Дитя дракона и дитя пустоты

Лето в этом году выдалось злым. Солнце вставало раскалённым диском и висело в небе весь день, не давая ни минуты передышки. Воздух над рисовыми полями дрожал и плавился, цикады стрекотали исступлённо, без остановки, сводя с ума. В доме Мидория было душно, как в печи. Сёдзи держали открытыми днём и ночью, но ветра не было, ни малейшего дуновения. Воздух стоял плотный, тяжелый и неподвижный. Пахло нагретой соломой, пылью и ещё чем-то кислым, то ли от пота, то ли просто от безнадёжности. Татами нагрелись так, что на них было больно сидеть через тонкую ткань. Ирори, обычно тлеющий летом, потушили, лишнее тепло ни к чему. На закрытом очаге в центре комнаты стояла бамбуковая подставка с веером из пальмовых листьев, Изуку обмахивал мать, когда приходил с тренировок. Инко переносила жару хуже всех. Она сидела у стены, где тень держалась дольше, и дышала тяжело, часто. Кашель, который зимой мучил её по ночам, теперь не стихал и днём. - Мам, может, воды? - спрашивал Изуку каждый раз, забегая домой. - Не надо, - отвечала она. - Ты иди, работай. Мальчик не верил. Но что он мог сделать? Тошинори тоже страдал. Старик сидел в своём углу, полуголый, обмахиваясь веером, и молчал. Он вообще стал молчаливее в последнее время. Изуку думал, что это от жары. Или от старости. - Тошинори-сан, может, вам перебраться на веранду? Там хоть ветерок... - Ветра нет, - ответил старик. - И не будет, пока эта печка не остынет. Он кивнул на небо. Изуку вздохнул. В доме невыносимо. Но это их дом. Другого не было. За восемь лет тот почти не изменился. Он всё так же стоял на краю деревни, всё так же чуть кренился на правый бок. Но было и то, что поменялось. У входа появилась небольшая поленница, Изуку сложил её сам, аккуратно, чтобы дрова не намокали. На веранде стояла бамбуковая палка с зарубками, мальчик отмечал свой рост каждый год. Мать смеялась, говорила, что это его летопись. А в доме появился ещё один занятый угол. Тошинори жил с ними уже шесть лет. Сначала на веранде, потом Инко велела постелить ему в доме, «нечего старику мёрзнуть». Теперь в дальнем углу, за старой ширмой с выцветшими пионами, лежала его циновка. Рядом меч в ножнах, всегда на одном и том же месте, чтобы в любой момент можно было схватить. Небольшой узелок с личными вещами. Тошинори был неприхотлив, и за шесть лет узел не раздулся. Наоборот, кажется, вещей стало меньше. Иногда Изуку думал, что старик потихоньку раздаёт память о прошлой жизни. - Мне ничего не нужно, - говорил Тошинори, когда Инко пыталась предложить ему новое кимоно. - У меня есть меч. Остальное, лишнее. Но Изуку замечал, что иногда по ночам, когда старик думал, что все спят, он доставал маленький сверток пергамента с портретом. Долго смотрел на него при свете умирающих углей. Мальчик никогда не спрашивал, чьё это изображение. Ему казалось, спрашивать нельзя. Что это тайна, которую Тошинори имеет право хранить. Изуку проснулся затемно. Сел на циновке, осторожно, стараясь не шуметь. Тело ныло после вчерашней тренировки, привычно, почти приятно. Хорошая боль. Боль роста. Взгляд сам собой упал на ширму. Ту самую, что отгораживала его угол от остальной комнаты. Доставшаяся от матери, видавшая лучшие времена. Бумага на ней пожелтела, кое-где порвалась и была заклеена полосками другой бумаги, иного оттенка, заметными. Изуку смотрел на неё уже восемь лет. Но главным было не это. Главное, пятно. На том самом створе, что стоял ближе всего к его изголовью, когда-то давно пролили чай. Инко пыталась оттереть. Пятно так и осталось. Тёмное, размытое, с неровными краями. Для любого другого это был просто мусор. Брак. Испорченная вещь. Для Изуку это был дракон. Мальчик увидел существо впервые, когда ему было шесть лет. Лежал ночью, не мог уснуть, смотрел на ширму при свете луны и вдруг понял: это же голова. А это крыло. А это хвост, изогнутый, как у тех драконов на старых свитках. С тех пор мальчик видел его всегда. Пятно менялось в зависимости