Дитя дракона и дитя пустоты

Тренировочная площадка утоптана до каменной твёрдости, сверху лежит песок, в котором уже поблескивают первые ледяные кристаллы. По краям деревянные стойки мишеней и несколько каменных глыб, опаленных в различных местах. Кацуки в центре, руки сжимают деревянный боккэн, дерево уже стёрто ладонями до гладкости. Напротив него трое. Тощий и вечно лохматый Каминари, с кривой ухмылкой на лице. Воодушевлен настолько, что по его желтоватым волосам проходят разряды тока. Слабый дар, доставшийся от бабки проснулся в мальчике недавно. Ки в нём немного, ровно на то, чтобы пугать птиц и подпаливать сухую траву, но он этим гордится. Серо, длиннорукий, с подвижным лицом и цепкими пальцами, никакого дара, чистая ловкость и умение выкручиваться из любой переделки. На руках у него старые мозоли от лазанья по скалам. Часто помогает пастухам загонять коз в горах. И Минета. Самый мелкий, с нелепой шарообразной головой и вечно бегающими глазами. В бою слаб, трусоват, но язык у него работает быстрее, чем у любого воина в деревне. А мысли... Поговаривают, что его старший брат служит в столице при каком-то знатном доме и рассказывает младшему всякое. - Давай, Бакуго! - кричит Каминари, размахивая палкой. В волосах его заплясали разряды от возбуждения. - Покажи, чему научился! Кацуки оскалился. - Сам подойди. Каминари приблизился и тут же получил по рукам. Отскочил, тряся кистью. - Больно же! - В бою тоже больно. - А я тебя сейчас как... Молнией! - пригрозил Каминари, но беззлобно. Он знал, что против Кацуки его ки как комариный укус медведю. Всё же разница между тем, у кого дар едва теплится, и тем, в ком течёт драконья кровь, огромна. Серо засмеялся, но в круг не лез, умный. Он предпочитает наблюдать со стороны, делать вид, что отдыхает. Минета жался к краю площадки, подальше от драки, но поближе к разговорам. Они возятся ещё с час. Кацуки гоняет мальчишек по площадке, не жалея ни себя, ни их. К концу тренировки все валятся с ног, тяжело дыша. Серый песок взрыт их следами, кое-где виднеются тёмные пятна пота. - Слушай, Бакуго, - сказал Каминари, растянувшись на земле. - А правда, что у тебя теперь невеста есть? Кацуки замер. - Что? - Ну, эта, из клана Тога. Говорят, она у вас в гостевом доме живёт. И служанка у неё есть. - Каминари приподнялся на локтях. - Красивая? - Откуда я знаю? - Ты ж её каждый день видишь! - Вижу. И что? - И что? - Каминари сел. - Какая она? Страшная? Красивая? Высокая? Низкая? - Груди у неё есть? - влез Минета из своего угла. Глаза его блестели. Кацуки поморщился. - Заткнись. - А что? Я ж по делу спрашиваю! - Минета даже привстал. - Если невеста, значит, можно... Ну... Всякое. В столице, сказывают, в двенадцать уже к служанкам ходят, чтобы опыта набираться. И у неё вон служанка есть, значит... - Заткнись, я сказал. Минета замолчал, но глаз не отвёл, смотрел с любопытством, облизывая губы. Каминари засмеялся. - Минета ты у нас спец по этим делам. Уже всех девок в деревне перебрал. В мыслях, конечно. - Ничего не в мыслях! - обиделся Минета. - Я за Юи подглядывал, когда она к источнику ходила! Она ничего такая... - И что увидел? - Спину. Она спиной стояла, - фыркнул Серо. Новый взрыв хохота. Кацуки не смеялся. Сидел, сжимая кулаки, и старался не думать о том, что все эти разговоры оставляли его совершенно равнодушным. - А ты, Бакуго? - не унимался Минета. - Ты уже... С кем-нибудь? Или ещё нет? Кацуки дёрнулся. - Не твоё