Дитя дракона и дитя пустоты

В столице, в квартале развлечений Ёсивара, где бумажные фонари-тётин горели до рассвета, а запах сакэ смешивался с ароматом дорогих благовоний, стоял чайный дом «Хризантема». Район жил своей жизнью, здесь знатные самураи встречались с куртизанками высшего ранга, тайю, чьи кимоно стоили целое состояние, а богатые купцы проматывали годовую выручку за одну ночь. Но тут были и те, кого называли тайкомоти, «носители барабана», мужчины-гейши, главным оружием которых был не танец и не музыка, а слово. «Хризантема» славилась именно такими. Сюда не ходили князья-даймё и высшие сановники, для них были другие заведения, с женщинами ослепительной красоты. В «Хризантему» же приходили те, кто устал от церемоний. Кому нужен был не холодный идеал, а живой разговор. Кому хотелось смеяться, спорить, обсуждать битвы и стратегии с тем, кто понимает. Такие искали одного человека. Изуку. В нём не было женской хрупкости. Это был мужчина, молодой, но уже сформировавшийся, с широкими плечами, которые не мог скрыть даже многослойный шёлк. Под тканью угадывалась мускулатура, не рельефная, как у воинов, но плотная, сухая. Кимоно цвета слоновой кости, расшитое изумрудными листьями клёна. Оно не обтекало, не подчёркивало изгибы, драпировалось, падало складками, скрывая и открывая одновременно. Широкий пояс оби, завязанный сложным узлом почти под самой грудью, подчёркивал плечи и полноту бёдер. Мужской силуэт, сильный и уверенный. Шея его открыта. Когда мужчина поворачивал голову, мышцы напрягались, и это было красиво по-особенному. Не так, чтобы замирали поэты, а так, что перехватывало дыхание у господ, кто понимал цену силы. Волосы тёмно-зелёные, густые, тяжёлые, были уложены в сложную причёску, заколотую длинными шпильками-канзаси. Но в отличие от женщин-гейш, чьи локоны безупречны, волосы Изуку жили своей жизнью, пряди то и дело выбивались, падали на лоб, на щёки, на шею. Он поправлял их быстрым, почти неуловимым движением. Лицо мужчины не было покрыто белилами. Тайкомоти не носили маску. Их лицо - инструмент. Веснушки россыпью на щеках, на переносице. Кто-то считал их недостатком. Здесь, в «Хризантеме», они стали его отличительной чертой. Глаза зелёные, выразительные. В них горел такой живой интерес к миру, что гости забывали, зачем пришли. Когда Изуку слушал, он наклонял голову чуть вправо, приоткрывал рот, забывал моргать. Когда говорил, глаза его загорались. Губы чуть припухшие, тронутые лёгкой улыбкой. Нижняя полнее верхней и когда мужчина задумывался, то прикусывал её, и это было... Руки, сильные, с длинными пальцами и выступающими венами. Руки человека, который мог бы держать меч, хотя ему не довелось. И улыбка. Когда Изуку улыбался, комната исчезала. Улыбка начиналась в уголках губ, медленно расползалась, касалась глаз, заставляла их щуриться, и вдруг взрыв тепла, света, жизни. В этой улыбке не было томности. Только обещание и вызов. В комнате гостей было двое. Первый сидел в центре, в кресле-дзабутон, развалившись с такой небрежностью, которая бывает только у тех, кто привык, что мир вращается вокруг них. На нём кимоно алого цвета. Шёлк высшего качества, с вытканными золотом драконами, вился по рукавам и подолу. Семейный герб вышит на груди и на спине. Кимоно распахнуто, открывая мощные грудные мышцы, блестящую от пота кожу. Под ним лишь тонкая нижняя рубашка-дзюбан из белого шёлка, почти не скрывающая рельефа тела. Широкий пояс оби, тёмно-чёрный с золотом, завязан спереди узлом тайко, как у самураев высокого ранга. Рукава широкие, но Господин закатал их до локтей, обнажая предплечья, покрытые сетью старых шрамов. Каждый мускул играл под кожей при малейшем движении. Волосы цвета пепла, собранные в строгий пучок-магэ на затылке, из которого выбивались отдельные пряди непослушные, колючие. Для самурая его ранга это было допустимо, даже красиво, по-своему. На лбу тонкая полоска выбритой кожи, как полагалось воинам. Лицо острое, хищное, с тяжёлой челюстью и алыми глазами, которые, казалось, прожигали насквозь. В них горел такой голод, что Изуку на мгновение стало не по себе. Это был взгляд человека, который привык брать то, что хочет. Рядом с ним, на циновке, лежали два меча, длинный и короткий, дайсё, знак самурайского сословия. Рукояти простые, но дорогие, скатовая кожа, тонкая оплётка. Этот человек не нуждался в украшениях. Его статус говорил сам за себя. Мужчина даже не смотрел на Изуку. Взгляд был устремлён в окно, на тёмное небо за сёдзи, словно всё происходящее здесь ниже его достоинства. Второй сидел в углу, в тени, прислонившись к стене. На первый взгляд казался расслабленным, почти спящим, но Изуку чувствовал его взгляд. Этот видел всё. На нём кимоно глубокого синего цвета ночного неба перед рассветом, цвета индиго, который получали после сотни погружений в чан с краской. Ткань переливалась в свете ламп. Серебряные нити образовывали узор, волны, разбивающиеся о скалы. У него волосы двух цветов, белые и алые. Такое бывает у тех, в ком смешалась кровь разных родов, разных стихий. Волосы стянуты в низкий хвост, но несколько прядей падали на лицо, касались скул. Лицо красивое, но странное, половина его была обычной, живой, а другая... Стянута багровым шрамом, словно когда-то ошпарили кипятком. Шрам уходил под кимоно, и Изуку гадал, где тот заканчивается. Может, на груди? На плече? На спине? Герб на его кимоно был другим. Тодороки. Один из великих родов. Глаза у мужчины разного цвета. И оба смотрели с таким вниманием, что хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот, подойти ближе. - Добрый вечер, Господа, - сказал Изуку, опускаясь на колени и касаясь лбом татами. - Меня зовут Изуку. Чем могу служить? Первый даже не шевельнулся. Второй кивнул. - Тодороки Шото, - сказал он тихо. - Мой спутник. Бакуго Кацуки. Мужчина перевёл взгляд на алого. Тот не отреагировал. - Рад познакомиться, - сказал Изуку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он пододвинулся к Шото, налил сакэ в его чашку. Движения были плавными, точными. - Вы бывали в чайных домах раньше, Тодороки-сама? - Несколько раз, - ответил Шото. - Но здесь впервые. - Надеюсь, вам понравится. - улыбнулся Изуку. - Я могу рассказывать истории или просто слушать. Что предпочитаете? - Рассказывай. Говорят, здесь можно услышать такие истории, каких нет в свитках. Изуку засветился. - Тогда позвольте рассказать вам о битве при Ити-но-тани, - начал Изуку, и голос его зазвучал иначе, глубже, увлечённее. - Это было в третьем году Дзюэй, когда клан Тайра укрепился в западных провинциях, а Минамото только набирали силу. Он говорил, и комната исчезала. Вместо неё возникали скалы, море, военный лагерь. - Ёсицунэ подошёл к Ити-но-тани с войском в десять тысяч человек. Тайра стояли за укреплениями, считая себя в безопасности. С одной стороны море, с другой неприступные скалы. Они думали, что атака возможна только с равнины, где их ждали копья и лучники. Изуку подался вперёд, глаза его горели. - Но Ёсицунэ был не просто воином. Он был стратегом. Он знал, что скалы кажутся неприступными только тем, кто не пробовал на них подняться. И он знал то, чего не знали Тайра, в горах есть тропа, по которой местные охотники спускаются к морю. Шото слушал внимательно, изредка кивая. Бакуго по-прежнему смотрел в окно, но Изуку заметил, краем глаза, что тот перестал барабанить пальцами по колену. - Ёсицунэ разделил войско. Основные силы он послал на равнину, чтобы отвлечь внимание. А сам с отрядом в семьдесят всадников, всего семьдесят! Пошёл в горы. Они поднимались всю ночь, ведя лошадей в поводу, рискуя сорваться в пропасть. А на рассвете ударили с тыла. Изуку взмахнул рукой, словно рубя мечом. - Тайра не ждали атаки со скал. Их