Дитя дракона и дитя пустоты

В Драконьей деревне Бакуго были не просто главными. Они были другими. Кацуки знал это с тех пор, как научился отличать своё отражение от чужих лиц. Его мать не просто командовала, она решала кому жить, умереть, кому дать зерно из запасов, а кому указать на дверь. Старейшины совещались, спорили, хмурили сухие лбы, но последнее слово всегда оставалось за Мицуки. Отец Кацуки не был воином или правителем. Но когда Масару говорил, даже мать замолкала. Не потому что боялась, а потому что уважала свой выбор. В мире, где всё решала сила, отец держался на чём-то другом. А сам Кацуки.... - Сын дракона, - шептали деревенские, думая, что он не слышит. - Кровь вулкана. Ками выбрал его. Эти слова заставляли людей опускать глаза. Взрослые воины, которые могли раздавить Кацуки одним ударом, отводили взгляд, когда он смотрел на них слишком долго. Власть. Бакуго не просил её, та просто была. Мальчик рос не так, как другие дети. Слишком стремительно, словно его тело боялось куда-то опоздать. Волосы Кацуки отращивал, как положено сыну главы. Сейчас они доходили уже до лопаток. Мать велела собирать их в пучок на затылке, так носили мальчишки его возраста, те, кому предстояло стать воином. Тонкая белая лента стягивала волосы, не давая им падать на лицо. Но они всё равно падали. Торчали колючими прядями, выбивались из пучка и лезли в глаза. Кацуки злился, дергал их. Но мать сказала терпеть и он терпел. Лицо тоже изменилось, черты лица прорезались жестко и четко, красные глаза смотрели из-под нахмуренных бровей. На руках шрамы от первых взрывов, тонкие, белые линии на предплечьях, ладонях и пальцах. Главное было не в теле, а внутри. Искра, плескалась в животе, ждала выхода. Нет. Требовала. Кацуки учился держать её, год за годом, день за днём. Иногда получалось. Иногда... нет. Контроль был его вечным полем битвы. И мальчик чувствовал, что проиграет в ней не раз. Но за последние дни Кацуки стал замечать кое-что странное. Жар. Он приходил не тогда, когда мальчик злился или тренировался. А будто сам по себе, по ночам, иногда на рассвете, бывало и средь бела дня, без всякой причины. От жара тело нагревалось изнутри, но не как перед взрывом, а медленно, глубоко тягуче. Казалось кровь густела, дыхание учащалось. В паху, внизу живота, появлялось странное тянущее чувство, от которого хотелось то ли бежать, то ли крушить всё вокруг. Кацуки не знал что это. Но оно было связано с тем, другим, что просыпалось в нём по ночам. С теми снами, после которых мальчик вставал мокрым и липким и бежал к ручью стирать вещи. Старики говорили, что когда Красный вулкан начинает ворочаться, весна близко. Кацуки чувствовал, внутри него тоже что-то ворочается. Большое, жаркое. Чувствовал, оно однажды проснется окончательно. И не понимал, бояться этого или ждать. Оказалось, не об этом стоило переживать. Всё началось, когда на тропе, ведущей в Драконью деревню, показались всадники. Их заметили ещё на нижних склонах, когда дозорные на скалах подняли тревогу. - Тога, - сказал гонец, запыхавшийся после быстрого подъема. - Клан Тога с восточных склонов, просят аудиенции у главы. Мицуки стояла на веранде дома, фыркнула, скрестила руки на груди. - Сколько их? - Десять всадников и повозка. - Женщины? - Да, госпожа Тога с дочерью. В алых глазах блестело понимание. - Впустить. Разместить в гостевом доме. Завтра приму. На следующий день Кацуки сказали появиться в приемной зале. Он редко бывал в этой части дома. Обычно здесь принимают только самых важных гостей, тех, кто достоин сидеть не у очага в общей комнате. Оно называлось дзасики, комната была отделена от жилых покоев расписными ширмами, на них золотом изображены драконы, кусающие собственные хвосты. Пол тут выстлан не простыми циновками, а настоящими