дело. - Значит, нет! - Минета противно захихикал. - А в твои годы уже пора! У тебя вон невеста под боком живёт, служанка у неё, говорят, миленькая. А ты всё с нами палками машешь. - И что ты предлагаешь? - Сходить посмотреть! - Каминари вскочил. - Поглядеть на девчонок. Может, они во дворе гуляют. - Ага, - поддакнул Минета. - Может, они... - Заткнись. - Бакуго, ты ж знаешь тропы! Проведи нас! - Зачем? - Как зачем? Поглядеть! - На что? - На девчонок, дурак! - Каминари всплеснул руками. - Ты что, не хочешь на них посмотреть? - Нет. - Почему? - Не интересно. Тишина. Каминари уставился на него. Минета перестал хихикать. Даже Серо поднял бровь. - Не интересно? - переспросил Минета. - Совсем? Кацуки почувствовал, как жар приливает к лицу. Не от смущения, от злости. - Совсем, - отрезал он. - И что, даже не хочется? - Каминари подошёл ближе. - Мой старший брат в тринадцать уже к женщине ходил, ему отец разрешил, для опыта. - Мне не нужно. - Не нужно или не можешь? - Минета выглянул из-за спины Каминари. - Может, у тебя там... Не работает? Кацуки вспыхнул. - Заткнись. - Или, может, тебе на мальчиков интереснее? - Каминари сказал это с любопытством. Вокруг к таким вещам относились по-разному. Кто-то считал грехом, кто-то пожимал плечами. В монастырях, в армии это случалось. Поговорили, при дворе даймё и вовсе не редкость. Но Кацуки это задело. Задело так, что он сам не понял почему. - Чего ты несёшь? - рявкнул он, вскакивая. - Да ладно тебе! - Каминари отступил. - Я ж не со зла. Просто интересно. Ты сын главы, кровь дракона, а на девок не смотришь. Странно это. - Ничего странного. - Странно, - подтвердил Минета. - У моего брата в столице знакомый, тоже на девок не смотрел. А потом выяснилось, что он с мальчиками... Кацуки рванул к нему. Минета взвизгнул и отскочил. - Я пошутил! Бакуго остановился, тяжело дыша. Внутри всё клокотало. Не потому что были правы, а потому что задели что-то, чего он сам в себе не понимал. Жар по ночам, сны... Они ведь не о девушках. Но признаться в этом, значило признаться в собственной уязвимости. А Кацуки не позволит смеяться над собой. - Если я не хочу на девчонок смотреть, значит, мне интересны мальчики? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Нет! То есть... - Каминари замялся. - Мы ж не со зла. Просто интересно. - Интересно им, - усмехнулся Кацуки. - А мне плевать. Он отвернулся, делая вид, что разговор закончен. В кармане, под тканью кимоно, лежал рисовый пирожок. Твердый, старый, бесполезный. Единственное, что связывало Бакуго с тем мальчиком из долины. - Ладно, - буркнул он. - Пошли уже. - Куда? - не понял Каминари. - К гостевому дому. Поглядим. Минета аж подпрыгнул. - Правда? Увидим их? - Заткнись и иди. Кацуки шагал впереди, сжимая кулаки. Он не знал, зачем согласился. Может, чтобы доказать, что такой же, как все? Может, чтобы они заткнулись? Они подкрались к бамбуковой изгороди, за которой стоит гостевой дом. Невысокий, аккуратный, с маленьким садиком внутри, где росли декоративные сливы. - Тихо, - прошептал Каминари. - Заткнись. Минета уже приник к щели. - Пусто, - разочарованно выдохнул он. - Ждите. Кацуки прислонился к изгороди. Из глубины дома, с веранды, донеслись голоса. Девушки сидели с другой стороны, не видя их. - ...