строй рассыпался. Началась паника. Те, кто пытался бежать морем, тонули в волнах. Говорят, вода у берега стала красной от крови. Он замолчал, переводя дух. - Но главное в этой истории не победа, - добавил он тише. - Главное, что Ёсицунэ знал, если он проиграет, его не простят. Брат искал повод избавиться от него. Двор завидовал славе. Он сражался не только с врагами, но и с будущим, которое уже знал. - И чем кончил Ёсицунэ? — спросил Шото. - Его предали. Вынудили к самоубийству в возрасте тридцати одного года. Но до сих пор, когда воины идут в бой, они шепчут на удачу имя генерала. Потому что тот показал, скалы неприступны только для тех, кто боится. Тишина. - Красивая история, - сказал Шото. - Ты веришь в неё? - Я верю в то, что она значит. - Изуку улыбнулся. - Что невозможное, просто вопрос выбора. Он налил сакэ Шото, потом, почти машинально, направился к Бакуго, чтобы наполнить и его чашку. - А вы, Господин? - спросил Изуку, склоняясь над чашкой. - Верите ли вы в невозможное? Алые глаза наконец встретились с его зелёными. - Я верю в себя, - сказал Кацуки. - Этого достаточно. - Мудро, Господин. - Не мудро. Просто правда. Изуку замер, задержавшись на секунду дольше, чем требовал этикет. - Ты нальёшь или будешь стоять? - спросил Кацуки. Голос низкий, с хрипотцой. Изуку налил. Рука дрогнула, капля сакэ упала на палец самурая. - Простите, Господин. Кацуки поднёс палец ко рту и слизнул каплю. Не сводя глаз с Изуку. - Вкусно, - сказал он. - Сладко. Изуку почувствовал, как жар приливает к щекам. Но резко одернул себя, эта реакция непрофессиональна. Шото усмехнулся в углу. Кацуки откинулся на подушки. Алый шёлк разошёлся ещё шире, открывая живот, дорожку волос, уходящую вниз. Изуку вежливо отвел взгляд. - Расскажи мне что-нибудь... Эдакое. То, чего не расскажешь приличным людям. Изуку моргнул. Потом улыбнулся, уголки губ поползли вверх, а за ними и алые глаза Кацуки. - Хотите неприличную историю, Господин? Это можно. Он отставил чайник, поправил рукав и начал. - Говорят, в старые времена жил один даймё, который очень любил своих самураев. Но любил он их так, что жёны начали жаловаться. Тогда советник сказал ему: «Господин, если вы будете продолжать в том же духе, у нас не останется наследников». А даймё ответил... - Что? - спросил Шото, в глазах которого зажглось любопытство. - «Наследники мне не нужны. Мне нужны те, кто будет сражаться за меня сегодня». Шото фыркнул. Кацуки чуть приподнял уголок губ, это могло сойти за улыбку. - А знаете, чем кончилась эта история? - продолжал Изуку, наклоняясь ближе к Кацуки. - Тем, что однажды ночью в спальню даймё пробрался не самурай, а его собственный сын, переодетый в доспехи. И даймё... - Что? - Не заметил разницы. Тишина взорвалась смешком Шото. Даже Кацуки усмехнулся, коротко, но вполне искренне. - Глупость, - сказал он. - Это моя работа, Господин. - И давно ты так работаешь? - С четырнадцати лет. Кацуки смотрел на него долго. Что-то в его взгляде изменилось, стало тяжелее, темнее, но не опаснее. Скорее... Заинтересованнее. Шото поднялся. - Я пойду прогуляюсь, - сказал он. - Квартал интересный, надо посмотреть. - Половинчатый... — начал Кацуки. - Я осторожно, — он перевёл взгляд на Изуку. - Ты интересный рассказчик. Надеюсь, мы ещё встретимся. Мужчина поклонился. - Буду рад, Тодороки-сама. Шото вышел, и его шаги стихли в коридоре. Тишина в комнате стала другой, напряженной, как струна перед тем, как лопнет. Кацуки смотрел на Изуку. Алый шёлк его кимоно вздымался от дыхания, а в глазах горел тот самый голод, от которого у мужчины по коже бежали мурашки. Он не привык к таким взглядам. Обычно гости смотрели на него с интересом, с весельем, с уважением. Но этот взгляд... Изуку чувствовал, как жар приливает к щекам снова, и мысленно обругал себя. Тайкомоти не краснеют. - Ты понимаешь что-то в мечах? - Немного, Господин. - Посмотри на мои. Изуку перевёл взгляд на дайсё, лежащие на циновке. Длинный и короткий. Рукояти, обтянутые скатовой кожей, чёрная оплётка, цуба с простым, но изящным узором. - Красивые, - сказал он. - Простые, но дорогие. Вы не любите показного, Господин? - Люблю, чтобы работало. - Мудро. Кацуки чуть приподнял уголок губ. - А ты умеешь оценить работу? - Немного. Мой учитель... Он был воином. Он рассказывал. - Что рассказывал? Изуку задумался. - Он говорил, что меч, продолжение тела. Что плохой клинок ломается, когда ты вкладываешь в удар всю душу. А хороший, поёт. - Поёт? - Да. В руках того, кто умеет с ним обращаться, хороший меч поёт. Издаёт такой чистый звук... Как колокол. Или как вздох. Кацуки смотрел на него. Взгляд тяжёлым, тёмным. - А ты слышал этот звук? - Нет, Господин. Я только читал. - Хочешь услышать? Изуку замер. - Я... Не смею прикасаться к оружию самурая. - Я не предлагаю тебе прикасаться. Я предлагаю слушать. Кацуки медленно, очень медленно вытащил длинный меч из ножен. Лезвие блеснуло в свете ламп, переливаясь узором хамон. - Видишь линию? Это граница между твёрдой сталью и мягкой. Хороший мастер знает, где провести её. Если сделать слишком твёрдой, клинок сломается. Если слишком мягкой, не будет держать заточку. Он провёл пальцем вдоль лезвия, легко, почти не касаясь. - Как с людьми, - сказал Изуку тихо. Кацуки поднял глаза. - Твёрдость и мягкость. Если человек слишком твёрдый, сломается. Если слишком мягкий, не выдержит удара. Бакуго усмехнулся. - Ты философ, тайкомоти. - Я наблюдатель, Господин. Меч вложили в ножны. Щелчок, цуба встала на место. - Подойди. Изуку подошёл. Опустился на колени рядом. Близко. Очень близко. - Возьми. - Господин? - Возьми меч. В руки. Изуку протянул ладонь. Пальцы сомкнулись на рукояти. Кожа была тёплой, нагрелась от руки Кацуки. - Тяжёлый, - сказал он. - Пять с лишним кин. Хороший вес для длинного клинка. Изуку держал меч, чувствуя его тяжесть, баланс и силу. - Он слушается вас. - Откуда знаешь? - По тому, как лежит в руке. Такие вещи чувствуются. Кацуки смотрел на него. Алые глаза горели. - А ты бы хотел, чтобы тебя держали в руках? Тишина. Только дыхание. Жар. Эти глаза, от которых невозможно спрятаться. Изуку чувствовал, как его собственное тело предаёт. Сердце колотится. Кровь приливает к лицу. Низ живота тянет сладкой, опасной болью. - Меня так и держат, Господин, - сказал он тихо. - Мои гости. Я в их руках каждый вечер. Кацуки наклонился ближе. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Изуку чувствовал дыхание на своих губах. Один маленький шаг и... Изуку плавно, почти незаметно отстранился. Взял со столика чайник, долил сакэ в чашку Господина. Движения были идеальными, отточенными годами. Алые глаза кажется прожигали, как угли, но мужчина держался, даже когда услышал тяжелый выдох, почти рычащий. - А я? - спросил Кацуки. - Какой я меч? Изуку позволил себе задержать взгляд на мгновение дольше, чем следовало. - Вы, Господин, из тех, кто не гнётся. Вопрос только в том, найдётся ли мастер, который сможет с вами работать. Дерзкий смешок. - Ты считаешь себя мастером? - Я считаю себя наблюдателем, Господин. Мастера, это кузнецы. Они работают с металлом. Я работаю с беседой. Кацуки откинулся на подушки. Похлопал рукой по месту рядом. - Сядь сюда. - Зачем, господин? - Хочу посмотреть на тебя ближе. Изуку улыбнулся, медленно и чуть насмешливо. - Я и так достаточно близко, Господин. Ещё ближе, и мне придётся наливать сакэ себе в рукав, а не в вашу чашку. Кацуки нахмурился. - Ты всегда такой разговорчивый? - Только когда гости интересные. - Это комплимент? - Это наблюдение, Господин. В глазах Кацуки горело что-то, раздражение? Любопытство? Изуку не мог понять, но это было неважно. Главное, держать дистанцию. - Ты говорил о твёрдости и мягкости, - сказал Кацуки. - О том, что слишком