Дитя дракона и дитя пустоты

Зима в Зеленой долине приходила с гор. Она спускалась по склонам медленно, неохотно, задерживаясь в ущельях, накапливая силу в темных лесах из криптомерий и суги. А потом в одну ночь ударяла, и утром мир становился белым, хрустящим и чужим. Рисовые поля, еще месяц назад золотившиеся стерней, теперь лежали ровной белой гладью. Только редкие вершки торчали из под снега, отмечая границы наделов. Замерзшие чеки блестели на солнце ледяными зеркалами, по ним нельзя было ходить, лед еще тонкий и обманчивый. Дороги исчезли. Тропинки между домами протаптывали заново каждое утро, потому что снег сыпал без остановки. Изуку проснулся от холода. Он лежал на циновке, закутавшись в ёги с головой, но мороз все равно пробирался сквозь ветхую ткань, щипал нос. Дом Мидория зимой промерзал насквозь. Старые стены, драная крыша, щели в сёдзи, которые Изуку затыкал соломой каждую осень, но ветер находил новые. Мальчик открыл глаза. Сквозь щель в стене пробивался серый утренний свет. За окном ни звука. Даже птицы молчали в такой холод. Когда Изуку сел, ёги сползло с плеч и он зябко передернулся. Рядом на циновке стояла пустая чаша, с трещиной на ободке. Вчера вечером мама снова дала ему горький отвар, пахнущий так, что хотелось нос зажать. Мальчик поморщился, вспоминая вкус. Он пил этот отвар два года, раз в три дня, вечером перед сном. Мама говорила "Чтобы ты рос здоровым" и Изуку не спорил, привык уже. После отвара тренировки действительно давались легче, тело стало послушнее, удары точнее. Тошинори отмахивался, считал что мальчик растет и его мышцы крепнут. На вопросы про отвар мама отвечать не любила, поэтому Изуку быстро перестал спрашивать. Его тело за эти два года изменилось. Двенадцать лет - возраст, когда мальчишки в деревне начали превращаться в мужчин. У кого-то ломался голос, кто-то вытягивался, как жердь, кто-то начинал бриться. Изуку вырос, стал выше многих сверстников. Под тонкой кожей проступали мышцы, не рельефные, а плотные, сухие, вылепленные тренировками. Плечи стали шире. Руки, когда он сжимал кулаки, перекатывались твердыми жгутами. Скудное питание не давало телу Изуку раздаться в боках, но он определенно рос. Мальчик потянулся к деревянной вешалке, где висело хаори. Не то, старое, в котором он теперь спал. Другое. Тёмно-синее, из плотной ткани и с тяжелым кроем. Оно пахло старым деревом и камфорой. Отцовское. Инко достала это хаори из сундука месяц назад. Протянула однажды утром и сказала "Ты вырос. Носи." Хаори было почти впору. Рукава все еще длинноваты, но не болтались как тряпки. Изуку надел хаори поверх кимоно, провел рукой по ткани, вытертой и жесткой. За ширмой кашляла мать. Мальчик замер. Кашель был сухой, надсадный с хрипами. Изуку слушал это каждое утро уже третий десяток дней. - Мам? - позвал он. - Всё хорошо, - донеслось из-за ширмы. Голос сиплый, уставший. - Иди завтракать. Около очага сидел Тошинори, старик грел руку над слабым огнем, посмотрел на Изуку долгим взглядом из под тени век. - Слышал? - тихо спросил. - Да. - Дрова кончаются. Сходишь? - Да. Тошинори кивнул. Рис теплый, но его совсем мало. Изуку съел свою порцию быстро, стараясь не думать о том, что маме достанется еще меньше. Инко вышла к ним через полчаса. Бледнее обычного, под глазами тени, губы сухие. Улыбка как всегда спокойная и ровная. - Холодно сегодня, одевайся теплее, Изуку, - она кашлянула в рукав, быстро, пряча лицо. Тошинори смотрел на неё, никто ничего не сказал. Изуку вышел из дома, когда солнце уже поднялось над полями, но светило слабо, не грело, а висело низко, как бледный фонарь. Деревня Наруками зимой замирала. Снег лежал везде: на крышах, на заборах, на ветвях голых деревьев. Тропинки