. - Испугался? Бакугоу молчал, пытаясь понять, что это было. Зеленые волосы, веснушки, тихая фигура. Не знал, почему оно так на него подействовало. Не знал, почему внутри всё перевернулось. Но понимал одно. Это мерзко. Мерзко смотреть и думать. - Бакугоу, - Денки подошел ближе, заглядывая в лицо. - Ты чего такой бледный? Увидел там мамку? - Отвали. - А может... - Денки вдруг ухмыльнулся. - Может, у тебя не встал? Вокруг разнеслись тихие смешки. - Чего? - не понял Кацуки. Его взгляд уже начинал сверкать. - Ну, смотришь на голых баб, а у тебя не встает, - Денки обернулся к остальным, ища поддержки. - Бывает, у мелких так часто, не дорос еще значит. - Заткнись. - А что? Я же шучу. Подрастешь, все встанет. А пока не переживай. Хотя... - он оглядел мальчика с ног до головы, - выглядишь уже не мелким. Кацуки сжал кулаки. Ладони тут же вспотели. - Я сказал, заткнись. - Или, может, ты из тех, кому не на баб смотреть надо? - Денки понизил голос, но так, чтобы все слышали. - Может, тебе на мужиков интереснее? Смех стал громче. Ханта загоготал, зажимая рот руками. Остальные переглядывались. Они слишком поздно заметили, как алые глаза сузились в две яростные щелки. Кацуки не помнил, как бросился. Вспышка, жар, грохот. Искры разлетелись во все стороны. Денки отлетел к забору, ударился спиной. Бамбук затрещал, толстые створы прогнулись, но выдержали. - Ты... - прохрипел Денки, сползая по забору. Бакугоу навис над ним. Как скала над камнем. - Повтори, - голос низкий, опасный. В темноте блестели глаза и ладони. Денки смотрел на Кацуки снизу вверх, в его взгляде затесался страх, животный и настоящий. - Я... Я пошутил. - Плохая шутка, - поднялся тяжелый кулак. Из-за забора донеслись крики женщин. Кто-то завизжал. Кто-то заорал. - Эй! - закричал Ханта. - Там! В бане! Услышали! - Бежим! Трое рванули, не оглядываясь. Кацуки не двигался, стоя над Денки, тяжело дыша и смотря, как тот скулит, закрывая лицо руками. - Кацуки! - крикнул кто-то из леса. - Бежим, дурак! Взгляд сфокусировался, он очнулся. Взглянул на свои руки, покрытые кровью. На Денки, тот лежал, сжимаясь в комок. Из бани уже бежали, голоса приближались. И Кацуки рванул в горы. Быстро, быстрее чем любой из тех, кто несся позади. Мальчики нашли друг друга в расщелине, в которой часто играли. Ханта трясся, остальные перешептывались, косясь на Кацуки. Денки с ними не было. - Ты его убил? - Нет. - А почему он не пришел? - Откуда я знаю? Может, домой пошел. - Если он расскажет... - Не расскажет. Трус. Кацуки сидел на разломанном камне, сжимая и разжимая костяшки. Кровь уже запеклась, но ладони все еще горели. - Ты совсем, - сказал один из старших. - Из-за шутки чуть человека не убил. - Он не человек, он говно. - А ты? Ты кто? Кацуки медленно поднял на него глаза. В темноте они сверкали алыми всполохами. - Я, Бакугоу. Парень попятился. - Я... Я пошел отсюда. Мальчики разбежались, оставив его одного. Кацуки смотрел на свои руки, он плохо помнил того ребенка с зелеными волосами и большими изумрудными глазами. Лицо Деку совсем затерялось в воспоминаниях. Да и, наверное, оно уже выглядит иначе. Внутри было гадко. Мать ждала его на веранде. Кацуки подходил к дому, уже представляя, что будет. Мицуки стояла, скрестив руки, лицо рассерженное, словно зеркальная копия лица сына. Рядом отец, тихий и бледный, держит её за плечо. Лампа за их спинами горела тускло, масло кончалось, фитиль коптил. Кацуки остановился в нескольких шагах. Молчал. Руки в рукавах кимоно, костяшки саднят, под ногтями запеклась чужая кровь. - Заходи, - мать отошла в сторону, чтобы Кацуки прошел в дом. Он зашел. В доме не горел очаг. - На колени. Он встал на колени, там где голый пол. Доски скрипнули. Кацуки был крупнее чем в прошлом году, тяжелее, чем должен быть в восемь лет. - Руки. Он протянул. Мицуки взяла руки