татами, плотными, ровными, с каймой из тёмного шелка. На стенах висели свитки, не те, что переписывают за рис, а старые, с изображением гор и вулкана, с иероглифами, которые читали только жрецы. В углу стояла ваза, древняя, керамическая, покрытая кракелюром, как паутиной. Отец говорил она пережила три извержения. В дзасики пахло ладаном. Торжественно. На возвышении, в центре, сидела Мицуки. Сегодня на ней было церемониальное облачение. Нижнее кимоно белое, из тонкого шелка, с длинными рукавами, струящимися, как вода. Верхнее кимоно алого цвета, такого яркого, что казалось, будто сама кровь ками впиталась в ткань. Оно расшито золотыми нитями, драконы вились по рукавам, подолу и воротнику. В их глаза были вшиты мелкие рубины, которые вспыхивали при каждом движении. Поверх кимоно длинная многослойная юбка, тоже алая, с тяжелой парчовой каймой. На плечи накинуто ритуальное одеяние жрицы, белое, расшитое синтоистскими символами: полосы, зеркала и мечи. Волосы Мицуки были убраны в сложный узел, заколотый длинными шпильками с подвесками в виде драконьих когтей. На лбу тонкая золотая диадема с красным камнем, знаком их рода. В руках гохэй, ритуальный жезл с полосками белой бумаги. Она сидела неподвижно, как статуя, и смотрела на дверь. Кацуки, стоящий в тени у входа, вдруг понял, что впервые видит мать такой. Не просто главой семьи, а живым воплощением всего, чем был их род. Рядом с ней, чуть ниже, сидят два старейшины. Самые старые, морщинистые и важные. Один молчаливый, с лицом, похожим на треснувший камень. Другой сморщенный и почти слепой. Оба они одеты в тёмные, строгие кимоно. Слева место пустовало. Для Масару. Отец сидел здесь, когда того требовал протокол, сегодня он был в мастерской и видимо Мицуки решила не звать. Напротив, на циновках ниже, сидели гости. Кацуки рассматривал их из тени, сжимая в кармане рисовый пирожок. Привычный жест, почти бессознательный за столько лет. Женщина. Средних лет, одета богато, слишком богато для этих мест. Шелк, несколько слоев, сложная прическа, заколотая длинными шпильками с подвесками. Лицо белое, накрашенное тяжелыми белилами, ярко-красные губы, подведенные глаза. Такие лица Кацуки видел только на старых портретах в свитках, похожа на придворных дам из столицы. Рядом с ней девочка. Примерно его возраста. Может, чуть младше. Волосы светлые, почти белые, собраны в два небрежных пучка по бокам головы, странная прическа, нездешняя. Глаза желтые, чуть прищуренные, с темными кругами под ними. Губы растянуты в улыбке, не вежливой, а какой-то... Жуткой. Девочка смотрела в тень, прямо на Кацуки. Тот глаза не отвел. - Подойди, - сказала Мицуки. Мальчик подошел, встал перед матерью, спиной к гостям. Ощутил их взгляды. - Это госпожа Тога, из клана Тога. С восточных склонов. Госпожа улыбнулась. Улыбка была пустой, как у кукол на празднике. - Мы давно хотели познакомиться с вашим родом, - сказала она. Голос высокий, певучий. - Слухи о Драконьей деревне доходят даже до наших гор. - Слухи часто врут, - ответила Мицуки ровно. - О, я надеюсь не все, - госпожа прикрыла рот веером. - Особенно те, что о вашем сыне. Поговаривают, в нём течет кровь ками. Мицуки не ответила. - А это моя дочь, Химико, - продолжала госпожа. Девочка улыбнулась шире, от её улыбки хотелось передернуть плечами. - Здравствуйте, Бакуго-сама, - она склонилась, не отрывая взгляд от Кацуки. - Химико хочет остаться у нас на несколько дней, - проговорила Мицуки. - Познакомиться с деревней. С нашими обычаями и... С тобой. Кацуки нахмурился. - Зачем? Тишина. Старейшины закашляли. Женщина-кукла прикрыла рот веером. Мицуки посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом. - Наша встреча завершена. Кацуки, ты, останься. Когда приемная зала опустела, мать сняла гохэй. - Садись. Мальчик сел на татами, напротив