между домами протоптаны узко, по одной тропе, остальное в сугробах. Местами снег доходил до пояса. Дым из труб поднимался прямым столбом, а мороз стоял такой, что воздух не двигался. Пахло огнем, мерзлой соломой и еще чем-то кислым, как квашенная капуста. Изуку шел, опустив голову и бормотал себе под нос. - Хворост, это первое... Без хвороста мама замерзнет. Но может быть, получится найти что-то еще? Помню что под снегом иногда сохраняются корни имбиря... Или дикого чеснока... Сенсей говорил, что от кашля помогает настой из корней дудника... Где же его искать зимой? На мальчике несколько слоев одежды. Ноги в варадзи уже мерзли, а пальцы начали неметь. - Эй, Мидория! - окликнула его тетушка. - Ты чего бубнишь? Изуку поднял голову. У колодца собрались женщины, кутались в одежды, переминались с ноги на ногу. - Здравствуйте. Я просто... думаю. Вы не знаете, можно ли найти корни или сухие стебли от кашля в лесу? Они переглянулись. - Зимой в лесу только духи, а травы под снегом не найдешь. - Я попробую, - упрямо возразил Изуку. - Только осторожнее, в позапрошлую ночь у Коды петуха задрали. Мальчик кивнул, улыбаясь и пошел дальше. У амбара стояли мужчины, кузнец, староста и еще несколько. Грелись и переговаривались. Разговор долетел обрывками. - ... объезд весной. Говорят, сам даймё поедет по провинции. - Давно пора. Три года не было. - Налоги собирать будет. Готовься. - А мне что готовиться? Я всегда плачу, кузница кормит. - А ты, староста, невесту для младшего нашел? - Рано ему, четырнадцати нет. - А что рано? Ты в его возрасте уже женат был. Сейчас самое время договариваться, пока невест не разобрали. Даймё приедет, сговоры легче делать, гостей много. - Про Бакугоу слыхали то? Изуку замер, сделал несколько шагов назад. - А что у них? - Купцы сказали видели их старшего на празднике Огня. Говорят, здоровенный, как взрослый, хотя ему всего ничего. Камни одной рукой взрывает. - Да ладно! Семья шаманов, в наших краях таких не рождалось... лет пятьдесят, наверное. - А имя? - спросил староста. - Кацуки, - подал голос Изуку, он стоял, не в силах двинуться. - Мидория? А тебе чего. - Я... Ничего. Просто... Слышал про них. - Ясно. Ну иди, иди. А то замерзнешь. Изуку пошел дальше. На сердце было странно, тепло и больно одновременно. Каччан жив, растет и становится сильным. - Я тоже стану, - прошептал Изуку. У околицы он остановился, глядя в лес. - Имбирь... - забормотал мальчик снова. - Где растет имбирь? Кажется у подножия холмов, во влажных местах. Но зимой все замело... может, корни? Если найти сухие стебли, под ними могут быть корни... - Изуку-кун? Он обернулся, вздрагивая. По тропе, запыхавшись, бежала Очако. Дочь торговца тканями, на год младше Изуку. Они были тут проездом, уедут весной. Щеки девочки красные от мороза, глаза блестят. - Очако-чан? Ты чего? - Я с тобой! - выпалила она. Очако тоже ходила в храмовую школу. - Куда? Она иногда посматривала на Изуку, а еще крутилась рядом, когда тот тренировался у реки. - В лес! - Зачем? - Просто так, - щеки Очако покраснели еще сильнее. - Я... я тоже могу помочь! - Но Очако-чан, в лесу опасно, там духи. - Ты же идешь? - Мне надо, для мамы... - И мне надо! - уперлась девочка. - Я не отстану. Изуку выдохнул, смущенно отводя взгляд. - Ладно, но держись рядом. И, если что, беги сразу в деревню. - Хорошо! Они пошли в лес вместе. Изуку все бормотал себе под нос. - Корни дудника... Они глубоко... Надо искать у ручьев, где земля не промерзает... Если найти ручей... Хотя зимой... - Ты всегда так разговариваешь? - спросила Очако. - Что? - Изуку вздрогнул. - А... Да. Тошинори-сан говорит, я думаю вслух. - Мило. Мальчик ощутил, как лицо становится горячим и замолчал. Лес