от света. Утром, в серых сумерках, дракон был спокойным, дремал, свернувшись кольцами. Днём, когда солнце заливало комнату, он становился почти невидимым. Ночью, при свете масляной лампы, дракон оживал, тени плясали, и казалось, что он шевелится. Иногда, в лунные ночи, Изуку мог поклясться, что видит его глаза. - Красный дракон, - прошептал мальчик сейчас, глядя на ширму. - Ты там, в горах. Ты спишь? Ты видишь сны? Ты видишь Каччана? Ширма молчала. Дракон не отвечал. - Пожалуйста, - шепнул Изуку. - Пусть у него всё будет хорошо. Пусть он будет сильным. Пусть он будет... пусть он будет счастлив. Мальчик не знал, кому молится. Дракону на ширме? Ками? Просто пустоте? Мать учила его, что ками везде, в камнях, в деревьях, в воде. Значит, могут быть и в пятнах на старой ширме. - И пусть мама... - голос дрогнул. - Пусть она поправится. Пожалуйста. Я... я не знаю, что буду делать без неё. Кашель за ширмой разорвал тишину. Такой, от которого сжимается сердце. Изуку замер. Кашель стих так же внезапно, как начался. - Мам? - позвал он тихо. - Всё хорошо, - донеслось из-за ширмы. Голос сиплый, усталый, но ровный. - Не волнуйся. Мальчик сжал зубы. Перевёл взгляд на дракона. - Ты там давай, - прошептал он. - За ними смотри. За мамой. За Каччаном. За Тошинори-саном. Ладно? Дракон молчал. Но Изуку показалось, на мгновение, всего на мгновение, что тени на ширме дрогнули. - Проснулся? - спросила Инко внезапно. - Да, мама. - мальчик поклонился её тени за тонкой бумагой. - Ты как? Очень жарко? - Терпимо. Отвар я тебе приготовила. Изуку поднялся. У вееров стояла знакомая чашка. Тёмная жидкость, горький запах, от которого даже сейчас, через столько лет, хотелось поморщиться. В такую жару пить горячее было особенно тяжело, но мама говорила, надо. Он сел, взял чашку, поднёс к губам. Замер. - Спасибо, мам. - Пей, дорогой. Изуку проглотил залпом. Горечь разлилась по языку, по горлу, по всему нутру. Четыре года. Четыре года каждое утро, раз в три дня, с тех пор как ему исполнилось десять. Изуку привык. Почти. - Молодец. Он посидел немного, пережидая приступ тошноты. Потом встал и низко поклонился. - Я пойду. Сегодня тренировка, потом к господину. Ты... ты отдыхай, хорошо? - Иди. Я справлюсь. Изуку одет легко, насколько это вообще возможно в такую жару. На нём короткое летнее кимоно из тонкого, вылинявшего до серости хлопка, когда-то оно было синим, но годы стирок и солнце сделали своё дело. Рукава отсутствовали совсем, открывая загорелые, жилистые руки с выступающими венами и старыми шрамами от тренировок. Воротник был распахнут, обнажая худую, но уже начинающую покрываться мускулатурой грудь. Вместо тяжёлых штанов-хакама, в которых полагалось ходить приличным людям, на нём были простые короткие штаны до колена, подвязанные грубой верёвкой вместо пояса. Ткань на них была такая тонкая, что сквозь неё угадывались очертания ног, мускулистых, с выступающими икрами и сбитыми коленями, вечно в царапинах и ссадинах. На ногах лёгкие соломенные варадзи. Они уже разваливались от постоянной беготни, подошва протёрлась почти до дыр, а кое-где была связана заново грубыми нитками. Изуку сам чинил их по вечерам. Волосы он стягивал на затылке грубой бечёвкой, чтобы не лезли в лицо. Но они всё равно выбивались, мокрые, тёмно-зелёные кудри прилипали ко лбу, к вискам, к шее. Кожа его блестела от пота. На шее, на груди, на спине - везде, где открытое тело касалось воздуха, поблёскивали веснушки. Шагнув за порог, и утренняя прохлада дотронулась до разгорячённой кожи. Небо на востоке только начинало светлеть, тонкая полоса золота между чёрными силуэтами гор. Воздух был чист и прозрачен, как вода в горном ручье. Последние минуты перед тем, как солнце превратит его в тяжёлый, знойный кисель. Изуку глубоко вдохнул, наслаждаясь этой редкой свежестью. Потом побежал. Тропа была знакомой до последнего камня. Он двигался легко, экономно, как учил Тошинори, не прыгать, не делать лишних движений, дышать, в такт