сына, осмотрела разбитые костяшки. Понюхала воздух у ладоней. Её собственные руки были тоже горячими, слегка влажными. - Рассказывай. И почему-то Кацуки все рассказал. Про то что пошли к бане, про Денки, про то, что тот сказал. Про драку. - Почему взорвался? - спросила Мицуки. - Он смеялся. - Над тобой? - Да. - Ты идиот, что позволил ему довести себя. Кацуки молчал. - Ты сильнее. Ты не имеешь права терять контроль из-за какого-то дерьма. - Я знаю. - Тогда почему ты его избил? Он не мог объяснить. Не мог признаться, что дело было не в Денки. А из-за пожара в груди. - Завтра пойдешь к старейшинам, - четко отрезала Мицуки. - Сам, до того как Денки нажалуется. - Зачем? - Скажешь, что погорячился. Что Денки сам напросился. Что ты готов понести наказание, но скажешь, кто ты есть. Кацуки сжал кулаки, кровь снова выступила на костяшках. - Я не буду извиняться. - Да. Поставь их на место. Покажи, что выше. Что можешь признать ошибку, но они не посмеют тебя судить. Мать довольно оскалилась, она всегда учила его не унижаться, а управлять. - Иди спать. Но Кацуки не поднялся, он стоял на коленях, глядя в пол. - Мам... Тот мальчик... Который приезжал с отцом... - запнулся. Мицуки удивленно приподняла бровь. Отец шевельнулся в тени матери. - Так. И что? - Не знаю, - Кацуки смотрел в пол. - Просто... Вспомнил. - Ты его видел несколько дней. Четыре года назад. - Я знаю, помню. - Что помнишь? Кацуки молчал. Что он действительно помнил? Большие зеленые глаза. Тихий голос, просивший еще, глядя на искры. Рисовый пирожок. Деку... А имя забыл. - Не помню... - Голос Кацуки вдруг стал тихим, почти детским. Отец с матерью переглянулись. - Не помню, как его звали... Мицуки молчала. Масару же вышел из тени. - Изуку, его звали Изуку. Кацуки поднял голову. - Изуку, - повторил мальчик. Имя упало в тишину, как камень в колодце. Где-то глубоко внутри что-то отозвалось. - Он жив? - Пишут, иногда. Инко пишет. - Что пишет? - Что рис дорожает. Что живы. Что... - мать помедлила. - Что сын тренируется. Кацуки выдохнул, сам не заметил, как задержал дыхание. - Зачем ты спрашиваешь? - голос Мицуки стал жестче. - Тебе есть дело до какого-то мальчика из долины? - Не знаю. Он правда не знал. Не знал, зачем спросил. Не знал, почему имя отозвалось в груди. - Иди спать, - сказал Масару. - Завтра тяжелый день. В ночи Мицуки сидит за ширмой, едва поблескивает свеча. С месяц назад пришло новое письмо от Инко. Руки не доходили посмотреть, сейчас же женщина вскрывает его, пробегается взглядом по строкам. Написано много, Инко делилась почти всем, что происходило у них там, в долине. Глаза цепляются за строку "Я боюсь за него, Мицуки. Сама не знаю чего." - Я тоже, - шепчет она в пустоту. - Я тоже боюсь. За своего. За чужого. За то, что их связало четыре года назад, и эта связь не рвется, хотя должна была давно истлеть. Мицуки поднимается с места, идёт в чулан. В старый сундук кладет маленький, твердый рисовый пирожок, который её сын зачем-то прячет в своих вещах. Акаину умерла. Все в доме ждали этого. Каждый видел, как собака потихоньку угасает. Даже Кацуки, хотя он старался не смотреть. Старая Акаину почти не вставала со своей подстилки в углу мастерской. Ела через раз, пила только если поднести миску к морде. Шерсть свалялась, глаза покрылись бельмом, дыхание стало хриплым и редким. - Она ждет, - отвечал Масару на вопрос сына. - Чего? - Когда придет время. Старые собаки уходят в горы, чтобы не доставлять хлопот. Кацуки сжал кулаки, но не от гнева, а от горькой печали. - Она не посмеет уйти. - Она уже не сможет, - грустно улыбнулся отец. Это было еще хуже. Кацуки сидел рядом с ней каждый вечер после тренировки. Гладил рыжую шерсть, слушал хриплое дыхание. Иногда Акаину открывала глаза и смотрела на него, узнавала. Иногда шевелила хвостом. - Ты не умирай, - шептал мальчик. - Слышишь? Я