встретил их глубокой тишиной, звенящей и неживой. Криптомерии высились черными стражами. Их мощные стволы гнулись под тяжестью белых шапок. Суги жались рядом, темные, вечнозеленые и молчаливые. Подлесок состоял из густого бамбука, зимой он стоял голый, только тонкие желтые стволы торчали из сугробов. Изуку вел Очако знакомой тропой, стараясь держаться подальше от зарослей. - Красиво тут, - сказала девочка. - Страшно, но красиво. - Не шуми, пожалуйста. И слушай, если услышишь голос, сразу говори мне. - Какой голос? - Которого не должно быть. Очако испуганно замолчала. Изуку же искал, он заглядывал под криптомерии, разгребал снег у корней, искал сухие стебли под которыми могли сохраниться корни. - Дудник... Вот здесь вроде летом рос... - бормотал мальчик. - Если найти стебли... Хотя они сухие... - Изуку-кун, - позвала Очако. - Тут какие-то следы. Он подошел, на снегу действительно были углубления, странные, не звериные. Слишком глубокие. - Изуку... Голос был тихим, далеким. Похожим на ветер или скрип снега. - Очако, - тихо проговорил мальчик. - Беги в деревню, сейчас же. - Что? Зачем? - Беги! Из-за старой криптомерии, наполовину сгнившей, наполовину живой, выполз туман. Серый, с зеленоватым гнилушечным отливом, он стелился по снегу, полз, словно живой, оставляя за собой черную, обугленную землю. Снег под ним таял и превращался в пар. Внутри тумана двигались лица. Искаженные, кричащие беззвучно рты, глаза полные пустоты, руки тянущиеся к свету. - Дух, - выдохнул Изуку. - Настоящий... Очако закричала. Мальчик дернул её за руку, оттаскивая за себя, заслоняя. - Слушай меня. Сейчас ты побежишь обратно по тропе. Не оглядывайся. Найди Тошинори-сана. - А ты? Ты же... - Со мной все будет в порядке. Беги. Он не был уверен в этом. Совсем. Но голос не дрожал. Очако побежала и Изуку ощутил, как остался один. Туман смотрел на него. Затем резко ускорился. Мальчик развернулся и рванул, не к деревне, а наоборот вглубь леса, туда, где деревья стояли гуще, а снег был глубоким и никто не ходил. Прочь от тропы. Прочь от всего, что нужно защитить. Ветки хлестали по лицу. Снег забивался в сандали, ноги немели. Хаори цеплялось за кусты и тянуло назад. Туман дышал в спину. Изуку чувствовал его холод. Слышал голоса, шёпот, плачь, зов. - Иди к нам... Здесь тепло... Здесь не больно... - Врете! - Заорал мальчик. - Всё вы врете! Он выскочил на открытое место. Это была поляна, круглая, ровная, занесенная снегом по колено. Вокруг высокие криптомерии, ветки их гнулись под тяжестью снега, создавая плотную стену. И никакого выхода. Изуку замер. Туман уже вытекал из-за деревьев, заливал поляну и поднимался стеной. - Нет... Нет... В центре, почти полностью скрытый сугробами, угадывался бугор. Виднелись очертания, стена, крыша, покосившаяся дверь. Человеческое жилье. Но как? Здесь, в глубине леса, куда даже дровосеки не ходят. Он вспомнил, рассказы тетушек, о старухе, той, которую боялись и к которой ходили в отчаянии. Изуку рванул к хижине. Проваливался в снег, падал, вставал и снова падал. Туман настигал. - Бабушка! - Заорал он, добежав до двери. - Бабушка, откройте! Дверь была завалена так, что едва виднелась ручка. Изуку принялся колотить в неё кулаками, сбивая рукавицы. - Не шуми, - раздался голос изнутри. Спокойный и скрипучий, как сухая трава. - Духи не любят шума. - Бабушка! - Стой где стоишь. И не бойся. Изуку замер. Туман медленно подползал к крыльцу, лица в его глубине смотрели на дверь и не решались приблизиться. - Здесь моя земля, - шипела старуха из-за преграды. - Здесь тебе не рады. Туман зашелестел, голоса завыли. Но не двинулись. Мальчик смотрел на него не моргая, горло разрывало стуком сердца, ноги