шагам. Слева, за голыми стволами криптомерий, угадывалась низина, там летом были рисовые чеки, а сейчас вода в них уже нагрелась и стояла парная. Справа поднимался холм, поросший молодым кедровником. Изуку знал здесь каждую тропку, каждую корягу, каждый камень. Лес встречал его тишиной. Птицы ещё молчали, цикады не стрекотали, только лёгкий ветерок шевелил листву, и где-то далеко журчал ручей. Там ждал Тошинори. Старик опирался на меч, глядя на восток. В сером предрассветном свете он казался высеченным из камня, неподвижный, вечный, словно простоял здесь тысячу лет. Пустой рукав кимоно чуть шевелился на ветру. Изуку подбежал, остановился в трёх шагах, поклонился низко, как учила мать. - Тошинори-сан. Доброе утро. - Не опоздал, - сказал старик, не оборачиваясь. - Хорошо. Он повернулся. Глаза выцветшие, но острые, как лезвие клинка, оглядели мальчика с ног до головы. Таким взглядом воин проверяет оружие перед битвой. - Готов? - Да. - Тогда начнём. Сначала тело, меч продолжение руки. Рука, продолжение тела. Если тело слабое, меч мёртвый. Мёртвый меч не защитит никого. Он кивнул на груду камней у края поляны. Те были разного размера, от таких, что умещались в ладони, до огромных, с голову величиной. - Таскай. Туда и обратно. Пока не скажу. Изуку подошёл к камням. Самый большой он поднимал уже не впервые. Но сегодня Тошинори был в строгом настроении. Значит, придётся тяжелее обычного. Мальчик присел, обхватил камень руками, напрягся. Камень оторвался от земли. - Спина прямая! - крикнул старик. - Ноги работают, не поясница! В бою поясница нужна для ударов, не трать её на камни! Изуку поправил стойку. Пошёл. Двадцать шагов до края поляны. Положить. Двадцать шагов обратно. Взять следующий. - Быстрее! Враг не будет ждать, пока ты соберёшься! Мальчик ускорился. Камни были тяжёлыми, руки дрожали, пот заливал глаза. Но он нёс. - Ты думаешь, я учу тебя просто камни таскать? - голос старика раздался сзади. - Я учу тебя носить тяжесть. Тяжесть долга. Тяжесть ответственности. Тяжесть тех, кого ты будешь защищать. Изуку споткнулся, но удержал камень. - Я знаю, о чём говорю, - продолжал Тошинори. - Я тоже когда-то думал, что сила это меч. А потом понял, сила это то, что ты можешь унести на своих плечах. Изуку нёс камни, и каждый шаг отдавался в мышцах болью. Но он слушал. Он всегда слушал. Через час он еле держался на ногах. Руки тряслись, дыхание сбивалось, но все камни лежали на другой стороне поляны. - Хватит, - сказал Тошинори. - Отдохни минуту. А потом ноги. Изуку стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, и ловил воздух ртом. Тошинори подошёл к дереву и сорвал длинную гибкую ветку. - Видишь тропу вверх? - он кивнул на склон за поляной. Тропа круто уходила вверх, петляя между камней и корней. - Бегом. На самый верх. И обратно. Мальчик посмотрел на тропу. С каждым разом учитель заставлял его бегать всё быстрее. - А это? - спросил он, глядя на ветку в руке старика. Тошинори усмехнулся. - В моём клане, новичков учили так, если ты останавливаешься, значит, ты мёртв. А мёртвым не больно. Он шагнул к Изуку и хлестнул веткой по воздуху. Свист получился злой, режущий. - Бегом. Тропа была убийственной. Ноги горели, дыхание сбивалось. Корни цеплялись за варадзи, норовя опрокинуть. Камни скользили под подошвами. Сердце колотилось где-то в горле. Сзади слышался свист ветки и тяжёлое, ровное дыхание Тошинори, старик бежал за ним, не отставая ни на шаг. - Выше колени! - крикнул он, и ветка хлестнула по икрам. Изуку взвизгнул и прибавил скорости. - Ноги воина, его жизнь! - голос Тошинори гремел в утренней тишине. - Если ты не можешь убежать, ты не можешь защитить! Если ты не можешь догнать, ты не можешь победить! Мальчик взлетел на вершину, едва дыша. Лёгкие горели, ноги дрожали. Тошинори остановился рядом, даже не запыхавшись. - Обратно. Так же быстро. - Я... я не могу... - Можешь. Я тоже думал, что не могу. Когда потерял руку, думал, всё. А потом понял, конец только