не поворачивайся, дай я поправлю, - говорила Химико. Голос её был мягким, совсем не таким, каким она разговаривала со всеми вокруг. - Госпожа, не нужно, я сама... - Сиди смирно. У тебя волосы выбились. - Лёгкий смех. - Такие мягкие. Кацуки замер. Он никогда не слышал, чтобы Химико так говорила. Обычно её голос звучал странно, то ли насмешливо, то ли пусто. А сейчас... Сейчас он звучал почти нежно. - Госпожа, вы меня смущаете. - Очако, сколько раз говорить, просто Химико. Мы же не на приёме. - Но так не положено... - Плевать на положено. - Снова смех. - Ты единственная, с кем я могу говорить просто так. Бакуго слушал, и внутри него что-то шевелилось. Химико, которая всех пугала, Химико, которая резала ему руку, сейчас была... Другой. Живой. - Расскажи ещё про деревню, где ты жила, - попросила Химико. - А что рассказывать? - Очако вздохнула. - Маленькая она. Рисовые поля, лес рядом... - А люди? Кто там живёт? - Крестьяне в основном. Ремесленники. Есть семья, матушка говорила, что знатная, но обнищавшая... Мидория. Инко-сан, она свитки переписывает для храма. У неё сын есть, Изуку. Мы с ним в лес ходили, когда я там жила. Кацуки вздрогнул. - Изуку? - переспросила Химико. - Расскажи про него. - Тихо! - зашипел Каминари на Минету. - Дай послушать! Очако задумалась. - Он... Невысокий. Волосы зелёные, пушистые, вечно торчат. И веснушки на щеках. Милые. Минета хихикнул. - Веснушки? Как у девки? Кацуки сжал кулак. Внутри кольнуло. Ему не нравилось, что кто-то смеётся над этим мальчиком. - А глаза у него большие, зелёные, - продолжала Очако. — Когда он на тебя смотрит... Не знаю... Тепло становится. - Ты по нему скучаешь? — спросила Химико. - Немного. - Очако вздохнула. - Он странный. Всё время бормочет что-то под нос. Но когда надо, не отступает. - Например? - Ну... Однажды мы в лес ходили за хворостом, а там дух оказался. Изуку меня прогнал, а сам остался. Дрался с духом, представляешь? - Не боялся? - Наверное, боялся. Но стоял. Химико помолчала. - А ты... Он тебе нравился? Кацуки замер. В груди кольнуло сильнее. Очако ответила не сразу. - Было дело, - тихо сказала она. - Я даже поцеловала его однажды. - И что? - Ничего. - В голосе Очако появилась странная нотка, то ли грусть, то ли усмешка. - Я так переживала. А он смотрел на меня... Будто извинялся. И сказал спасибо. Я тогда долго плакала. - Ты ему не понравилась? Почему? - Не знаю. - Очако помолчала. - Мне казалось он одинокий, всегда один... Может ему уже кто-то нравился. Кацуки почувствовал, как внутри всё сжалось. А потом, полыхнуло. Жар. Резкий, обжигающий, болезненный. Он поднялся откуда-то из живота, растёкся по телу, сжал горло. Она целовала его. Она была рядом. Трогала его. Вдыхала. А он... Он даже не знал, как пахнет кожа Изуку. Никогда не касался его. У Кацуки только пирожок. Только воспоминание. Только имя. В груди бушевала ярость. На неё, на него, на себя. Почему она? Почему кто-то другой может оказаться рядом, а он нет? - Бакуго? - над ухом голос Каминари. - Ты чего? Мальчик не ответил. - Эй? - Серо тронул его за плечо. Кацуки отшвырнул его руку. Резко, грубо. - Не трогай. Голос его был низким, хриплым. Не своим. - Слышь, Бакуго, - захихикал Минета, - Ты чё, завёлся? Может, тебе правда... Не договорил. Кацуки схватил его за грудки и швырнул в сугроб. Минета взвизгнул, зарылся лицом в снег. - Заткнись, - сказал Кацуки. - Все заткнитесь. Мальчишки замерли. Кацуки развернулся и пошёл прочь. - Куда ты? - крикнул Каминари. - Домой. - А мы? - Делайте что хотите. Он уходил в горы. Прочь от голосов, прочь от этого жара, прочь от всего. Имя стучало в висках. Изуку. Жар стал сильнее. Кацуки бежал вверх, не разбирая