тебе приказываю. Ты моя. Ты не можешь умереть. Это случилось в начале зимы. Кацуки проснулся от тишины. Он лежал на полу мастерской отца, задремал после изнурительно тренировки. И вдруг понял, чего-то не хватает. Хрипа. Того самого, к которому привык за последние недели. С комом в горле мальчик поднял взгляд на лежанку. Глаза Акаину открыты, но не видят. Грудь не поднималась. Ушла во сне. Кацуки шумно выдохнул. Внутри клокотало что-то огромное, черное, горячее. Оно просилось наружу, чтобы сжечь. Но мальчик не дал этому выйти. - Кацуки, - раздался голос отца за спиной. Он не обернулся. - Кацуки, пойдем ко мне. - Нет. - Сын... - НЕТ! Голос сорвался на крик. Из ладоней брызнули искры, от чего редкая солома на полу вспыхнула. Масару подхватил сына на руки, сильные, пахнущие глиной и вынес во двор. Прижал к себе, отворачивая ребенка от мастерской. - Дыши. Дыши, Кацуки. Она не хотела бы, чтобы ты сжег дом. Мальчик не дышал. Он трясся в руках отца, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. Детские горячие ладони сжимали кимоно Масару, то тихо тлело. - Я ненавижу, - шептал Кацуки. - Ненавижу всех. - Знаю. - Хочу всё сжечь. - Знаю. - Я... Хочу чтобы она жила. - Знаю. Могилу они копали долго. Спустились к подножию вулкана, там где лес. Земля уже успела промерзнуть, руки болели, но боль была приятной. Мать с отцом дали Кацуки положить Акаину в землю, посидеть рядом, сжимая пахнущую собакой подстилку. - Ты... Ты была самой дурной собакой. Почему-то сейчас мальчику вспомнилось, как Деку погладил её первой. - Но красивой. Ты теперь с драконом. Он засыпал могилу землей. В груди было пусто и горячо одновременно. В чулане Кацуки искал свой сундук, старый, в который мать складывала все его вещи. Нашел быстро, открыл тоже и замер. На дне лежал маленький, черствый как камень рисовый пирожок, лист сливы совсем засох, и когда мальчик взял пирожок в руки, лист потрескался и отвалился. На место каменного шарика, Кацуки спрятал собачью подстилку. Сидел долго, молча. Он не помнил, почему положил это сюда. Но знал, почему достает и кладет в рукав кимоно. Может это и глупо, но пусть в пустоте, вместо Акаину, будет лежать пирожок. Ведь от него слегка тепло, хотя это всего лишь сухой комок риса. На следующую ночь Кацуки приснилась баня. Не та, деревенская, с голыми тетками и вонючим паром. А другая. Белая, как первый снег на вершинах, и водой прозрачной, словно слеза. Гладкие камни, из которых сложены стены, светились изнутри, будто луна в полнолуние. Лампы горели ровно, не коптили, и их свет был теплым, золотистым, такого Кацуки никогда не видел в реальности. От воды поднимался пар, он не обжигал, а ласкал кожу, заставляя забыть о холоде и гневе, о том, кто он такой. В воздухе не пахло серой, а чем-то сладким, тягучим, от чего хмелела голова. Мальчик стоял по колено в воде и не знал, как сюда попал. Вода была теплой, очень. Она обтекала ноги, поднималась выше, касалась бедер, живота. Кацуки хотел двинуться, но тело не слушалось, поэтому он стоял как вкопанный и смотрел. В центре бани, в самой глубине, кто-то был. Видна была только спина. Мягкая кожа блестела в золотистом свете. Слегка загорелая до локтей, на одном шрам, и на шее с сильными плечами загар. А на спине и боках кожа бледная. Волосы короткие, липли к шее и падали на лицо влажными кудрями. Зеленые. У корней почти черные, чем ниже, тем светлее, а к кончикам они становились похожи на молодую листву, весеннюю траву... Кацуки не мог подобрать слова. Он вообще забыл как говорить. Человек в воде повернул голову. Чуть-чуть. Так, что стала видна щека, скула, мочка уха. И веснушки. Россыпью, как цветы в долине. На щеках, на шее, на загорелом плече. Кацуки смотрел на них и внутри что-то ломалось. Не больно, сладко. Как будто кровь текла быстрее и он словно таял в теплом пару. Хотел сказать, повернись. Но не смог. Человек повернулся сам. Медленно, плавно, как водоросль в течении. Вода расступалась, обтекая сильное тело, и Кацуки видел, грудь, плоскую, как у мальчишки. Широкие бедра. Мощные ноги. Лицо было размыто. Будто он смотрел сквозь воду, сон или время. Кацуки пытался, но не мог разглядеть черты. Только глаза. Изумрудные, глубокие. Они смотрели прямо на него. В самую глубь, куда никто никогда не заглядывал. - Изуку. Человек улыбнулся уголками губ. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у Кацуки перехватило дыхание. Изуку поднял руку, вдруг его тело оказалось очень близко. Пальцы были прохладные, мокрые и мозолистые. - Ты помнишь, Каччан? Это имя ударило под дых, выбило воздух из легких. Кацуки прижал к себе тело, мокрое, горячее, живое. Чувствуя под своими руками мышцы. Ощущая влагу пота на губах. Мир взорвался. Не в гневе, а в сладкой, тягучей тьме. Он падал куда-то вниз. В горячую пустоту, и Изуку падал вместе с ним, обнимая руками, прижимаясь и не отпуская. - Не уходи, Деку. Не уходи. Кацуки резко открыл глаза, тело пробивал жар, хотя одеяло лежало скомканным в стороне. Сердце билось в такт пульсирующему удовольствию. В голове всё еще стоял образ. Зеленые глаза. Веснушки. Мокрая кожа. Рука легка на что-то влажное внизу живота, там было мокро, липко, тепло и странно. Пахло незнакомо. - Деку. Кацуки ждал. Имя повисло в воздухе. Тошноты не было, отвращения тоже. Только жар и гул сердца. С именем, застрявшем в горле. Мальчик сел, смотря на пятно. Ему не было противно. Вот что пугало больше всего. Кацуки приснился мальчик. И во сне Кацуки хотел его. Как Денки хотел тех голых теток в бане. Сильнее. Глубже. По-другому. А теперь он проснулся. И ему не было противно. Должно. Он сумасшедший. Он должен бежать в ручей и оттирать кожу до крови. Но Кацуки сидел, смотрел на пятно, и в груди было тепло. - Каччан, - прошептал голос в памяти. Мальчик встал. Скомкал кимоно и выскользнул из дома. Светало, туман редел, открывая черные скалы и алые черепицы. Кацуки шел к воде, сжимая в руках грязную ткань. Внутри было пусто и горячо одновременно. В висках стучали имена. Деку. Каччан. - Сумасшедший, - сказал он себе. - Ты просто сумасшедший. Но даже это слово звучало как-то не так. Потому что если бы он был сумасшедшим, то было бы противно от самого себя. А не было. Следующие несколько дней, после общения со старейшинами, Кацуки не разговаривал. Он вставал на рассвете, уходил в горы и взрывал камни. Мать не останавливала. Лучше камни, чем люди. Мальчик находил большие валуны. Посеревшие, покрытые мхом и налетом. Садился напротив. Долго смотрел, словно призирал. Потом бил. Взрывы сотрясали склоны. Камни разлетались в пыль. Грохот катился по ущельям, пугая птиц и духов. Кацуки бил до тех пор, пока ладони не начинали кровоточить и вместо гнева наружу не выходили слова. - Ты, - орал он в небо. - Ты, сраный дракон. Еще через столько же дней Кацуки нашел валун, который не смог разбить. Черный, гладкий, как стекло. Мальчик бил его час, два, три. Все без толку. Только с ладоней капала кровь. - ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЛОМАЕШЬСЯ?! Еще через столько же дней в валуне появилась трещина. Зияла темной полоской. Кацуки сел перед камнем, положил руки на холодную поверхность. - Ты знал, что так будет? Камень молчал. - Что я сумасшедший? Камень молчал. Кацуки убрал руки. Встал. Отошел на несколько шагов. - Сдохни. Поднял ладони. Огонь вспыхнул, ярче, чем когда либо. Вместе с именем на губах. Грохот прокатился по ущелью, эхом отразившись от скал. Птицы с криками взметнулись в небо. Где-то внизу, в деревне, залаяли собаки. Кацуки подошел к камню. Трещина стала шире, глубже. - Еще не сдался? Камень молчал. - Я тоже. Он сел перед камнем, вложив в мокрые ладони твердый шарик. - Не забуду...