Мицуки. - Ты понимаешь, кто такие Тога? - Очередная важная семья. - У них есть деньги и связи, Кацуки. И дочь, которую пора выдавать замуж. Он сжал кулаки, ладони вспотели. В руке хрустнул рисовый пирожок. Мальчик замер, разжал пальцы. - Мне десять лет. - Тога это знают. Речь не о завтрашней свадьбе. А о договоре. Чтобы вы росли вместе, узнали друг друга. А через пять, шесть лет, когда оба созреете... - Я не хочу. - Ты ещё ничего не хочешь. Ты ребенок. - Я не ребенок. Они обменялись колючими взглядами из под тяжелых бровей. - Ты мой сын. В тебе кровь Дракона. Ками выбрал тебя ещё до рождения. Это не просто сила, это долг. Перед кланом, вулканом и всеми, кто живёт на нашей земле. Кацуки молчал, его дыхание становилось шумным и горячим. - Тога предлагают союз, их земли граничат с нашими на востоке. Если мы объединимся, никто не посмеет нас тронуть. А если нет, рано или поздно они найдут других. И тогда восточные склоны станут враждебными. - Пусть становятся. - Кацуки. - Я сказал, пусть становятся. Он поднялся. - Ты никогда не заставишь меня жениться. - Я не заставляю. Я предлагаю. Ты должен хотя бы попробовать. - Зачем? - Затем, что иногда люди, которых нам предлагают, оказываются не такими уж плохими. - Ты папу тоже по предложению брала? Мицуки замерла. Рука, лежавшая на гохэй, дрогнула. - Это другое. - Почему? - Потому что я уже была главой. Я могла выбирать. - А я не могу? - Ты еще не глава. И не факт, что станешь, если будешь так себя вести. Жгучая искра в Кацуки запульсировала, освятила его жаром, отдалась в животе и слабом рыке, выходящем со словами. - Тогда, - мальчик говорил, смотря прямо в глаза матери. - Я стану главой. И буду выбирать сам. Он развернулся и ушел. Шумно идя по коридору, не разбирая дороги, Кацуки ощущал, как клокочет ярость. Не на мать. На себя. Мальчик вылетел во двор, чтобы отдышаться, остыть и пойти в горы к камню и наткнулся на неё. Химико стояла у поленницы, засунув руки в рукава кимоно. Снег падал на её светлые волосы, таял, а девочка не шевелилась. Кацуки устремился мимо. - Ты злишься, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты следишь за мной. - Нет. Просто знаю. У тебя на лице всё написано. И ты не умеешь это прятать. - А ты что умеешь? - Я умею всё, - Химико легко произнесла. - Особенно то, что не нравится другим. - Ты... Жуткая. - Спасибо. - Это не комплимент. - А для меня комплимент. Она быстро подошла ближе. Странно. От девочки пахло чем-то металлическим. - Ты не хочешь жениться, - сказала она. - А я не хочу выходить замуж. Особенно за того, кто смотрит на меня так. - Как? - Сквозь. Но мне интересно. Сын дракона. Тот, кого выбрал ками. Интересно, какой ты на самом деле. - Ты безумная. Химико улыбнулась, блеснули клыки. В её руках что-то сверкнуло. - Может быть, - она засмеялась, звонко, как колокольчик. - Дай руку. - Чего? - Дай руку. Я хочу кое-что проверить. Кацуки фыркнул. - С какой стати? - Боишься? - Я ничего не боюсь. - Тогда дай. Он поморщился, но руку протянул. Химико взяла её своими пальцами, холодными, тонкими и цепкими. Поднесла к лицу, принюхалась. - А теперь смотри. И вдруг из рукава кимоно выскользнул нож, лезвие прошлось по ладони, оставляя тонкую алую линию. Кровь выступила каплями, потекла по пальцам и закапала на снег. Кацуки зарычал, ладони вспыхнули. Жар внутри взметнулся, требуя выхода, убить и стереть взрывом безумную девчонку. - ТЫ! - Тш-ш-ш-ш, - прошептала Химико. Она отпустила руку, поднесла лезвие к губам и лизнула. Девочка закрыла глаза. Щёки её порозовели, дыхание участилось. Лицо её изменилось, стало другим, живым, яростным, словно отражая ошеломленное выражение Кацуки. - Какой ты... - выдохнула Химико. - Горячий, злой и... Глаза её распахнулись в диком восторге. - Ты влюблен, Бакуго-сама. - Заткнись. - Из-за