твёрдый ломается. Я слишком твёрдый. Все так говорят. - Я не говорю, Господин. - А что ты скажешь? Изуку склонил голову, делая вид, что задумался. - Я скажу, что твёрдость, это не всегда плохо. Иногда это то, что позволяет человеку выжить. Вопрос в том, есть ли рядом кто-то, кто сможет эту твёрдость... Принять. Кацуки подался вперёд. - А ты смог бы? Изуку не отвёл взгляд. - Я тайкомоти, Господин. Моё дело, принимать гостей. С любыми их качествами. - Я не про гостей. - А я не про мечи. Они смотрели друг на друга. Тишина звенела. Изуку чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Чувствовал жар, исходящий от Кацуки. Чувствовал, как его собственное тело отзывается на этот взгляд. Но он был профессионалом. Он взял чайник и снова долил сакэ в чашку Кацуки. - Ваш друг, Тодороки-сама, - сказал он спокойно, - надолго ушёл? Мне приготовить для него свежий чай к возвращению? Кацуки моргнул. На мгновение в его глазах мелькнуло раздражение, и тут же сменилось чем-то другим. - Ты умеешь менять тему, - сказал он. - Это моя работа, Господин. Кацуки усмехнулся. - Налей ещё. Изуку налил. Они сидели в тишине, но тишина была другой, не тягостной, а... Ожидающей. Напряжение висело в воздухе, тяжёлое, сладкое, опасное. Мужчина знал, что игра продолжается. И ощущал, что пока он контролирует происходящее. - И давно ты меня дразнишь? - алый взгляд цеплялся каждое движение. Изуку наклонился, ровно настолько, чтобы снова оказаться в опасной близости, но не пересекая черту. - Это моя работа, Господин. Дразнить и не давать. Глаза Кацуки вспыхнули. Он протянул руку и взял Изуку за подбородок. Пальцы были горячими, шершавыми. - А если я хочу, чтобы дал? Мужчина смотрел в алые глаза. Сердце колотилось, но голос оставался ровным. - Тогда, Господин, вам придется научиться просить. Тишина. Кацуки смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом, медленно, убрал руку. - Ты думаешь, я умею просить? - Не знаю, Господин. Как вы думаете? - Не умею. - Жаль. - Почему? - Потому что иначе вы бы уже получили то, что хотите. В глазах горел огонь. - Ты... - Я честен с вами. - Честных тайкомоти не бывает. - Значит, я первый. Бакуго засмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. - Я научусь. Изуку почувствовал, как сердце пропустило удар. - Чему, Господин? - Просить. Тишина. Изуку смотрел в алые глаза и чувствовал, как мир вокруг начинает исчезать. Он знал, что эта игра зашла слишком далеко. Что почему-то уже на грани. Что ещё немного, и не сможет держать дистанцию. Но пока, пока он держал. - Я буду ждать, Господин, - сказал тихо. Кацуки кивнул. Изуку взял чайник. - Ещё сакэ? В другой день Бакуго пришёл один. Изуку узнал об этом ещё до того, как гость переступил порог. По тяжёлым, уверенным шагам в коридоре, по тому, как служанка вдруг засуетилась, по той особой тишине, которая всегда предшествует появлению опасности. Когда дверь раздвинулась Изуку мгновенно опустился в поклон, касаясь лбом татами. - Господин Бакуго, - сказал он, поднимаясь. - Честь и радость видеть вас снова. А где же ваш спутник, Тодороки-сама? - Один, - бросил Кацуки вместо приветствия. - Шото занят. - Понимаю. - Изуку жестом пригласил гостя к столику, сам опускаясь на колени с другой стороны. - Чем могу служить сегодня? Сакэ из провинции Сацума, говорят, особенно хорош в этом году. Или, может быть, история о битве при Сэкигахаре? А если желаете, можем сыграть партию в го. Кацуки хмыкнул. - Ты играешь? - Немного. - Изуку улыбнулся, поправляя широкий рукав кимоно. - Тайкомоти положено уметь поддерживать любую беседу. А го, отличный повод. К тому же, говорят, игра развивает терпение, а терпение, добродетель воина. - Терпение для слабаков, - фыркнул Кацуки, но всё же сел за столик, подобрав полы алого кимоно. - Давай. Изуку достал доску, тяжёлую, из старого тутового дерева, с идеально выверенной сеткой линий. Поставил чаши с камнями. Слева чёрные, справа белые. Чёрные он пододвинул к Кацуки, право первого хода всегда отдавали гостю, тем более столь высокого ранга. - Ваш ход, Господин. Кацуки взял камень. Пальцы у него сильные, с выступающими венами, с мозолями от меча. Он поставил камень твёрдо, уверенно, с лёгким стуком. Ход был агрессивным, захват центра, давление с самого начала. - Вы любите нападать, - заметил Изуку, беря белый камень. - А ты любишь прятаться? - Я люблю выбирать позицию. Изуку поставил камень скромно, у края. Защита, ожидание, наблюдение. Они играли молча. Камни щёлкали о доску, резкие, тяжёлые ходы Кацуки и мягкие, ускользающие ходы Изуку. В комнате пахло благовониями, сандалом и жасмином, смешанным с тонким ароматом сакэ. - Ты специально отступаешь? - спросил Кацуки, ставя очередной камень. - Я играю в свою игру, Господин. - В какую? - В ту, где побеждает терпение. Бакуго усмехнулся. - Терпение для тех, кто не умеет бить первым. - Для тех, кто умеет ждать, - поправил Изуку мягко, не поднимая глаз от доски. - Бить первым может любой глупец. А вот выбрать момент... Он поставил камень. Ход был почти незаметным, но Кацуки вдруг нахмурился, этот скромный камень перекрывал ему путь к расширению на юго-западе. - Ты... - Я просто играю, Господин. Кацуки смотрел на доску, перебирая варианты. Изуку изучал его лицо, как хмурятся брови, как сжимаются челюсти, как пальцы нервно постукивают по краю стола. Воин привыкший к быстрым победам, к прямому бою, к яростным атакам. А здесь... - Ты как вода, - сказал Кацуки наконец. - Не поймать. - Спасибо, Господин. Вода точит камень. Вода находит путь. Вода не ломается, она просто обтекает. Кацуки поднял глаза. Алые встретились с зелёными. - Ты много можешь сказать о воде. - Я много читал о стратегии, Господин. Сунь-цзы, например, писал: «Подобно воде, избегай высот и стремись в низины. Подобно воде, выбирай путь наименьшего сопротивления». Но вода также может стать цунами. - Ты цунами? - Я ручей, Господин. Маленький, тихий, но упрямый. Кацуки усмехнулся и поставил камень. Ещё одна атака, ещё один захват. - Если я выигрываю, - сказал он медленно, не глядя на Изуку, - ты делаешь то, что я скажу. Изуку замер. Кисть с камнем застыла в воздухе. Он знал, что этот момент настанет. Знал, что Кацуки не из тех, кто играет просто так. - Господин, - сказал он спокойно, - правила го не предусматривают таких ставок. Го, игра для удовольствия и развития ума, а не для... - Я думаю не про го, - перебил Кацуки. - А про нас. Тишина. Изуку аккуратно поставил камень на доску. Ход был защитным, он закрывал слабое место на северо-востоке, куда Бакуго уже целился. - А если выигрываю я? - спросил он, поднимая глаза. - Чего хочешь? Изуку улыбнулся. Медленно, чуть насмешливо, профессионально. - Я хочу, Господин, чтобы вы научились проигрывать красиво. Без гнева, без злости, без желания разбить доску о голову противника. Кацуки прищурился. - Ты меня дразнишь? - Я вас учу, Господин. Терпению. - Договорились. Они играли дальше. Но теперь каждый ход имел двойное значение. Кацуки атаковал не просто камни, он атаковал Изуку, его спокойствие, профессиональную невозмутимость. Ходы стали ещё агрессивнее, напористее. - Вы торопитесь, Господин, - заметил Изуку, ставя очередной камень. - В го спешка первый враг. - Я не спешу. Я нападаю. - Нападать можно по-разному. Можно как бык, прямо, сильно, но предсказуемо. А можно как... - Как вода? - Именно. Кацуки усмехнулся. - Ты всегда такой... Спокойный? - Всегда, Господин. Это моя работа. - А если я... Он не договорил. Вместо этого протянул руку и коснулся запястья Изуку, легко, почти невесомо. Палец провёл по выступающей вене. - Ты дрожишь. Изуку замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал жар пальцев Кацуки на своей коже. - Это от напряжения игры, Господин, - сказал