тогда, когда ты сам решил. Изуку посмотрел на пустой рукав старика. Впервые задумался, каково это? Потерять руку и продолжать жить? Продолжать сражаться? - Ты думаешь, я жалею о руке? - Тошинори перехватил его взгляд. - Нет. Я жалею о тех, кого не смог защитить. А рука... это просто плата. Он махнул веткой. - Бегом. На этот раз Изуку не останавливался. Даже когда ноги подкашивались и перед глазами плыло. Внизу Тошинори заставил его повторить подъём ещё два раза. - Хватит, - сказал наконец старик, когда Изуку рухнул на траву, ловя ртом воздух. - Вставай. Дальше, тактика. Изуку поднялся на трясущихся ногах. Тошинори стоял напротив, уже с мечом в руке. Лезвие тускло мерцало в рассветном свете. - Ты читал про великих воинов, про тех, кто чувствовал врага за версту. Кто видел слабые места. Кто знал, куда противник ударит, ещё до того, как тот сам это понял. Изуку кивнул, хотя говорить не мог. - Так вот, это не ки. Это опыт. И наблюдение. Ки просто помогает. Тошинори шагнул к нему. - Что у меня болит? Изуку растерялся. - Я... не знаю... - Смотри. - Тошинори повернулся, показывая спину. - Правое плечо ниже левого. Значит, я берегу старую рану. Если я начну атаку справа, будет медленнее, чем слева. Он снова повернулся лицом. - Ноги. Левая чуть вывернута наружу. Удар с этой стороны я приму неловко, потому что привык защищаться с другой стороны. Изуку смотрел, эти слова он слышал не первый и не десятый раз, но был внимательным. - Противник без ки не чувствует, но видит, - продолжал Тошинори. - Ты должен видеть всё. Обувь стоптана с одной стороны, значит, он чаще двигается в эту сторону. Глаза бегают, ищет, куда отступить. Пальцы сжимают меч слишком сильно, боится. Он помолчал. - Я потерял руку, потому что однажды не увидел. Просто не заметил. Думал, что чувствую, а надо было смотреть. Изуку замер. Тошинори никогда не рассказывал об этом. - С тех пор я смотрю. И учу тебя. Он опустил меч. - Теперь ты. Смотри на меня. Что видишь? Изуку всмотрелся. Вспомнил всё, чему учил его Тошинори за эти годы. - Вы... Вы опираетесь на правую ногу больше, чем на левую. Значит, если я атакую слева, вы не сможете быстро уйти. - Хорошо. Ещё. - Ваш пустой рукав... Вы его используете как приманку. Я смотрю на него и думаю, что там уязвимое место, а на самом деле меч уже летит с другой стороны. Вы... Вы сделали отсутствие руки своим оружием. Тошинори усмехнулся. Усмешка была странная и гордая, горькая одновременно. - Продолжим. Теперь меч. Он поднял свой клинок. Лезвие блеснуло в первых лучах солнца. Изуку взял боккэн, простой, стёртый, но надёжный. - Ты знаешь все удары, ты знаешь все стойки. Ты делал это тысячи раз. Ты можешь повторить любую форму с закрытыми глазами. Но это не мастерство. - А что мастерство? - Мастерство, когда ты забываешь всё, что знаешь. И просто делаешь. Тошинори атаковал. Удар был быстрым, быстрее, чем Изуку ожидал. Он едва успел подставить блок. Руки загудели от силы. - Думаешь, почему я до сих пор жив? - крикнул Тошинори, нанося следующий удар. - Потому что я не думаю! Я делаю! Изуку ушёл в сторону, контратаковал. Тошинори парировал, развернулся, ударил снова. - Меч должен стать частью тебя! Как рука! Как нога! Как глаз! Они кружились по траве. Мечи встречались, разлетались, встречались снова. Изуку перестал думать. Тело двигалось само, сотни тысяч повторений сделали своё дело. - Когда я потерял руку, - голос Тошинори пробивался сквозь звон ударов, - я думал, что всё кончено. Что воин без руки, не воин. Но воин, это не рука. Воин, это голова. И сердце. Удар. Блок. Контратака. У тебя нет ки. У меня нет руки. Но мы здесь. Мы стоим. Мы сражаемся. Изуку чувствовал, как тело работает само. Блок, уход, удар. Блок, уход, удар. - Стоп, - сказал вдруг Тошинори. Изуку замер, тяжело дыша. Меч дрожал в руках. - Видишь? Когда ты не думал, у тебя получалось лучше. - Я... Я не заметил. - Вот именно. Мастерство, это когда не замечаешь. Когда тело знает, что делать, а голова