дороги. Здесь, в сердце гор, царил вечный полумрак. Серный туман стелился по тропе, щипал глаза, забивался в горло, заставлял кашлять. Запах привычный, едкий, тяжёлый. Но сегодня он душил. Воздух здесь имел тело. Кацуки чувствовал это с детства. Как плотный, горячий пар окутывал кожу, как сера оседала на языке горьковатым привкусом и каждая трещина в скале дышала своим особым запахом: где-то железо, где-то старая зола, где-то что-то сладковато-гнилое, будто земля переваривала саму себя. Кацуки бежал, спотыкаясь о камни, срывая дыхание. В груди полыхало. Слова Очако жгли сильнее любого пламени. «Я поцеловала его однажды... Мне казалось он одинокий, всегда один... Может ему уже кто-то нравился...» Бакуго сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Те вспыхнули, искры брызнули в стороны, подпалили сухой мох на скале. Запахло палёным. Резко, противно, перебивая на мгновение серную вонь. - Дрянь, - выдохнул Кацуки, сбивая пламя рукой. Тропа вилась между скал, ныряла в расщелины, терялась в горячем пару. Бакуго знал её с детства. Каждый камень, трещину, место, где можно сорваться в пропасть. Он поднимался выше деревни. Мимо ласточкиных гнёзд домов, чёрных базальтовых стен, трещин, из которых валил пар, обжигающий кожу. Запах здесь становился чище, резче. Сера уступала место чему-то металлическому, холодному, будто сами скалы выдыхали древнее железо. Выше, туда, где не ступала нога чужаков. К своему камню. Поляна открылась внезапно. Ровная, окружённая чёрными скалами. Мох под ногами сухой, ломкий. Сюда редко добирался даже туман. Пахло здесь иначе, старой пылью, временем, чем-то таким древним. В центре стоял обсидиановый валун. Огромный, в три роста высотой, чёрный, как сама ночь, с поверхностью, отполированной ветрами и временем до зеркального блеска. В глубине его, если долго всматриваться, угадывались движения, не явные, не живые, а какие-то иные, будто сам камень помнил, как текла лава, как рождалась гора, как мир был молод и горяч. Несколько лет Кацуки мучил этот валун. Трещина, которую он пробил, зияла тёмной полосой от вершины до самого основания. Она была глубокой, настолько, что можно просунуть руку по локоть. Края трещины оплавились, стали гладкими, камень плакал чёрными слезами. Вокруг валуна, валялись осколки, чёрные, острые, как битое стекло, с радужными разводами на изломах. С каждым ударом их становилось больше, но сам валун стоял неколебимо, смеялся над усилиями. Кацуки подошёл ближе. Положил ладонь на темный камень. Тёплым не от солнца, а от чего-то другого, от крови вулкана, текущей глубоко под ним. Пахло от камня озоном и ещё чем-то, чему Кацуки не знал названия. - Ты слышал? - спросил он. Голос хриплый, чужой. - Ты слышал, что она сказала? Валун молчал. Только ветер свистел в расщелинах скал, и где-то далеко, глубоко в недрах горы, утробно ухал пар, прорываясь сквозь каменные теснины. - Она его целовала. - выдохнул Кацуки. - Почему я чувствую всё это? Почему он там, а я здесь? Почему... Голос сорвался. Бакуго ударил кулаком по камню. Вспышка. Грохот. Валун даже не дрогнул. Только мелкие осколки посыпались из трещины, и запах озона стал сильнее. Резкий, почти болезненный. - Дрянь, дрянь, дрянь... Он бил снова и снова. Ладони горели, искры летели во все стороны, гасли, вспыхивали снова. Запах палёного мешался с серой и озоном, создавая невыносимое месиво, от которой першило в горле. В какой-то момент Кацуки понял, что стоит на