подкашивались. - Держись! Мидория! Мальчик мой! Старик влетел на поляну, как выпущенная стрела из лука, и ки его горело так ярко, что даже сквозь туман Изуку видел свет. Он не бежал, он летел над снегом, едва касаясь его ногами. - Прочь! - Орал Тошинори. - Прочь от него! Мужчина резко, не сбавляя скорости, развернулся. Корпус пошел влево, нога врезалась в снег, тормозя, правая сторона тела ушла назад, левая вперед. Меч описал дугу. - Тошинори-сан! - Изуку метнулся вперед, но тут же упал на колени, ощущая как устали ноги. - Сиди, - рявкнула старуха. - Не высовывайся, только помешаешь. Удар пришёлся точно в центральное лицо. То взвыло, остальные в его глубине исказились и закричали. Туман переменился, теперь он тек не единой массой, а разделялся на несколько потоков, пытаясь окружить старика. Тошинори не дал. Он двигался, постоянно, ни секунды на одном месте. Крутился, уходил с линии атак, и сам атаковал в ответ. Каждое движение было экономным, ничего лишнего, ни одного взмаха впустую. Меч жил в его руке, как продолжение тела. Изуку смотрел, затаив дыхание. Левая рука, только она. И это меняло всё. Удары приходили с непривычных углов. Меч влетал туда, где его не ждали. Развороты, подшаги, уклоны. Он танцевал с мечом и этот танец был страшен. Туман выл. Лица в его глубине корчились. Тошинори зарычал, прыгнул прямо в центр тумана. Визг, оглушительный, так что Изуку зажмурился и зажал голову руками. А когда открыл, зеленоватая масса взорвалась, разлетелась клочьями, которые тут же растаяли в воздухе. Лица исчезли, крики стихли. Осталась только черная, выжженная земля там, где секунду назад была битва. Тошинори простоял мгновение, глядя на это. Тут же рухнул на колени. Изуку подбежал к нему, тут же помогая подняться, подхватил под руку и потащил к двери. Старик был тяжелым, неожиданно тяжелым для своего иссохшего тела. Каждый шаг давался с трудом, снег хватал за ноги и не отпускал. - Жив? - Прохрипел старик. - Жив! Я жив! А вы? - Стар... Слишком стар для такого... Дверь со скрипом и хрустом отварилась. Старуха стояла на пороге, свет выхватывал её морщинистое лицо, единственный глаз блестел, как у ночной птицы. - Затаскивай его внутрь, мальчик. И не стой столбом. Тошинори встряхнул головой. - Молодец Изуку. - Я? - Да... Они перевалились через порог. Дверь захлопнулась. Внутри хижины было темно и душно. Пахло травами, дымом и чем-то сладко древесным. Очаг метал оранжевые тени на стены, заставленные пучками сухих трав. Узловатый палец указал на циновку у очага. - Клади его сюда. Живо. Изуку выполнил. Старик лег, закрыв глаза. Грудь тяжело вздымалась. Меч всё ещё был зажат в руке, пальцы не двигались даже в забытье. - Отдай, - сказала старуха, наклоняясь. Тошинори не реагировал. - Отдай меч, воин. Ты не в бою. Веки старика дрогнули. Он посмотрел наверх мутным взглядом, потом перевел глаза на свою руку, сжимающую клинок. - Меч... - прошептал. - Никто не отнимет. Отдай сам. Пальцы разжались. Меч со стуком упал на земляной пол. Старуха подхватила его, удивительно проворно, осмотрела лезвие, покачала головой. - Хорошая сталь. Таким мечам сотни лет, и они помнят каждого хозяина. Она отставила клинок в сторону, к стене и опустилась рядом с Тошинори на колени. Сухая, скрюченная рука легла ему на лоб. - Жарко, ки почти не осталось. - Он умрет? - выдохнул Изуку. - Не умрет, - усмехнулась старуха. - Такие как он просто так не умирают. Она поднялась, опираясь на палку, подошла к полке, заставленной горшками, долго стучала крышками, потом бросила в котелок над очагом какую-то сухую траву. - Ты, - сказала старуха не оборачиваясь. - Юный Мидория. Что ты здесь забыл? - Я... За хворостом... И за травами, для мамы, у неё кашель. - Для