просто... Смотрит. Тошинори опустил меч. Посмотрел на Изуку долгим, странным взглядом. - Ты никогда не станешь великим воином. Изуку вздрогнул. - У тебя нет для этого ки. Нет дара. Нет крови великих родов. - Тошинори покачал головой. - Ты никогда не станешь великим воином. Пауза. - Но ты можешь стать героем. Героям ки не нужна. Он убрал меч в ножны. - Хватит на сегодня. Иди. К господину. Изуку поклонился низко, до самой земли. - Спасибо, Тошинори-сан. - Иди уже. И помни. Тело, ноги, глаза, меч. Всё вместе. Не по отдельности. - Я запомню. Изуку побежал к ручью. На бегу он уже бормотал: - Тело, ноги, глаза, меч... Надо будет записать в тетрадь... И про то, что противника видно по мелочам... Обувь, плечи, пальцы... И про руку... Он превратил отсутствие руки в оружие... Надо подумать, как это можно использовать... Мальчик поймал себя на том, что говорит вслух, и замолчал. Впереди был ручей, а после, дом господина. Изуку бежал к дому Господина, когда солнце уже поднялось над деревьями и принялось за свою дневную работу, превращать мир в раскалённую печь. Воздух с каждым шагом становился тяжелее. Утренняя прохлада исчезла, растворилась в зное, и теперь тропа плыла перед глазами в дрожащем мареве. Цикады стрекотали исступлённо, словно нехотя. Казалось, сам воздух вибрирует от этого звука. Мальчик бежал, и пот заливал глаза. Короткое летнее кимоно, и так тонкое, промокло насквозь и прилипло к телу. Сухие листья и стебли облепили ноги, мешая двигаться. Волосы, стянутые бечёвкой, всё равно выбивались и лезли в лицо мокрыми, липкими прядями. Варадзи, и так уже разваливавшиеся, скользили по пыльной тропе. Изуку споткнулся, чуть не упал, удержал равновесие и побежал дальше. Тело ныло, сердце гудело. В голове крутились мысли о Тошинори, о тренировке, о том, что надо бы записать новые наблюдения в тетрадь. Но главное, о Господине. - Опоздал, - бормотал Изуку на бегу. - Опять опоздал. Он будет злиться. Или не будет? Он никогда не злится. Просто молчит. Это хуже. Надо было быстрее. Надо было раньше встать. Надо было... - Мидория! Голос тётушки Сато выдернул его из бормотания. Она стояла у края поля, в тени старого кедра, обмахиваясь веером. Изуку притормозил, переведя дух. Пот заливал глаза, он вытер лицо рукавом. - К Господину, — выдохнул он. - Работа. - А-а, к этому... - Она махнула рукой в сторону усадьбы. - Ну-ну. А мать как? - Потихоньку. Спасибо. - Ты смотри, не загоняй себя. В такую жару и сдохнуть можно. Молодой ещё. Мальчик улыбнулся. - Я в порядке. - Жениться тебе надо, - вмешалась другая женщина, помоложе, вытирая пот с лица рукавом. - Четырнадцать уже, самый возраст. Вон, Очако-чан в позапрошлом году служить к какой-то Госпоже уехала. А ты бы и её мог... - Очако-чан? - переспросил Изуку, и сердце почему-то ёкнуло. - Ну да, дочка торговца тканями. Вы же вроде дружили? Она всё на тебя поглядывала, помню. А потом раз, и уехала. Мальчик покраснел, жара скрыла румянец, но щёки защипало. - Мы... Да, но она... - Уехала, - вздохнула Сато. - Хорошая девочка, жаль. А тебе бы кто-то нужен, парень. Мать одна, хозяйство... Жена бы помогла. - Я... Мне ещё рано. - Рано! - фыркнула женщина. - Вон, у старосты сын в твои годы уже отца в поле заменял и невесту присмотрел. А ты всё с мечом да с книгами. Изуку мялся, не зная, куда девать глаза. - Беги уже, - махнула рукой Сато. - А о женитьбе подумай. Не век же тебе одному. Изуку поклонился и побежал дальше. Щёки горели. Очако. Он почти забыл о ней. Тот поцелуй, её слёзы, её обида. А Изуку всё так же бегает по тропам, переписывает бумаги, тренируется с Тошинори и думает о мальчике с алыми глазами, которого видел один раз в жизни. Что-то с ним не так. Он влетел во двор усадьбы, когда солнце уже стояло высоко. Жара здесь чувствовалась иначе, тяжёлая черепичная крыша нагрелась и дышала, как печь. Изуку проскочил мимо конюшни. Лошади стояли понурые, едва шевелили хвостами. Конюх, старик Кода, обмахивал их опахалом, но толку было мало. - Мидория-кун! - крикнул