коленях. Ладони кровоточили, но не болели. - Я не могу, - прошептал он. - Я не могу это контролировать. Валун молчал. Только ветер. Только далёкий гул вулкана. Только запах камня, времени и собственной крови. Кацуки встал. - Я пойду выше, - сказал он камню. - Туда, где ты не достанешь. Валун молчал. Выше. Туда, где скалы становились чёрными и гладкими, как стекло. Из каждой трещины с шипением вырывался пар, обжигая ноги сквозь сандалии. Воздух становился таким тяжёлым, что каждый вдох давался с трудом. Внутри него тоже всё тяжелело. То, что поднималось из самой глубины, похоже на магму из жерла вулкана. Кацуки чувствовал это каждым нервом, как кровь густеет, как жар растекается по венам, как нечто внутри скребёт когтями, требуя выхода. Требуя. Он не понимал чего. Знал только, это невыносимо. Запахи здесь менялись с каждым шагом. Сначала сера, привычная, почти родная. Потом железо, такое густое, казалось, его можно было пить. Потом что-то сладковатое, приторное, сами камни выделяли, нагреваясь изнутри. Как и он сам нагревался. Кацуки не думал. Он просто шёл. Зов внутри гнал вперёд, выше, ближе к огню. Мимо мелькнули в тумане красные тории, высокие, словно своды неба. Вокруг тихо. Слишком тихо. Ветер здесь, наверху, какой-то другой, не живой, а механический, сама гора дышала, но нехотя, сквозь зубы. Пар клубился вокруг, скрывая тропу, и иногда Кацуки казалось, что он идёт не по камням, а по облакам, по самой границе между мирами. Пахло здесь уже не серой, чем-то иным, древним, первозданным. Самой землей, когда ей больно. Огнем, который никогда не гаснет. Так пахнет вечность. Так пахло внутри него самого. Почва под ногами дрогнула. Кацуки замер. Сначала тихо. Почти незаметно. Просто лёгкая вибрация, её можно было принять за усталость в ногах или за биение собственного сердца. Но запах изменился, стал острее, тревожнее, сама гора предупреждала его, уходи. Кацуки не ушёл. Он стоял и слушал. Внутри него тоже что-то дрожало. То, что копилось годами, нарастало, как тот самый гул в недрах горы. Кацуки чувствовал это каждой клеткой, скоро он не сможет сдерживать себя. Скоро вырвется наружу. Где-то глубоко внутри горы родился звук. Низкий, растущий, неумолимый. Сам вулкан застонал во сне, как огромный зверь пошевелился в своей каменной берлоге. Точно такой же зверь ворочался в груди Кацуки. Запахло гарью, не от взрывов, а откуда-то изнутри, из самой сердцевины камня. И из самой сердцевины его существа. Кацуки поднял голову. Наверху, на склоне, что-то двигалось. Он не сразу понял что, слишком далеко, слишком много пара. Но звук... Звук ужасал. Гул. Низкий, растущий, неумолимый. Как то, что росло внутри него. А потом увидел. Склон над ним ожил. Это словно пробуждение. Весь чёрный базальтовый массив, который стоял здесь тысячи лет, вдруг решил, что его время пришло. Камни, помнившие рождение вулкана, видевшие, как первые люди приходили в эти горы, те что должны были стоять вечно, сорвались с мест. Так же, как его собственное тело рвалось из-под контроля. Сначала Кацуки подумал, что ему мерещится. Гул нарастал, превращаясь в рёв, в грохот, в вой самой земли. Запах стал невыносимым, сера, железо, гарь и ещё что-то, что невозможно описать словами. Запах смерти. Запах конца. Камни, веками лежавшие неподвижно, вдруг сорвались с мест. Сначала мелкие, со щебнем, с пеплом, они посыпались вниз, как предвестники, первые капли перед ливнем. Они били по скалам, высекая искры, поднимая тучи