мамы, - повторил сухой голос. - А духа повел зачем? Изуку молчал. - Спрашиваю, зачем побежал не к деревне, а в лес? - Я не мог... Если бы он пошел за мной... В деревню... Там же люди... Старуха обернулась. Единственный глаз её смотрел на Изуку долго и цепко. - Пустой и глупый. Хуже не придумаешь. - Простите... Она помешала отвар в котелке. Потом налила в глиняную чашку, протянула Изуку. - Напои старика. Смотрела, как мальчик осторожно поит самурая, придерживая чашку. - Хватит, пусть отдыхает. Тошинори закрыл глаза. - Заснул, - прошептал Изуку. - Правда просто спит? - Правда. - Старуха опустилась на циновку напротив. - Ки восстанавливается. К утру оклемается, а к полудню будет ругаться, что меч не наточен. Изуку почти улыбнулся. - Тошинори-сан такой. - Таких мало, как и таких как ты. Она протянула руку с перевязанным пучком трав. - Вот. Корень дудника, кора ивы, имбирь дикий, полынь горная. Заваривать как чай, по щепотке на чашку. Утром и вечером, твоей матери. Изуку посмотрел, не веря своим глазам. - Вы... Вы даете это нам? Но у нас нет денег... - Мне не нужны деньги, - перебила старуха. - Мне нужно чтобы ты запомнил. - Что? - Что ты сегодня сделал. Зачем ты это сделал. И что ты готов повторить. Изуку сглотнул. - Ты не шаман. Ты пустой. Но сегодня ты стоял против духа и не побежал. Ты заманивал его вглубь леса, чтобы спасти деревню. Ты не струсил. - Я струсил, - прошептал Изуку. - Я очень боялся. - Это не важно. Важно, что ты стоял. Она потянулась, взяла его за подбородок и повернула к свету. Единственный её глаз всматривался в юное лицо. - Ты особенный, мальчик. Не потому что в тебе что-то есть. А потому что в тебе ничего нет, а ты все равно идешь. Изуку кивнул, ощущая как в глазах начинает щипать. - Спасибо, бабушка. - Я тебе не бабушка. Зови меня Нао-басан. Ступай. Старик пока у меня побудет, к утру сам придет, ноги донесут. А ты иди, мать ждет. Мальчик метнул взгляд на Тошинори, тот спал, тяжело, но ровно. - Он точно будет в порядке? - Я сказала, будет. Или ты мне не веришь? - Верю. Изуку поднялся. Спрятал мешочек с травами за пазуху, ближе к сердцу. Поправил хаори. - Я еще приду, к вам. - Приходи, если успеешь. Он не понял, что значит последнее, но спрашивать не стал. Солнце стояло высоко, но грело слабо. Висело в небе бледным пятном, окруженным морозной дымкой. Снег искрился, слепил глаза, но тепла в этих искрах не было. Изуку сидел на веранде, закутавшись в залатанное отцовское хаори, и смотрел на тропу. Он ждал. В доме мама спала, в первый раз за много дней спокойно, без кашля. Утренний отвар из трав Нао-басан подействовал. Инко выпила, закашляла и поморщилась, но через час дыхание стало ровнее. - Хорошие травы, - сказала она слабым голосом. - Старуха знает свое дело. Изуку кивнул, он не рассказал, чего эти травы стоили. Ни про духа, ни про погоню и битву. Только сказал, что набрел на хижину случайно, заблудившись. Теперь же мальчик ждал Тошинори. Старик появился на тропе, когда солнце уже перевалило за полдень. Шел медленно, опираясь на меч, как на посох. Лицо бледное, под глазами тени, но двигался сам. Значит, оклемался. Изуку вскочил, побежал навстречу. - Тошинори-сан! - Жив, жив, - проворчал старик. - Не кричи. Ты как? - Я хорошо. - Мать? - Отвар помог, спит. Тошинори кивнул. - Старуха сказала передать. Пусть Изуку пьет отвар, как велено. И не вздумает пропускать. Мальчик нахмурился. - Что значит, как велено? Про отвар? - Про тот, что мать тебе делает. Она знает. - Откуда? - Она много что знает, - Тошинори покачал головой. - Такие, как она, видят то, что другие прячут. Изуку кивнул, он не понял. Помог старику дойти до дома, усадил на веранду и подал воды. Тошинори пил медленно, маленькими