мужчина ровно. - Го требует большой концентрации. - Врёшь. - Немного. Кацуки убрал руку. Усмехнулся. - Твой ход. Изуку поставил камень. Рука не дергалась. Только внутри всё дрожало. Они играли дальше. Партия затягивалась. Кацуки атаковал, Изуку защищался. Кацуки нападал, Изуку ускользал. Кацуки ставил ловушки, Изуку их обходил. - Ты как змея, - цыкнул Бакуго. - Всё время ускользаешь. - Я как ручей, Господин. Помните? - Помню. - стук камня. - Но ручей можно перегородить. - Можно. Но он найдёт другой путь. Изуку поставил белую фигуру, и вдруг на доске открылась новая картина. Несколько групп Кацуки оказались отрезаны от основных сил. - Что? - Вы слишком увлеклись нападением, Господин. И забыли защитить тылы. Бакуго смотрел на доску, не веря своим глазам. Изуку одним ходом перекрыл ему сразу три направления. Его камни были в ловушке. - Как? - Терпение, Господин. Я же говорил. Его челюсть сжалась, вены вздулись. Дыхание тяжело заканчивалось рычащим свистом. Затем мужчина закрыл глаза, выдохнул. - Ты специально заманивал меня? - Я просто играл в свою игру. - В игру, где побеждает терпение. - Именно. Кацуки усмехнулся. Не раздражённо, а уважительно. - Это моя работа, Господин. - Обыграть самурая в го? - Обыграть самурая в терпение. И в стратегию. И в умение ждать. - Ты меня привлекаешь. - Я знаю, Господин. - И тебя это не пугает? - Меня пугает другое. - Что? Изуку наклонился ближе, чтобы Кацуки почувствовал его дыхание. Глаза в глаза. Губы в нескольких дюймах. - Что однажды мне придётся проиграть. Он задержался на мгновение, ровно настолько, чтобы Бакуго вдохнул этот момент, чтобы сердце пропустило удар. А потом отстранился так же плавно, как приблизился. Взял чайник, налил сакэ в чашку Кацуки. - Ещё партию, Господин? Бакуго Отпил. Не сводя глаз с Изуку. - Нет, но я вернусь. - Буду ждать, Господин. - И выиграю. - Посмотрим. Кацуки усмехнулся, поднялся из-за стола и вышел. Изуку остался один. Он смотрел на доску, на камни, на недопитую чашку сакэ. Сердце колотилось. Руки дрожали, теперь, когда никто не видел, можно было позволить себе дрожать. - Глупо, - прошептал он. - Очень глупо. Но улыбка не сходила с его лица. Изуку провёл пальцем по тому месту на запястье, которого коснулся Кацуки. Кожа всё ещё горела. - Глупо, - повторил он. - Профессионалы так не делают. Мужчина знал, что уже проиграл. Эта игра зашла слишком далеко. Он не контролирует ситуацию так, как должен. Но самое страшное то, что Изуку было всё равно. Около месяца Бакуго не было. Изуку уже ощутил, что начал потихоньку забывать их беседу, отгонять мысли. Но когда служанка сообщила о визите Господина, сердце предательски ёкнуло, и он мысленно обругал себя. Тайкомоти не волнуются. Тайкомоти встречают гостей с неизменной спокойной улыбкой. Опустился в поклон, когда дверь раздвинулась. - Господин Бакуго. - Хватит кланяться, - бросил Кацуки, входя. - Садись. Изуку поднялся, пряча улыбку. Выглядел Бакуго... Возбуждённым. Не в том смысле, хотя может и в том, но скорее как охотник, который вышел на тропу. - Сегодня, - сказал Кацуки, садясь за столик, - никакого го. - Как пожелаете, Господин. Сакэ? Истории? Может быть, партия в сёги? - Нет. Самурай выложил на стол свёрток. Развернул ткань. Внутри оказалась флейта, простая, бамбуковая, с потёртостями на тех местах, где её держат пальцы. - Играешь? Изуку замер. - Немного, Господин. Но... - Научился у того же учителя, что и мечам? - Нет... Кацуки смотрел на него с хищной усмешкой. - Сыграй. - Господин, я... - Сыграй. Изуку взял флейту. Пальцы легли на отверстия сами, старая память, старая боль. Он не играл много лет. С тех пор как... Поднёс флейту к губам. Подул. Звук вышел чистым, но дрожащим. Пальцы двигались неуверенно, сбивались. Мелодия, которую он пытался вспомнить, рассыпалась на отдельные ноты. - Хватит, - сказал Кацуки. Изуку опустил флейту. Лицо горело. - Я же сказал, Господин, что играю плохо. - Ты играешь так, будто забыл, как это делать. Будто когда-то умел, но бросил. Изуку молчал. - Почему? - Это... Не радостная история, Господин. - Я пришел сюда не смеяться. Изуку смотрел на флейту в своих руках. Бамбук был тёплым, гладким. Пальцы помнили. - Моя матушка, - сказал он тихо, - учила меня музыке. - И что случилось? - Она умерла. И я перестал играть. Кацуки кивнул. Никаких извинений, никаких соболезнований. Только взгляд, тяжёлый, понимающий. - Сыграй ещё. - Господин... - Красиво не надо. Я прошу только сыграть. Изуку поднял флейту. Закрыл глаза. И заиграл. Пальцы двигались неуверенно, сбивались, находили нужные отверстия и снова теряли. Мелодия была рваной, некрасивой, почти жалкой. Но он играл. Когда закончил, в комнате повисла тишина. - Плохо, - сказал Кацуки. - Я знаю. - Но честно. Изуку поднял глаза. - Спасибо, Господин. Кацуки протянул руку. - Дай сюда. Изуку отдал флейту, недоумевая. Кацуки взял её, повертел в руках, рассматривая. Потом, не спрашивая разрешения, поднёс к своим губам. Мужчина замер. Кацуки дунул, неумело, грубо, звук вышел резким и коротким. Он нахмурился, попробовал снова, чуть лучше, но всё ещё далеко от музыки. - Тоже плохо, - сказал он. - Вы никогда не играли, Господин? - Нет. Некогда было. Он провёл пальцем по тому месту, где только что были губы. Медленно, почти ласково. Изуку смотрел на это движение и чувствовал, как жар приливает к телу. - Флейта твоя, - сказал Кацуки, возвращая инструмент. - На, забери. Пальцы его коснулись того места, которого только что касались пальцы Бакуго. Того места, которого касались его губы. Изуку поднял глаза. Кацуки смотрел. Взгляд был тяжёлым, тёмным, голодным. Смотрел на губы Изуку. - Ты понял. - Да, Господин. - И что скажешь? Изуку молчал. Сердце колотилось. В руках он сжимал флейту, через которую только что прошло дыхание Кацуки. Их дыхание. Разделённое. - Я скажу, Господин, - произнёс он наконец, - что вы играете нечестно. Кацуки усмехнулся. - Я вообще не играю. - Тогда что вы делаете? Самурай подался вперёд. Опустил взгляд на флейту. - Я пробую на вкус. Изуку чувствовал, как плавится внутри. Как тают все профессиональные барьеры, все правила, вся выдержка. - Господин, - сказал он, и голос дрогнул, впервые за многие годы, - Вы... Вы слишком много позволяете себе. - Не позволяю. Беру. - А если я не дам? Алые глаза метнулись, встретились с изумрудными, растворились в них. - Позволь. Это не было приказом. Это было... Просьбой. Изуку понял. - Господин... - Кацуки. - Что? - Зови меня Кацуки. Не господин. - Кацуки, — прошептал Изуку. Имя обожгло губы. Бакуго протянул руку. Взял флейту. Положил на стол. Потом взял руку Изуку в свою. Пальцы переплелись. - Я терплю, - сказал Кацуки. - Сколько нужно. Изуку смотрел на их соединённые руки. Чувствовал тепло, силу, шершавую кожу. Кацуки поднёс его руку к своим губам. Поцеловал пальцы, один за другим, медленно, не сводя глаз. Изуку дрожал. - Кацуки... - Молчи. В чайном доме «Хризантема» сегодня было многолюдно. Праздник первого сакэ нового урожая, киидзакури, собрал гостей со всего квартала Ёсивара. Купцы в дорогих, но безвкусных кимоно, самураи со скрещёнными на груди руками, поэты, узнаваемые по отрешённым взглядам, даже пара чиновников из городской управы, прячущих лица за веерами. Бумажные фонари-тётин горели ярче обычного, масляные лампы чадили, наполняя воздух тёплым, тягучим светом. Сакэ лилось рекой из керамических кувшинов-токкури в маленькие чашки-гуиноми, и смех, и музыка не стихали ни на минуту. Кацуки сидел в углу, на почётном месте у токонома, ниши, где висел свиток с каллиграфией и стояла ваза с икебаной. Оно, предназначенное для самых уважаемых гостей. За последние месяцы Бакуго был в «Хризантема» уже так часто, что служанки знали его вкусы. Сакэ из провинции Сацума, не слишком сладкое, закуски, только самые простые, без вычурности. Даже старшая служанка перестала кланяться Господину каждый раз, только кивала с лёгкой улыбкой. Свои мечи он, как полагалось, теперь оставлял у входа, на специальной подставке. В квартале развлечений самураи оставляли оружие, это был знак доверия и знак того, что здесь они не воины, а просто гости. Рядом с ним, Шото, в синем кимоно из тяжёлого шёлка, с гербом рода Тодороки. Он пил сакэ мелкими глотками и смотрел в пространство с обычным своим отсутствующим выражением. И ещё несколько самураев из их круга, Кацуки знал их в лицо, но имён не запоминал. Он смотрел только на тайкомоти. Изуку двигался между гостями, как рыба в воде. Кимоно тёмно-зелёное, двойного плетения, с вышитыми золотом листьями клёна. Оби завязан сложным узлом. На ногах белоснежные таби и высокие деревянные гэта, которые он ловко сбрасывал, ступая на татами. Волосы убраны в сложную причёску с подвесками из нефрита. Но несколько прядей, как всегда, выбивались, падали на лоб, на щёки. - ...