этой любви ты что-то сжимаешь в кармане? - Заткнись! Она резко отступила, пряча нож в рукаве. - Это хорошо. Злись, Бакуго-сама. Злость это топливо, чтобы быть сильным. - Я и так сильный, - Кацуки оскалился. - Да. Но любовь делает сильнее. Я тоже так хочу когда-нибудь. Найти того, чья кровь будет петь во мне. - Не люблю я никого. - Да-да, - девочка развернулась, будто растеряла всякий интерес и направилась к гостевому домику. Кацуки с диким ошеломлением опустил взгляд на свою руку. Внутри пульсировал жар, в такт сердцу. Это любовь? Или злость? То, что просыпалось в нём? Он долго бежал в гору, снег хрустел под ногами, дыхание рвалось из груди. Жар внутри был сильнее, чем усталость, гнал вперед, выше, дальше от всего. "Ты влюблен..." Чушь. Тропа, знакомая, вела вверх, к чёрному валуну. Тот стоял на месте. Огромный, неподвижный. Снег лежал на вершине шапкой, но сам камень был чёрным, как ночь. Трещина, которую Кацуки пробивал годами, зияла темной полосой, глубже, чем раньше, но валун всё ещё держался. Мальчик взлетел к тему, тяжело дыша. Жар внутри не просто пульсировал, он бушевал. Кровь гудела в ушах. Мышцы напряглись до дрожи. В паху, внизу живота, горело так, что хотелось выть. Кацуки знал это чувство. По ночам, после тех снов, оно приходило. Но никогда так сильно. Никогда так нестерпимо. - Это ты виноват. Камень молчал. - Если бы ты разбился тогда... Если бы я мог тебя сломать... Я бы не думал о нём. Я бы не видел его во сне. Я бы не... Он не договорил. Потому что перед глазами встало лицо. Зеленые глаза. Веснушки. Тихая улыбка. Голос "Ещё, пожалуйста, ещё!" В этом наваждении Деку выглядел иначе, взрослым, сильным. Жар внутри взорвался. Кацуки зарычал и ударил. Ладони вспыхнули. Грохот прокатился по ущелью, эхом отразился от скал. Снег слетел с вершины, рассыпался белой пылью. Камень даже не дрогнул. Кацуки ударил снова. И снова. И снова. Кулаками, ладонями, локтями. Он бил камень, как бил бы свою боль, свою злость, свою проклятую слабость. - Ты! - орал мальчик. - Ты, тварь! Разбейся! Разбейся! Камень молчал. Кровь из костяшек брызгала на черную поверхность, замерзала красными пятнами. Но Кацуки не чувствовал боли. Только жар. Только это чудовищное, животное желание, которое рвалось наружу. Внизу стало совсем невыносимо. Плоть набухла, затвердела, требовала выхода. Кацуки чувствовал это каждым нервом. Как кровь приливает и как тело предает его. Это было ужасно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Но стыд не мог остановить это. - А-а-а-а! - заорал Кацуки в небо. Он ударил камень в последний раз, изо всей силы, вкладывая всю ярость, весь жар, всю эту проклятую любовь, о которой говорила безумная девчонка. И замер. Потому что в кармане, в том самом, где всегда лежал рисовый пирожок, что-то хрустнуло. Кацуки опустил руки. Тяжело дышал. Смотрел на свои разбитые костяшки, на кровь, на камень, который даже не пошатнулся. Потом достал пирожок. Он был цел. Твердый, старый, завернутый в пожелтевший лист. Чудом уцелел среди всего этого безумия. Кацуки смотрел на него. - Из-за тебя, - прошептал он. - Все из-за тебя. Перед глазами стоял тот день. Источник. Пар. Маленький мальчик с зелеными глазами, кладущий пирожок на камень. «Пожалуйста, спи спокойно и не просыпайся». Дурак. Добрый дурак. Кацуки сжал пирожок в кулаке. Изо всех сил. Лист рассыпался трухой. Пирожок хрустнул, но не сломался. - Я ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу. Он замахнулся, чтобы швырнуть пирожок в пропасть. И замер. Рука не поднималась. Не мог. Он стоял, сжимая в кулаке этот дурацкий, старый, бесполезный пирожок, и не мог его выбросить. Тело дрожало , то ли от холода, то ли от жара. В паху, все еще горело. Плоть ныла, требовала. И перед взором эти зеленые глаза. - Почему? - прошептал