пыли. Запахло пылью, сухой, древней, какой-то нездешней. Кацуки смотрел на это и не мог пошевелиться. Ужас сковал. Он видел, как огромная глыба, размером с дом, отрывается от скалы и медленно, почти величественно, начинает своё падение. На самом деле она летела со скоростью, от которой захватывало дух, от которой не было спасения. Как то, что росло внутри него. Неумолимое, неконтролируемое, смертельное. Кацуки попятился. И тут земля под ним взорвалась. Из трещины прямо у его ног с оглушительным шипением вырвался столб пара. Горячего, обжигающего, слепящего. Бакуго отшатнулся, закрывая лицо руками, но воздух уже ошпарил щёку, шею, кисть. Кожа взвыла болью. - А-а-а! - закричал он, отскакивая в сторону. Но пар бил отовсюду. С каждой новой трещиной, ударом камней о камни, из недр горы вырывались новые гейзеры. Они взрывались вокруг, как живые. Воздух стал непрозрачным, только белая пелена, жар, шипение, от которого закладывало уши. Кацуки попытался сосредоточиться. Вызвать свою силу, чтобы защититься, оттолкнуть камни. Ладони вспыхнули. И погасли. Пар был слишком плотным. Он душил огонь, гасил искры, не давал воздуху разгореться. Кацуки чувствовал, как его сила уходит в пустоту, взрывы, которые должны разнести скалы, превращаются в жалкие хлопки. - Нет! - закричал он, пытаясь снова. Вспышка. Пшик. Пар съедал всё. Кацуки в отчаянии выбросил руки вперёд. Но дым смешивался с паром, терялся в нём, становился частью этой белой, слепой, удушающей мглы. Он беспомощен. Сын дракона, наследник клана, тот, в ком течёт кровь ками, стоял на коленях в кипящем пару и не мог ничего сделать. Так же, как не мог ничего сделать с тем, что рвалось изнутри. Камень ударил в спину. Кацуки упал лицом вниз. Горячий поток обжёг. Он закричал, но крик утонул в грохоте. Сознание поплыло. Уже не понимал, где верх, где низ. Всё кружилось, камни, пар, грохот, боль. Где-то внутри, в самой глубине, он чувствовал жар, другой, древний, спокойный. Звал. Кацуки потянулся к этому жару. И провалился в темноту. Последнее, что почувствовал перед тем, как потерять сознание. Гора дышит в такт с его собственным сердцем. Или это сердце билось в такт с горой? - ...жив. Голос пришёл из ниоткуда. Кацуки не знал, сколько времени прошло. Мгновение? Час? Год? - Ты жив. Пока. Голос странный. Он не звучал, он был. Как тепло от очага. Как запах серы после дождя. Как гул вулкана перед рассветом. Кацуки попытался ответить, но язык не слушался. - Река течёт не спрашивая. Гора стоит не думая. Огонь горит не выбирая. ... Свет. Золотистый, тёплый, льющийся откуда-то сверху. Или не свет. Просто глаза видели то, чего не могло быть. - ...носишь что-то в кармане. Много лет. Кацуки вспомнил. Рисовый пирожок. Твёрдый, старый, как камень. - Откуда ты... - Я гора. Я вижу то, что внутри тебя. - Я не понимаю. - Понимаешь. Тьма снова сомкнулась. ... - ...была половина. Голос плыл откуда-то издалека. - Половина? - Так это называют люди. Я называю иначе. Часть. Та, что делает целое целым. Кацуки пытался удержать слова, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. - Она была огнём, как я. Но другим. Она текла. Как лава. Медленная, но неудержимая. Мы были вместе долго. По меркам людей вечность. - Что с ней? - Ушла. - Почему? - Потому что я ждал. Тишина. - Я думал, время бесконечно. Думал, она всегда будет рядом. Думал, можно отложить на завтра то, что просило сегодня. - А она? - Она ждала. Тоже ждала. Но однажды поняла, что ждать