он. - Господин с утра спрашивал! Три раза уже! - Знаю! - отозвался мальчик, не сбавляя шага. - Бегу! Он нырнул в боковую дверь, ведущую в хозяйственную часть дома. В коридоре было чуть прохладнее, но душно, воздух стоял плотный, недвижимый. Служанка О-таки мелькнула в коридоре с охапкой белья, мокрая, как мышь. - Опоздал опять? - усмехнулась она. - Немного. - Он в малой комнате. И не в духе сегодня. Жара его мучает. - Почему? - Откуда ж мне знать? Господа они такие. Этот особенно. Изуку вздохнул и побрёл дальше. Тодороки. Эта фамилия была знакома. Не по слухам, по свиткам, которые мать приносила из храма. Старые хроники, пожелтевшие от времени, с иероглифами, которые нужно было расшифровывать по контексту. В них часто упоминался род Тодороки. Один из древнейших самурайских родов провинции. Воины, служившие ещё деду нынешнего даймё. Те, кто умел соединять в себе огонь и лёд, редчайший дар, передающийся по крови. Господин Тодороки Эндзи, отец Шото, был легендой. Его имя стояло рядом с именами великих полководцев прошлого. Говорили, он не проиграл ни одной битвы. Говорили, он был жесток. Говорили, он был гениален. А его сын сидел здесь, в забытой богами деревне. Почему? Изуку думал об этом уже полгода. Шото не говорил. Служанки шептались. Конюх Кода что-то слышал от торговцев. Обрывки фраз, недомолвки, взгляды. «Господин на севере, на войне...» «Сын здесь, чтобы не мешать...» «Говорят, у них там что-то случилось...» «Мать... не спрашивай...» Мальчик не спрашивал. Он видел шрам на лице Шото, видел, как тот иногда смотрит в пустоту, видел, как молчит часами. И понимал, есть вещи, о которых не спрашивают. Но думать об этом не запретишь. Что такой человек, как Шото, сын великого рода, с даром огня и льда, красивый, сильный, умный, забыл в их глуши? Почему он здесь, в этой духоте, скучает над старыми свитками, вместо того чтобы быть при дворе, сражаться, жить? Изуку не находил ответа. Может, дело в той женщине? В матери? Служанки говорили, что с ней случилось что-то страшное. Что господин Тодороки... Изуку отгонял эти мысли. Не его дело. Но Шото... Шото был здесь. И это значило, что ему, наверное, тоже тяжело. Господин сидел у окна. Семнадцать лет. На три года старше Изуку. Высокий, широкоплечий, с волосами двух цветов, белыми и алыми, словно огонь и снег встретились на его голове. Шрам на правой стороне лица багровый, страшный, стягивающий кожу. Одет он был до неприличия легко. Летнее кимоно из тончайшего шёлка, почти прозрачное, с широкими рукавами, распахнуто на груди, открывая блестящую от пота кожу. Ткань небесно-голубого цвета, редкого для этих мест, но сейчас она потемнела от влаги, прилипла к телу. Волосы распущены и спадали по спине бело-алыми волнами, мокрые, тяжёлые. У входа аккуратно стояли дорогие деревянные гэта и белоснежные таби, Шото не носил обувь в доме. Рядом валялся веер из сандалового дерева. Господин обмахивался им, пока не устал. В комнате душно, как в парной бане. Сёдзи раздвинуты, но воздух не двигался, ни ветерка, ни сквозняка. Цикады за окном стрекотали исступлённо, доводя до безумия. Шото сидел, откинув голову на стену, глаза закрыты. Грудь вздымалась тяжело, часто. Капли пота стекали по шее, по ключицам, исчезали под распахнутым кимоно. Изуку замер на пороге. - Простите, Господин, - выдохнул он, опускаясь на колени и касаясь лбом циновки. - Я опоздал. Тётушки задержали. Шото открыл глаза. Правый живой серый, левый неподвижный голубой. Взгляд тяжёлый, мутный от жары. - Какие тётушки? - Обычные. Говорили... О женитьбе. Парень повернул голову. - О твоей? - О моей. - Изуку покраснел, но жара скрыла румянец. - Говорят, пора. - А ты сам что думаешь? - Я... Не знаю. Мне кажется, рано. Шото кивнул. - Садись. Работы много. Хотя в такую жару работать невозможно. Изуку сел за свой столик. Разложил бумаги, кисти, тушницу. Руки дрожали от усталости и духоты. Шото вернулся к своим свиткам, но видно было, что читать он не может, просто держит