Кацуки. - Почему я не могу? Камень молчал. Только ветер выл в ущелье. Только жар внутри пульсировал в такт сердцу. Только имя стучало в висках. Изуку. Кацуки разжал кулак. Посмотрел на пирожок. На крошки листа, прилипшие к пальцам. На кровь, смешанную с рисовой пылью. Спрятал обратно в карман. И снова ударил камень. Кацуки бил долго. Час. Два. Три. Время потеряло смысл. Был только камень, только боль в разбитых руках, только жар, который то отпускал, то накатывал с новой силой. В пике Кацуки не мог думать. Тело жило само. Било, рычало, требовало. В паху горело так, что хотелось тереться о камни, о снег, о что угодно, лишь бы снять это безумное напряжение. Он терся. Стыдно, унизительно, по-звериному. Прижимался к холодному камню, пытаясь унять жар, но камень только обжигал холодом, а жар не уходил. - Деку... - вырывалось сквозь зубы. - Деку... Имя стало молитвой и проклятием одновременно. Он кончил прямо на снег, стоя на коленях перед камнем. Содрогаясь, рыча, ненавидя себя за это. Но легче не стало. Только на минуту. Только чтобы жар вернулся снова. - Что со мной? - прошептал Кацуки. - Почему это не кончается? Он не знал. Не мог знать. Камень молчал. Только ветер выл в ущелье. Только жар пульсировал внутри. Кацуки поднялся. Пошатнулся. Голова кружилась, ноги подкашивались, силы кончились. Он посмотрел на камень сквозь пелену усталости. Трещина стала чуть шире. Совсем чуть-чуть. - Я вернусь, - прошептал Кацуки. И пошел вниз. Спуск давался тяжело. Ноги заплетались, снег хватал за щиколотки, не отпускал. Кацуки падал, поднимался, падал снова. Руки, разбитые в кровь, оставляли красные следы на белом. В кармане лежал рисовый пирожок. Твердый, старый, бесполезный. Единственное, что у него было. Жар внутри то отпускал, то накатывал снова. В паху все еще ныло, все еще горело. Кимоно было мокрым, от пота и снега, от того, о чем Кацуки старался не думать. Он шел. Потому что надо было идти. Потому что если остановиться, упадет и не встанет. В голове мутилось. Мысли путались. Зеленые глаза вспыхивали перед внутренним взором, и от этого жар становился сильнее. - Уходи, - шептал Кацуки. - Прочь. Но образ не ушёл. Мальчик вышел к деревне, когда уже светало. Серый рассвет поднимался над горами. В домах зажигали огни, женщины топили очаги, мужчины собирались на работы. Кацуки шел, шатаясь, по главной тропе. Люди оборачивались, смотрели, шептались. Ему было плевать. Он видел только одно, дом. И фигуру на веранде. Масару стоял, вглядываясь в темноту. Увидел сына и рванул с места. Побежал по снегу, не разбирая дороги. - Кацуки! - крикнул он. - Кацуки! Мальчик остановился. Хотел ответить, но язык не слушался. Отец подбежал, схватил за плечи. Лицо его было белым от страха. - Где ты был? Всю ночь! Мы искали! Я думал... Он замолчал, увидев руки сына. Разбитые костяшки, кровь, распухшие пальцы. - Что случилось? Кацуки смотрел на отца. На его лицо, на его страх, на его любовь, которая всегда была здесь. - Пап, - прошептал. Голос сел. Сорвался. - Я... я не знаю, что со мной. Масару обнял его. Крепко. Как в детстве, когда Кацуки боялся. - Потом расскажешь. Идем в дом. - Нет, - мальчик уперся. - Я должен... я должен сказать... - Что сказать? Кацуки молчал. Стыд жег горло сильнее, чем жар. - Там... внутри... - он ткнул себя в грудь. - Оно просыпается. Как вулкан. Я не могу... Не могу контролировать. И я думаю о нём. Все время. О том мальчике. Об Изуку. Масару замер. - Я хочу его, - выдохнул Кацуки. - Не знаю как. Не знаю зачем. Но хочу. Так, что ломает. Так, что я... Он не договорил. Потому что ноги подкосились. Масару подхватил его, не давая упасть в снег. - Кацуки! Кацуки! Глаза закрылись. Последнее, что он почувствовал, руки отца, сильные, надежные, несущие его в дом. И жар. Который не уходил даже в забытьи.