а знаете ли вы, - рассказывал Изуку группе гостей, и глаза его горели, - что великий полководец Такэда Сингэн брал с собой в поход не только воинов, но и поэтов? Говорят, перед битвой при Каванакадзиме он слушал стихи, чтобы настроить дух. Голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, звучал ровно, но в нём чувствовалась страсть настоящего знатока. - И что, помогало? - спросил кто-то. - Помогало. - Изуку улыбнулся. - Война это не только мечи. Это ещё и дух. А он питается красотой. Мужчина не пел, не танцевал, он говорил. И это завораживало больше любой музыки. Какой-то молодой самурай, лет девятнадцати, с ещё не затвердевшими чертами лица, смотрел на него, забыв о сакэ, то давно остыло, но он не замечал. Кацуки сжал чашку так, что костяшки побелели. Глина жалобно скрипнула. - Ты её сломаешь, - заметил Шото. Голос его был ровным, как поверхность озера. - Заткнись. - Я просто констатирую факт. Кацуки поставил чашку. Слишком резко. Сакэ расплескалось по лакированному столику. - Успокойся, - сказал Шото. - Он работает. - Я знаю. - Тогда почему ты злишься? Кацуки повернулся к нему. Глаза горели. - Ты видел, как этот на него смотрит? - Видел. - А тот, с усами? - Тоже видел. - А молодой, который чуть слюной не истёк? Шото усмехнулся уголком губ. - Ты описал половину зала. - Я схожу с ума? - Да. Но это не новость. Кацуки снова взял чашку. На этот раз аккуратнее. Пальцы его, привыкшие к рукояти меча, неловко сжимали хрупкую керамику. - Что мне делать? Шото посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Изуку, который как раз смеялся над чьей-то шуткой, запрокинув голову, открывая длинную сильную шею. Мышцы напряглись, ключицы выступили отчётливее. - Стань его данна, - сказал Шото. - Что? - Данна. Покровитель. Ты же хочешь, чтобы он принадлежал только тебе? - Он не вещь. - Знаю. Но данна это не хозяин. Это... Привилегированный гость. Тот, кто оплачивает его расходы, кимоно, причёски, обучение. Тот, кто имеет право на особое внимание. Кацуки смотрел на Шото. - Ты серьёзно? - Вполне. Если ты станешь его данна, другие будут знать, что Изуку-кун занят. Они могут смотреть, но не трогать. Могут мечтать, но не надеяться. - А он? - Что он? - Он захочет? Шото усмехнулся. Редкое выражение на его обычно бесстрастном лице. - Ты правда не видишь? Он на тебя смотрит так же, как ты на него. Только умеет это скрывать. Это его работа. Кацуки посмотрел на Изуку. Тот как раз обернулся, словно почувствовав взгляд через весь зал. Улыбнулся, медленно, тепло, только для него. Улыбка эта не была частью работы. Кацуки уже научился отличать. Встал. Поправил кимоно, алый шёлк скользнул по широким плечам. - Куда ты? - спросил Шото. - Говорить с управляющим. Шото кивнул. - Удачи. Комната управляющего находилась в глубине дома, за кухней, где пахло рисом и соевым соусом. Кацуки прошёл мимо служанок, которые тут же приседали в поклоне, узнавая его. Управляющий, старик по имени Торино, сидел за низким столом, заваленным свитками и счетами. При виде Кацуки он расплылся в улыбке, профессиональной, ничего не значащей. - Господин Бакуго! - Он поклонился, коснувшись лбом стола. - Чем обязан? Всё ли в порядке с обслуживанием? - Да. - Кацуки сел напротив, не дожидаясь приглашения. - Хочу стать данна для Изуку. Ёсида замер. Улыбка не исчезла, но стала другой, более живой и более заинтересованной. - Для Изуку-сан? Это... Неожиданно. - Проблемы? - Нет-нет, никаких проблем. - Управляющий потер руки. - Но вы понимаете, это требует определённых... Обязательств. Сумма покровительства, регулярные взносы, подарки по праздникам... - Деньги не проблема. - Дело не только в деньгах, Господин. Изуку-сан не обычный тайкомоти. У него... Особые условия. - Какие? - Он сам выбирает. Кацуки нахмурился. - Что значит выбирает? - То и значит. - Ёсида развёл руками. - Если он не захочет вашего покровительства, никакие деньги не помогут. Таково его право. Мы даём ему эту свободу. Кацуки усмехнулся. - Это он придумал? - Он. - Управляющий улыбнулся. - Умный. Знает себе цену. Мужчина встал. - Хорошо. - Вы поговорите с ним? - Поговорю. Он развернулся и вышел. Бакуго вернулся в праздничный зал с твёрдым намерением найти Изуку и поговорить. Сердце колотилось, в голове крутились слова, которые он скажет. И тут увидел это. Изуку стоял в центре зала, окружённый гостями. Рядом с ним тот самый молодой самурай. И теперь он стоял слишком близко. Слишком. Рука самурая легла на плечо Изуку. Жест, который мог означать дружеское расположение, а мог означать нечто большее. Кацуки рванул вперёд. В груди взорвался пожар. Но Изуку даже не взглянул в сторону. Он мягко, почти незаметно, сделал полшага назад. Рука самурая соскользнула с плеча. Изуку подхватил её, легко, естественно, будто так и надо. Поднёс к чашке с сакэ, которую держал в другой руке. - Тогда вам нужно набраться смелости, господин, - сказал он, наливая сакэ прямо в подставленную ладонь, старая шутка тайкомоти, понятная только посвящённым. - Выпейте за Ёсицунэ. Он тоже рисковал, когда шёл в горы. Зал засмеялся. Самурай рассмеялся тоже, забыв о своей руке, о плече, о неудачной попытке. Он поднёс мокрую ладонь к губам, слизнул сакэ и засмеялся ещё громче. Изуку улыбнулся ему, тепло, но без обещаний. И перевёл взгляд на другого гостя. - А вы, господин, слышали историю о том, как Томоэ Годзэн отрубила голову врагу одним ударом, а потом исчезла в тумане? Говорят, её призрак до сих пор бродит в горах... Инцидент был исчерпан. Никто ничего не заметил. Даже сам самурай, кажется, не понял, что произошло. Кроме Кацуки. Господин видел всё. Видел, как плавно Изуку ушёл от прикосновения. Превратил неловкость в шутку. Сохранил лицо и гостю, и себе. Продолжил разговор, будто ничего не случилось. Это было мастерство высшего уровня. То, чему учатся годами. То, что отличает настоящего тайкомоти от простого рассказчика. И от этого захотелось ему не меньше, а больше. - Кацуки. Голос Шото вывел Бакуго из оцепенения. - Ты стоишь столбом. Кацуки посмотрел на друга. Потом на Изуку. Тот, снова почувствовав взгляд, обернулся. Посмотрел долго. Потом чуть заметно кивнул в сторону коридора, едва уловимое движение головы, которое никто другой не заметил бы. Выходи. Кацуки понял. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, вышел из зала. Изуку появился через несколько минут. Не запыхавшийся, не взволнованный. Спокойный, как вода в пруду. Только на лбу выступила лёгкая испарина, жарко в зале. - Ты хотел поговорить. - Да. - Тогда идём. Он повёл Кацуки не в свою комнату, слишком далеко, долго, могли хватиться. В маленькую пустую комнатку для прислуги, где пахло старыми циновками, сушёной рыбой и заброшенностью. Здесь редко бывали гости. Дверь-фусума закрылась, отсекая шум праздника. - Здесь нас никто не услышит, - сказал Изуку. - Говори. Кацуки смотрел на него. На веснушки, на губы, на глаза, в которых плясали отблески далёких фонарей. На широкие плечи под зелёным шёлком. На руки, которые только что так ловко уладили конфликт. - Я говорил с управляющим. - Знаю. - Откуда? - Ты пахнешь его благовониями. - Изуку улыбнулся. - У него свой особый ладан, сандал с примесью корицы. Только он его использует. И ты принёс этот запах с собой. Изуку стоял напротив. Слишком близко для приличий. Слишком далеко для того, что оба хотели. Кацуки усмехнулся. - Ты замечаешь такие мелочи? - Это моя работа. - Голос его был ровным, но в темноте Кацуки видел, как дрогнули пальцы, поправляющие рукав. - Замечать то, что другие не видят. - И что ты скажешь? - О чём? - О том, что я хочу стать твоим данна. Изуку смотрел на него долго. - Ты видел, что случилось в зале? - Видел. - И что ты подумал? Кацуки сжал кулаки. - Что я хочу его убить. - Его? Или всех, кто ко мне прикасается? - Всех. Изуку улыбнулся, той самой улыбкой, медленной, тёплой, опасной. - Честно. - Я всегда честен. Кацуки оттолкнулся от стены. Шагнул ближе. Теперь между ними расстояния не больше локтя. - Ты хочешь быть моим данна, потому что желаешь защищать меня? Или потому что хочешь владеть мной? - Ни то и не другое. - А почему? Кацуки смотрел в зелёные глаза. В них не было страха. Только любопытство и тепло. Господин протянул руку. Не коснулся, провёл пальцами по рукаву кимоно Изуку. Зелёный шёлк скользнул под подушечками, холодный, гладкий, живой. - Можно? - спросил он. Изуку замер. Это было новое слово в их диалоге. Не приказ. Не утверждение. Просьба. - Можно что? Кацуки молча взялся за край его оби, широкого пояса, завязанного сложным узлом. Пальцы его скользнули по плотной ткани, нашли узел, погладили его, но не развязали. - Потрогать. Изуку смотрел на руку. Сильные пальцы, привыкшие к мечу, сейчас осторожно касающиеся шёлка. - Можно, - выдохнул он. Кацуки медленно, очень медленно провёл ладонью по оби. По ткани, которая обвивала талию Изуку, держала всё кимоно. Пальцы его скользили, изучая фактуру, нащупывая каждый изгиб узла. Изуку чувствовал это прикосновение всем телом. Сквозь слои шёлка, сквозь оби, сквозь кожу до самых костей. - Твоя одежда, - сказал Кацуки, не поднимая глаз. - Она как ты. Красивая. Сложная. И всё время ускользает. - Ускользает? - Да. Я хочу коснуться тебя, а касаюсь ткани. Я хочу развязать узел, а он не поддаётся. - Кацуки поднял глаза. - Это ты так специально? Изуку усмехнулся. - Может быть. Кацуки убрал руку от оби. Перешёл к рукаву. Взял край шёлка, поднёс к лицу. Вдохнул. - Пахнет тобой, - сказал он. - Травами. И ещё чем-то... - Благовония. Сандал. Имбирь. - Нет. Не благовония. Пахнет тобой. Изуку смотрел, как Кацуки вдыхает запах его рукава. Как закрывает глаза на мгновение. Как открывает и в них горит тот самый огонь. - Можно волосы? - спросил Кацуки. Изуку кивнул. Кацуки протянул руку. Пальцы его коснулись выбившейся пряди той самой, что вечно падала Изуку на лоб. Он взял её, зажал между пальцами. Погладил. - Мягкие, - сказал он. - Я думал, они будут жёстче. Ведь ты такой... Упрямый. - Волосы не в курсе моего характера. - В курсе. - Кацуки намотал прядь на палец. - Они тоже не слушаются. Тоже лезут куда не надо. Тоже... Он не договорил. Потому что Изуку перехватил его руку. Не грубо. Мягко. Но твёрдо. Изуку смотрел в алые глаза. В них не было насмешки. Только правда. Только голод. Только то, что они оба чувствовали каждый раз, когда оказывались рядом. - Ещё немного, - сказал Изуку, - и я забуду, кто я. - Забудь. - Не могу. - Изуку отпустил его руку. - Я тайкомоти. Моя работа помнить. - А если не работа? Тогда что? Кацуки шагнул ещё ближе. Теперь они стояли вплотную. Он чувствовал жар тела Изуку сквозь все слои шёлка. - Тогда просто ты. И просто я. Изуку смотрел на него. На алый шёлк, на шрамы на руках, на пепельные волосы, выбившиеся из строгого пучка. Кацуки снова протянул руку. На этот раз к его щеке. Пальцы коснулись веснушек. Провели по ним медленно, считая. - Я хочу запомнить их, - сказал он. - Каждую. - Зачем? - Затем, что когда я уйду, они будут мне сниться. - Ты хочешь быть моим данна? - Да. - Тогда слушай мои условия. Ты будешь ждать. Пока я сам не попрошу. Изуку закрыл глаза. Он чувствовал пальцы Кацуки на своей щеке. Чувствовал его дыхание. Чувствовал, как плавится внутри. - Кацуки, - выдохнул он. - Что? - Если ты не уйдёшь сейчас, я не смогу тебя отпустить. Кацуки убрал руку. Медленно, неохотно. - Я уйду, - сказал он. - Но я вернусь. - Знаю. Кацуки развернулся. У двери остановился. - Твои условия, я их принимаю. И буду ждать. Сколько нужно. Изуку кивнул. - А теперь иди. Праздник ещё не кончился. Гости будут искать тебя. - А ты? - Я приду позже. Когда все разойдутся. Сыграю для тебя. - Обещаешь? - Обещаю. Изуку остался один в маленькой тёмной комнате. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Сердце колотилось. - Глупо, - прошептал он. - Очень глупо. Но улыбка не сходила с лица. Изуку поправил кимоно, проверил причёску, коснулся веснушек кончиками пальцев. Профессионал должен выглядеть безупречно, даже после таких разговоров. Потом открыл дверь и вернулся в зал. Праздник продолжался. Полгода достаточный срок для того, чтобы привыкнуть к человеку. Кацуки приходил в «Хризантему» каждую декаду, иногда чаще. Он знал теперь, что Изуку любит утренний чай с цветами сливы, что перед важными встречами он подолгу сидит в тишине, перебирая в уме тактики и стратегии, и что когда он волнуется, его пальцы начинают бессознательно гладить край рукава. Изуку знал, что Кацуки не выносит сладкое сакэ, что перед сражениями он молчит целый день, и что его ревность это не желание владеть, а страх потерять. Они встречались в маленьких комнатах, в тихих углах, на верандах, когда другие гости расходились. Говорили о стратегии, о мечах, о битвах. И не говорили о том, что росло между ними, как бамбук после дождя. Кацуки ждал. Изуку не просил. Но полгода это много. Они встретились не в «Хризантеме». Впервые. Маленькая чайная на окраине квартала Ёсивара, у самой границы, где заканчивались фонари и начинались тёмные улочки простого города. Такие заведения называли кимисэ дешёвые чайные для простолюдинов, куда не заходили важные гости. Здесь пахло чаем, жареным тофу и старыми циновками. На стенах никаких свитков, только грубая штукатурка. На окнах дешёвая бумага, кое-где порванная и заклеенная. Здесь не знали Изуку как тайкомоти. Здесь он был просто человеком. Мужчина пришёл первым. На нём не было привычного многослойного кимоно, сложной причёски, нефритовых шпилек. Простое тёмно-синее юката из грубого хлопка такая одежда стоила несколько медяков на любом рынке. Подпоясано узким оби из той же ткани. Никаких вышивок, никаких гербов. Волосы стянуты в низкий хвост простой бечёвкой непослушные пряди всё равно выбивались, падали на лоб. На ногах соломенные варадзи, удобные, с обмотками из старой ткани вместо портянок. Рядом с ним на циновке стояла небольшая дорожная сумка. Бамбуковый короб с ремнём, какие носят странствующие торговцы или паломники. В таких возят рис, сушёную рыбу, смену одежды. В эту помещалось только самое необходимое: смена белья, флейта, несколько свитков да маленький мешочек с медяками всё, что он забрал из своей прошлой жизни. Изуку сидел, глядя в окно, и ждал. Дверь раздвинулась с лёгким скрипом. Кацуки вошёл. В простом дорожном кимоно из тёмно-серого хлопка, без гербов, без вышивки такие носят самураи, когда хотят быть неузнанными. Волосы стянуты в пучок, но несколько прядей выбились