их перед глазами, не видя иероглифов. Они работали молча. Цикады стрекотали. Жара нарастала. У Изуку в голове рой мыслей. - Господин, - сказал мальчик, откладывая кисть. - Вы много читаете. В свитках, которые ваш отец привёз... Там есть истории о великих воинах? Шото поднял голову. - Есть. Много. - О ком, например? - О моём отце. О его битвах. О нашем роде. Изуку кивнул. - А о других? О тех, кто не из знатных родов? Шото задумался. - Есть несколько. О странствующих воинах. О тех, кто служил не по крови, а по призванию. - А о Всемогущем вы читали? Парень нахмурился. - О ком? - Всемогущий. Я нашёл старый свиток в храме. Там было написано о воине, которого так называли. Он сражался с демонами, защищал слабых, никогда не отступал. Шото молчал, перебирая в памяти. - Не помню, - сказал он наконец. - Но если ты нашёл свиток в храме, значит, о нём знали. - Я пытался найти ещё, но ничего нет. Только один. И там сказано, что он отдал всё, чтобы защитить других. - Сильный воин, - сказал Шото. - Таких мало. Небольшое молчание, Мидория еще почитал текст перед собой. - Господин, а у вас... Есть жена? Парень замер. Отложил свиток. - Нет. - А невеста? - Нет. - Почему? Вы уже взрослый. Семнадцать лет. В вашем возрасте многие уже... - Многие, - перебил Шото. - Но не я. Изуку ждал продолжения. Тодороки молчал. Потом откинул волосы со лба, жест усталый, почти отчаянный. - Мой отец, он считает, что я должен стать воином. Не мужем. Не отцом. Воином. - Но воины тоже женятся. - Не такие, как я. Изуку нахмурился. - Что значит такие, как вы? Шото посмотрел на него долго. Очень долго. Потом поднял руку. Воздух вокруг неё задрожал, стал горячим, таким горячим, что Изуку вздрогнул. Потом резко холодным на пальцах выступил иней. - Ты замечал, что я никогда не ем со слугами? Не сплю в общей комнате? Держусь отдельно? - Да. Я думал, это потому что вы Господин. - Не только. Он опустил руку. Иней растаял мгновенно. - Иногда моё тело ведёт себя... Странно. Жар внутри становится сильнее. Дыхание сбивается. Хочется... - он запнулся. - Хочется того, чего не должно хотеться. Мальчик смотрел на него, не понимая. - Это из-за дара? Из-за огня и льда? - Не только. Это из-за того, что я, такой. - Какой? Тишина, пронизанная стрёкотом цикад. - Ты слышал когда-нибудь о людях, у которых ки течёт иначе? Сильнее? Ярче? - В свитках читал. Про редкие дары. - Не про дары. Про природу. Про тех, кто рождается... Другими. Их мало. Очень мало. У них есть периоды, когда тело требует... Требует пары. Изуку замер. - Пары? - Того, кто может принять. Успокоить. Разделить этот жар. - И Вы... Вы такой? Шото кивнул. - Отец знает. Поэтому я здесь. Вдали от людей. Чтобы не навредить. Мальчик молчал, переваривая. - Это... Это как у зверей? - спросил он тихо. - Не совсем. У зверей инстинкт. У таких, как я это часть природы. Мы становимся сильнее, быстрее, опаснее. И нам нужна пара. Иначе... - Иначе что? - Иначе можем сжечь всё вокруг. Особенно в такую пору. - Шото обвёл рукой комнату. - Лето, самое тяжёлое время. Жара снаружи смешивается с жаром внутри. Иногда кажется, что я сейчас загорюсь. И такие как я большая редкость. Мой отец искал таких. Хотел, чтобы я... - Что? - Чтобы я нашёл пару среди таких же. Чтобы продолжить род. Но пока не нашёл. - А вам... Вам тяжело? - Сейчас очень. Дышать трудно. Мысли путаются. - И вы ничего не можете сделать? - Могу. Терпеть. И ждать. - Чего? - Того, кто сможет стать парой. Или вечера. Когда жара спадет. - А как вы узнаете? Что это та самая пара? Шото задумался. - Мне говорили, такие вещи чувствуют. Нутром. - Это как? - Запах, ты не поверишь, но такие, как я, чувствуют свою пару по запаху. Даже за версту. Это как... Как зов крови. - Запах... - Да. Не то, чем пахнет тело. Другое. Глубже. То, что идёт изнутри. Его нельзя спутать ни с чем. Изуку задумался. - А если тот, кто нужен, не пахнет? Совсем? Шото посмотрел на него странно. - Все пахнут. Просто не все это чувствуют. - А если