глотками, его рука дрожала. - Я стар, слишком стар. - Вы сильный. - Сила не в возрасте. Она в том, сколько раз ты можешь упасть и встать. А я... Уже близок к тому, чтобы не встать. Но ты, мальчик. Ты встанешь еще много раз. Я это вижу. Изуку кивнул, внутри стало горько. - Я научу тебя. - Вы и так меня учите, Тошинори-сан. - Нет... Я научу тебя как рубить духов пустотой. Мальчик изумленно поднял голову, в горле запершило, а глаза защипало. Он закивал, отчаянно, опуская лицо вниз, чтобы слезы капали на колени. Инко проснулась к вечеру. Она вышла из-за ширмы, закутавшись в хаори и села у очага. Лицо все еще бледное, но дыхание чистое. - Изуку, - позвала она. Мальчик отвлекся от своих тетрадей, подсел быстро рядом. - Мама, тебе лучше? - Лучше... Тошинори вернулся? - Да, спит в углу, - Изуку быстро налил немного воды в чашку и подал маме. Она кивнула, слегка отпила. - Изуку... Ты говорил с Нао-басан. - Да, это она дала травы. - Она... - Инко запнулась. - Она говорила о чём-нибудь ещё с тобой? - О чём? - Не знаю. Просто... Могла сказать что-то про тебя. Изуку задумался, вспоминая разговор в хижине. Старуха говорила странные вещи. - Сказала, что я пустой и глупый, - улыбнулся мальчик. Инко не улыбнулась. - Еще что? - Что я особенный. Потому что во мне ничего нет, но я всё равно иду. Мать отвела глаза. - Понятно, - тихо сказала она. - Мам, что-то не так? - Нет, - слишком быстрый ответ. - Всё хорошо. Изуку посмотрел на маму. Увидел, как пальцы её сжимают край хаори. Губы поджаты. Она врет. - Хорошо, мам. Они ужинали, когда на пороге появилась Очако. - Изуку-кун! - Позвала она. - Можно? Мальчик вышел, быстро ступая по снегу к низкой ограде. Очако стояла, переминаясь с ноги на ногу. Щеки красные, в руках держала маленький узелок. - Я... Принесла это, - сказала она, протягивая. - Мама велела отдать. В благодарность. За то, что ты меня в лесу... Защитил. Изуку взял узелок. Внутри оказались рисовые моти, три штуки, заботливо завернутые в листья. - Спасибо. И маме передай спасибо. Очако кивнула, но не уходила. Стояла и смотрела на него. - Изуку-кун, - проворковала девочка. - Я хотела сказать... Ты правда герой. Ты меня спас. - Я не герой, Я просто... - Ты герой, - перебила она. - Самый настоящий. И вдруг потянулась вперед. Поцеловала. В губы. Изуку замер, успев вдохнуть. Губы у неё были теплыми и мягкими. Пахло дымом и сладкими моти. Но мальчик стоял и не знал, что делать. Внутри всё сжалось от неловкости. Очако отстранилась. Посмотрела на него. - Изуку-кун... Он не знал, что сказать. Хотелось поскорее покончить с этим. - Я... Спасибо, - выдавил Изуку. И тут же понял, не то. Девочка покраснела сильнее, глаза её наполнились слезами. - Ты... Ты не... - Она всхлипнула. - Я... Не знаю... Ты очень хорошая, Очако-чан, и я... - Не надо, - перебила она. - Не надо. Очако развернулась, побежала по тропе к домам, проваливаясь в снег. Изуку остался стоять на веранде, сжимая в руках узелок моти. Из дома вышла Инко. - Что-то случилось? - Ничего, мам. Она посмотрела на тропу, где таяла в сумерках фигура Очако. Потом на сына. - Это бывает, - сказала Инко наконец. - Иногда люди не совпадают. - С кем? - С теми, кто их целует. Изуку подошел к маме, гладя голову на её плечо. - А если я никогда ни с кем не совпаду? Руки легли на его волосы, поглаживая. - Совпадешь. Просто, пока ты не встретил кого-то особенного. - А если встретил, но этот кто-то далеко? Инко замерла. - Ты о ком? Изуку густо покраснел, отстранился от матери. Его уши пылали. - Ни о ком... Просто так... Он сбежал в дом. Инко осталась стоять на веранде. Смотрела на север. Туда, где за восемнадцатью днями пути, за перевалом Каминатори, в горах лежала Драконья деревня.