видно, спешил. Он замер, увидев Изуку. - Ты... Другой. - Я не на работе, - улыбнулся Изуку. - Садись. Кацуки сел напротив. Смотрел на него. На простое юката, на хвост, на выбившиеся пряди. На веснушки они никуда не делись. - Тебе идёт. - Что? - Быть собой. Изуку улыбнулся. Старуха-хозяйка принесла чай, дешёвый, пахнущий дымом, в треснутых чашках. Поставила и ушла, даже не взглянув на них. Здесь не спрашивали имён. Они сидели, пили. Смотрели друг на друга. - Я пришёл не просто так, - сказал Кацуки. - Знаю. - Ты всегда всё знаешь? - Не всё. Но тебя... Лампы коптили. За стеной шумела улица, но здесь, в этой тесной комнате, время словно остановилось. Кацуки только положил на стол тяжёлый кошель с золотом. - Твоя свобода, - сказал он. Изуку посмотрел на герб клана Бакуго. На руки Кацуки, которые только что отпустили золото. Он ждал этого полгода. - Ты хочешь выкупить меня, - сказал Изуку тихо. - Не как покровитель? - Нет. - А как? Кацуки нахмурился. - Как человек, который хочет, чтобы ты был свободен. - Свободен от чего? - От «Хризантемы». От обязанностей. От... Он замолчал. Изуку ждал. - От всего, что тебя держит, - закончил Кацуки. Мужчина перевёл взгляд на сумку, стоящую рядом. Бамбуковый короб, потёртый, с оббитыми углами. Внутри всё, что у него есть. - Кацуки, ты знаешь, почему я ждал полгода? - Почему? - Потому что я хотел понять, кто ты. Кацуки нахмурился. - Я сумасшедший. Ты знаешь. - Я знаю. Но я не понимал, зачем ты приходил. Изуку взял чашку с остывшим чаем. Покрутил в руках. - В первый месяц я думал: он просто хочет развлечься. Такие гости часто приходят. Им интересно новое лицо, новые истории. Но ты приходил снова. - И? - На второй месяц я думал: он хочет меня. Просто хочет. Как мужчина хочет мужчину. Такое бывает в Ёсиваре, это не редкость. Но ты не просил. Кацуки молчал, его кончики ушей слегка покраснели. - На третий месяц я думал: он хочет стать моим покровителем. Данна. Это почётно, выгодно. Многие тайкомоти мечтают о таком. Но ты согласился ждать. - Пол года уже. - Знаю. - Изуку улыбнулся. - Ты ждал, когда я попрошу сам. И тогда я понял, - поставил чашку. Посмотрел прямо в алые глаза. - Что ты не хочешь меня купить. Ты хочешь меня отпустить. Кацуки замер. - Я... - Ты пришёл с золотом, чтобы дать мне свободу. Не чтобы владеть мной. А чтобы я мог выбирать. Тишина. Кацуки сжал кулаки. - А если я скажу, что выбираю тебя? - спросил Изуку. Кацуки поднял глаза. - Что? - Я свободен, Кацуки. - Изуку коснулся сумки. - Я выкупил себя сам. Три месяца назад. Я ждал этого момента, чтобы увидеть, что ты сделаешь. Кацуки смотрел на него. В глазах его что-то менялось. Гнев, непонимание, надежда. - Ты проверял меня? - Да. Бакуго усмехнулся. Потом медленно протянул руку через стол. Не к кошельку, к руке Изуку. Пальцы их встретились. Кацуки перевернул ладонь и провёл большим пальцем по линиям жизни. Медленно, изучающе, будто читал древний свиток. Затем поднёс его руку к своим губам. Не поцеловал, просто коснулся дыханием. Тёплым, чуть учащённым. Изуку замер. - Кацуки... А знаешь, что я считал? - Что? - Твои взгляды. Когда ты смотрел на меня, а я делал вид, что не замечаю. - И сколько? - Тысячи. Кацуки усмехнулся. Провёл пальцем по запястью Изуку, по выступающей вене. - Здесь бьётся, быстро. - От тебя. - Хорошо. Кацуки потянулся к его лицу. Коснулся щеки, там, где веснушки. Провёл пальцем по скуле, по виску, по выбившейся пряди. - Можно? - спросил он. - Что? - Поцеловать тебя. Не сейчас. Когда-нибудь. Когда ты попросишь. Изуку улыбнулся. - Ты ждёшь моего разрешения? - Учусь. - Хорошо учишься. Кацуки убрал руку. Взял кошель с золотом. Протянул Изуку. - Возьми. - Зачем? Я же сказал, я свободен. - Это не для выкупа. Чтобы было где жить. - Теперь я свободен. И могу выбирать. - И кого ты выбираешь? Изуку улыбнулся. Медленно, тепло. - Тебя. Кацуки замер. - Правда? - Правда. Но... - Что? Изуку протянул руку. Коснулся его груди, туда, где билось сердце. - Ты должен понять. Если мы будем вместе это не будет похоже на то, что бывает между самураем и... Кем-то вроде меня. - Я знаю. - Ты не сможешь привести меня в свой дом. Твой клан не примет такого. - Знаю. - Ты не сможешь жениться на мне. Кацуки сжал кулаки. - Знаю. - И всё равно? - И всё равно. - Тогда слушай. Я не хочу быть твоей тайной. Не хочу встречаться тайком, прятаться, лгать. - А что ты хочешь? - Я хочу быть рядом. Открыто. Насколько это возможно. Я хочу, чтобы ты жил со мной. - Навсегда? - Навсегда. Кацуки поднёс его руку к своим губам. Поцеловал пальцы, один за другим. - Я найду тебе дом, - сказал он. - У реки. - Хорошо. - И никогда не оставлю. Изуку улыбнулся. - Я знаю. Дом стоял у самой реки, там, где городские кварталы редели, уступая место полям и перелескам. Небольшое строение с потемневшей черепичной крышей и маленьким садом, где Изуку уже успел посадить несколько кустов сливы. Внутри было просто. Циновки, очаг, в углу футон, застеленный аккуратно, по-утреннему. На полке флейта и несколько свитков. У окна столик для чаепитий, за которым они сидели каждый вечер. Сегодня солнце уже село. В доме горела только одна масляная лампа, бросая тёплый свет на их лица. Они устроились рядом. Слишком близко. И оба знали, что сегодня особенная ночь. Изуку сидел, подобрав ноги, и смотрел на огонь. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал взгляд Кацуки, тяжёлый, жаркий, голодный. Как в первый день их встречи, но сейчас Изуку мог ответить тем же. Кацуки сидел, подогнув одну ногу, другая была вытянута. Простое домашнее кимоно из тёмно-синего хлопка распахнулось на груди, открывая ключицы, начало грудных мышц, блестящую от лёгкой испарины кожу. В свете лампы было видно, как двигаются мускулы при каждом вдохе. Изуку изучал его. Широкие плечи, которые он столько раз видел под алым шёлком, теперь были почти обнажены. Руки, покрытые сетью старых шрамов, лежали на коленях, сильные, тяжёлые, с выступающими венами. На левом предплечье особенно выделялся длинный белый шрам, память о какой-то старой битве. - Ты дрожишь, - сказал Бакуго. - Нет. - Врёшь. - Немного. Кацуки протянул руку. Коснулся его затылка, там, где волосы были особенно мягкими. Пальцы зарылись в них, сжали чуть-чуть, заставляя Изуку зажмурится от удовольствия, сглотнуть, чтобы алые глаза не смогли оторваться от двигающегося кадыка. Кожа под пальцами Кацуки горела. - Сегодня? - спросил Бакуго. Изуку смотрел. В зрачках тлело то, что они оба ждали так долго. - Сегодня. Кацуки наклонился и поцеловал его. Не так, как обычно. Иначе. Горячо. Требовательно. Губы его были твёрдыми, настойчивыми, язык скользнул внутрь, и Изуку задохнулся, руки привычно легли на твердые предплечья. Он чувствовал вкус сакэ, Кацуки волновался, выпил, и ещё чего-то, дикого, опасного, бесконечно желанного. Руки Кацуки уже расшнуровывали простое домашнее кимоно Изуку. Ткань скользнула с плеч, открывая ключицы, грудь. Кацуки оторвался от его губ, чтобы посмотреть. - Ты красивый, - выдохнул Господин. Изуку знал, что он не красивый в обычном смысле. Слишком много веснушек, слишком непослушные волосы. Но в глазах Кацуки было что-то, от чего хотелось верить. Он провёл рукой по груди Изуку, изучая. Кожа была гладкой, но под ней чувствовались мышцы. Соски уже затвердели от холода или от взгляда. - Здесь бьётся, - сказал Кацуки, кладя ладонь на его сердце. - Быстро. - От тебя. Он наклонился и поцеловал ключицу. Провёл языком по выступающей кости, спустился ниже, к груди. Губы его сомкнулись вокруг соска и Изуку выгнулся дугой, вцепившись пальцами в волосы Кацуки. Зубы прикусили, оттягивая кожу. - Изу... - Молчи, прошу. Но Кацуки не молчал. Он шептал что-то между поцелуями. Бессвязное, горячее, что-то про то, как долго ждал, как