человек... Пустой? Если внутри него ничего нет? Парень нахмурился. - Пустой? Это как? - Ну... Без ки. Совсем. Как я. - Не знаю. Я не встречал таких. Может, для таких, как я, пустота это тоже запах. Они снова замолчали. Цикады стрекотали за окном, исступлённо, неумолимо. Жара стала почти невыносимой, воздух в комнате стоял плотный, тяжёлый, как вода. Дышать было трудно. Изуку чувствовал, как пот стекает по спине, по груди, по лицу. Шото дышал тяжело, часто. Глаза его были полуприкрыты. На висках пульсировали жилки. Мидория смотрел на него. На распущенные волосы, на открытую грудь под распахнутым кимоно, на то, как капли пота стекают по шее, по ключицам, исчезают в складках одежды. Он думал о Всемогущем. О том, что тот отдал всё, чтобы защитить других. О том, что он, Изуку, тоже готов отдать всё. Но пока он может только сидеть здесь, в этой духоте, и смотреть на Шото. - Господин, а вы можете... Понюхать меня? Шото замер. Открыл глаза полностью. - Зачем? Изуку покраснел, но не отвёл взгляда. Голос дрогнул. - Я хочу знать. Пахну ли я чем-то. У меня нет ки. Но вдруг... Вдруг вы что-то почувствуете? Особенно сейчас, в такую жару, когда все запахи сильнее? Шото задумался, медленно и липко его взгляд прошелся по слуге. - Подойди. Изуку встал. Ноги дрожали, от усталости, от жары, от непонятного волнения. Он подошёл. Опустился на колени рядом с Шото. Близко. Очень близко. Шото наклонился к его шее. Мидория замер. Чувствовал дыхание Господина на своей коже. Горячее, частое, прерывистое. Шото вдохнул. Закрыл глаза. Вдохнул ещё раз. Глубже. Ноздри раздувались. Он придвинулся ближе, почти касаясь губами кожи. Изуку сидел не двигаясь. Сердце колотилось где-то в горле. По лицу стекал пот. В комнате было душно, как в печи. Цикады стрекотали, заглушая мысли. Шото открыл глаза. Отстранился. - Господин? - спросил Изуку. Голос дрогнул, сорвался. Парень смотрел на него странно. Взгляд его был мутным, тяжёлым, но в то же время ясным. Как будто он видел что-то, чего не видел раньше. - Ты не пахнешь ничем. Изуку почувствовал, как внутри что-то оборвалось. - Совсем? - Почти. Есть только один запах. - Какой? - Горечь. Травяное, сильное. Оно перебивает всё остальное. Как стена или щит. Изуку замер. Отвар. Тот самый, что он пьёт уже четыре года. - Вы... Вы чувствуете только это? - Только это, - подтвердил Шото. - Это лекарство? Ты болеешь? - Нет. То есть... Это отвар. Мама даёт. Чтобы... Чтобы я рос здоровым. Тодороки кивнул. Капля пота сорвалась с его подбородка, упала на руку Изуку. - Сильная штука. Перебивает всё. Даже в такую жару, когда я чувствую всё за версту, от тебя только горечь. Изуку молчал. Внутри было пусто. И странно. Он сидел, не двигаясь. Пот катился по лицу. - Ты расстроился, - сказал Шото. Не спросил, утвердил. - Нет. То есть... Не знаю. - Из-за запаха? - Из-за того, что меня нет. Глаза Господина замерли, смотря напрямую в застилающиеся влажной поволокой изумрудные глаза Изуку. - Запах не главное. Я же рядом с тобой сижу. Разговариваю. Работаю. Ты есть. Без запаха. - Но... - Главное, чтобы рядом был тот, кто не боится. Кто может просто сидеть. Говорить. Дышать. Даже в такую жару. Даже когда внутри всё горит. Изуку поднял глаза. - Правда? - Правда. Тот воин, о котором ты говорил, Всемогущий. Ты думаешь, он пах как-то особенно? Нет. Он просто был. И этого хватало. - Откуда вы знаете? - Я не знаю. Но если он был героем, значит, в нём было что-то, что чувствовали другие. Не носом. Сердцем. Они сидели в тишине. Цикады стрекотали. Жара медленно, очень медленно, начинала спадать. Изуку шёл домой, когда солнце уже садилось. Закат красил небо в алый. Где-то там, на севере, за горами, тоже был алый цвет. Жара спала, но воздух всё ещё был тяжёлым. Мидория шёл медленно, вдыхая вечернюю прохладу. Он думал о том, что сказал Господин. Запах не главное. Главное чтобы рядом был тот, кто не боится. Может, это правда. Может, для Каччана это тоже будет важно. А может, нет. Во рту всё ещё горчило.