хотел, как боялся спугнуть. Не слушал Изуку и тот был благодарен, утопая в горячих словах. Руки Кацуки не останавливались ни на секунду. Гладили, сжимали, изучали каждую линию тела. Кимоно сползло совсем. Изуку лег на футон, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи и как горячие руки водят по ней, оставляя огненные следы. Господин был голоден, похотливо и чревоугодно. И они оба желали утолить этот голод собственными телами. Пока Кацуки трогал, Изуку смотрел. Изумрудные глаза замечали каждую каплю пота и дрожь, отчего оба только сильнее распалялись. Кацуки стянул с себя своё кимоно нетерпеливо. Изуку замер, разглядывая. Тело Кацуки это тело воина. Широкие плечи, мощная грудь, покрытая тонкой испариной, блестящая в свете лампы. Мышцы рельефные, чёткие, словно вырезанные из камня. Шрамов было много. На руках, на груди, на боках. Тонкие белые линии, похожие на письмена на древнем свитке. Каждый что-то значил, каждый о чём-то рассказывал. Дорожка светлых волос спускалась от пупка ниже. Член Кацуки был уже твёрд, впечатляющий, толстый, с влажной головкой, блестящей от предэкулята. Он подрагивал, пульсировал в такт сердцебиению. Вены выступали на нём, делая ещё более внушительным. - Нравится? - спросил Кацуки. - Да, - выдохнул Изуку. Господин самодовольно ухмыльнулся, отчего Изуку почувствовал себя важным гостем на приеме, которому подали самое вкусное блюдо. Кацуки лёг сверху, прижимаясь всем телом. Изуку чувствовал жар его кожи почти обжигающий. Чувствовал тяжесть тела, биение сердца, быстрое, сильное. Чувствовал член Кацуки, прижимающийся к бедру, горячий, твёрдый, пульсирующий, до слюны в горле. На лице Бакуго появилось выражение сосредоточенности и восторга одновременно. Губы его были приоткрыты, дыхание сбивалось, на лбу выступила испарина. - Жарко, - прошептал Изуку. - Позволь мне и для тебя... - Не сегодня. Кацуки поцеловал его снова, глубоко, жадно, отчаянно. Рука скользнула между их тел, сжала член Изуку уже твёрдый, готовый, влажный, почти постыдно. Руки воина, привыкшие к мечу. Но прикосновение было невероятно нежным. Изуку задохнулся, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, неконтролируемое. Кацуки двигал рукой вверх-вниз, изучая, запоминая. Большим пальцем проводил по головке, собирая смазку, разнося её по всей длине. Член Изуку был длинным, чуть изогнутым, с тёмно-розовой головкой и Кацуки, казалось, хотел запомнить каждую линию. Не то чтобы они не трогали друг-друга до этого, трогали и не один раз. Но сегодня... Сегодня было особенно нетерпеливо. - Ты мокрый, - сказал Кацуки. Голос дрожал. - Для тебя, - всё, всегда. - Хочу больше. Он перевернул Изуку на живот. Прижался к нему сзади, целуя веснушчатые плечи, лопатки, позвоночник. Член его скользнул между ягодиц, не внутрь, просто касаясь, дразня. Зубы Бакуго то и дело прикусывали загривок Изуку, словно рук было мало, чтобы удержать желанного человека рядом. Изуку чувствовал, как головка Кацуки проводит по его входу, размазывая смазку. Каждый раз, когда она касалась дырочки, вздрагивал и тихо стонал. - Масло, - выдохнул Кацуки, оглядываясь в поисках бамбуковой баночки. - Растягивать не нужно. - Что? Изуку не повернул головы, голос его слегка подрагивал от стыда, а кончики ушей и шея покрылись румянцем. - Я уже... Подготовился. Кацуки замер. Дыхание сбилось. Грудь вздымалась часто, мышцы живота напряглись. Член его дёрнулся, шлепнув по бедру Изуку. - Когда? - Днём. Пока ждал тебя. - Ты... - Знал, что сегодня. Тихое рычание, по спине Изуку прошла дрожь, когда хлестко рука Кацуки опустилась на его ягодицу. - В следующий раз... Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Кацуки потянулся к бамбуковой баночке, что стояла у изголовья, масло, которое приготовили заранее. Пальцы Бакуго, скользкие, коснулись входа и Изуку замер, чувствуя непривычное, но не страшное. - Мягко, - шепнул Кацуки. - Как же мягко. Он вводил пальцы медленно, осторожно, давая привыкнуть. Сначала один, потом два. Изуку дышал глубоко, вцепившись в футон. - Хорошо? - Да. - Не больно? - Немного. Но хорошо. Кацуки поцеловал его в затылок. - Можно? - Да. Бакуго приставил головку к входу. Изуку чувствовал, как она давит, растягивает и скользит внутрь почти без сопротивления. Подготовка сделала своё дело, внутри было скользко, горячо, готово. - О, - выдохнул Кацуки. - О... Изуку зажмурился, чувствуя, как его заполняют. Член Кацуки был толстым, толще, чем его собственные пальцы, чем что-либо, что он использовал днём. Чувствовал, как растягиваются стенки, как каждый миллиметр входит глубже. - Всё? - спросил он. - Нет, - выдохнул Кацуки. - Ты очень узкий. Он продвинулся ещё чуть-чуть. Изуку закусил губу. - Больно? - Немного. Кацуки замер, давая привыкнуть. Руки гладили спину Изуку, бёдра, ягодицы. Сжимали с жадной силой. Он ждал. Изуку ощущал взгляд, прикованный к месту, где их тела плотно прижаты друг к другу, чувствовал, как мозолистые руки раздвигают его ягодицы, как тяжело сглатывает Кацуки. Когда напряжение отпустило, Изуку сам качнулся назад, насаживаясь глубже. Отчего над ухом раздался шумный вздох. - Давай, - прошептал он. - Двигайся. Медленно, осторожно, но с каждым толчком всё глубже, всё смелее. Изуку забыл, как дышать. Мир сузился до этого: жар тела Кацуки сзади, его дыхание на затылке, его движения, его руки, сжимающие бёдра. Изуку повернул голову, глаза Кацуки были закрыты, зубы сжаты, на лбу выступила испарина, стекающая по вискам. Он выглядел так, будто вот-вот и начнет рычать. Каждый толчок отдавался в его теле дрожью. Мышцы живота напрягались, грудь вздымалась, с губ сорвались хриплые стоны, которые он пытался сдерживать и не мог. Кацуки нашёл угол, под которым каждый толчок задевал что-то внутри, от чего по телу Изуку пробегала дрожь. И тот застонал громче. - Здесь? - рычал Кацуки. - Здесь? - Да... Да... Ещё... Кацуки ускорился, вбиваясь в него с силой, от которой футон съезжал по циновкам. Изуку кричал, не сдерживаясь, кого здесь было стесняться? Только стены, только река за окном, только Кацуки. Лицо Бакуго исказилось от напряжения и удовольствия. Глаза широко открыты, алые, бешеные, почти безумные. Зубы отчаянно кусают плечо Изуку, желваки ходят на скулах. По шее стекает пот, капает между лопаток. Изуку чувствовал каждое движение члена внутри себя, как тот скользит, растягивает, заполняет. Чувствовал, как яйца Кацуки хлопают по его ягодицам при каждом толчке. Слышал хриплое дыхание, рычание, шёпот. Один толчок был особенно глубоким и Изуку закричал, чувствуя, как внутри что-то взрывается. Член его, до этого не тронутый, кончил сам, заливая футон горячими струями. Спазмы внутри сжались вокруг члена Кацуки и тот застонал, кончая следом, заливая его горячим, прижимаясь так сильно, будто боялся, что Изуку исчезнет. Они лежали, тяжело дыша. Изуку чувствовал, как член Кацуки пульсирует внутри, как вытекает семя. Чувствовал тяжесть его тела, пот на своей спине. Бакуго вышел медленно, осторожно. Изуку вздрогнул от ощущения пустоты. Перевернулся на спину. Кацуки лёг рядом. Притянул к себе. Изуку прижался, слушая, как бьётся сердце, быстро, сильно, ровно. - Я тебя люблю, - хриплый голос Кацуки раздался прямо над ухом. Изуку замер. - Что? - Люблю. - Кацуки смотрел в потолок, будто признавался небу, а не ему. - Давно. С первого вечера, наверное. Когда ты начал рассказывать про Ёсицунэ и я понял, что готов слушать вечно. Изуку смотрел на него. На шрамы, на пепельные волосы, на алые глаза, которые всегда смотрели на него с такой нежностью, что захватывало дух. - Ты безумец. - Знаю. - И я... Я тоже. - Знаю. Кацуки прижал его к себе крепче. - Спи, я рядом. За окном шумела река. В доме горела лампа. Они были вдвоём. И этого достаточно.