больше нечего. Она стала небом. А я остался землёй. ... - Ты знаешь, что внутри тебя? - спросил голос. Кацуки не ответил. Не мог. - Огонь. Не тот, что жжёт дрова. Другой. Тот, что ищет выход. Тот, что хочет стать единым. - Я знаю, - прошептал Кацуки. - Он мучает меня. - Он не мучает. Он зовёт. - Куда? - К тому, кто сможет принять. К тому, кто сможет разделить. К тому, с кем огонь станет не разрушением, а... Голос замолчал. - А чем? - Созиданием. ... - Когда огонь встречает пустоту, они не гасят друг друга. Они соединяются. Кацуки пытался понять, но мысли путались. - Пустота принимает огонь. Огонь наполняет пустоту. И тогда... - Тогда что? - Тогда может родиться новое. - Что? - Всё. Жизнь. Сила. То, что будет после вас. ... - Мы с ней... - голос дрогнул. Впервые дрогнул. - У нас было дитя. Кацуки замер. - Не такое, как люди. Не такое, как мы. Между. - Где оно? - Ушло. В мир. В люди. В горы. Искать свою пустоту. - Ты видел его? - Иногда. В снах. В отражениях облаков. В тех, кто приходит к моим источникам. Кацуки молчал. - Оно живёт. Носит мою кровь. Носит её огонь. Ищет. - Чего? - Того, чего ищешь ты. ... - Дальше в горах... - голос оборвался, будто Кацуки провалился в сон. Он очнулся снова. - ...Есть тропа. Не для людей. Для тех, кто идёт между. - Между чем? - Между мирами. Между дымом и пламенем. Между тем, что было, и тем, что будет. Голос тек, как вода. - Там живут мои дети. Не такие, как люди. Не такие, как я. Между. - Те, кто может обернуться? - Да. Они знают. Они видели. Они могут помочь. - Помочь чем? - Победить в войне. ... - ...в камне, который ты бил два года. - В чёрном валуне? - В нём. Он был частью меня. Теперь он станет частью тебя. - Я не хочу быть один. Тишина. Такая долгая, что Кацуки показалось, голос ушёл навсегда. - Ты не один, - сказал голос наконец. - Ты никогда не был один. Просто не знал этого. - А если я не пойду? - Тогда будешь как я. Смотреть на небо и ждать. - Чего? - Когда время исполнит свой круг. Когда небо и земля снова встретятся. Когда огонь, разделённый надвое, станет одним целым. - Это будет? - Для меня да. Для тебя может быть. ... Свет таял. - Ты ещё вернёшься? - Я всегда здесь. - А к нему? К Деку? Я пойду? - Решать тебе. - Но ты сказал... - Я сказал, что знаю. Но знать и делать, разное. Голос стих. Кацуки хотел спросить ещё, но темнота сомкнулась. Сознание возвращалось медленно. Сначала запах. Ладана. Старого, сухого. Смешивался с можжевельником, полынью, тлеющими углями в бронзовой курильнице. Потом свет. Обычный, серый, пробивающийся сквозь трещину в стене, ту самую, через которую, как говорили жрецы, Красный смотрит на мир. Потом боль. Кацуки попытался открыть глаза. Веки тяжелые, но поддались. Над ним каменный свод, покрытый копотью столетий. Медные пластины на стенах позеленели от серы, и в их мутном блеске угадывались отражения, не его, другие, древние. Кацуки в храме. В том самом, куда его привели в шесть лет. Где впервые остался один в темноте. - Ш-ш-ш. Не двигайся. Голос скрипучий, как сухая трава. Старуха. Та, с глазами-щелками. Сидела в позе сэйдза, на коленях, пятки вместе, спина прямая, несмотря на возраст. Перед ней на каменном полу горела маленькая масляная лампа, такие зажигают только тогда, когда просят ками о заступничестве. Кацуки попытался повернуть голову и зашипел от боли. Каждое движение отдавалось в рёбрах, в плечах и в спине. - Сказано же не двигайся. Вторая сидела рядом. Лицо как печёное яблоко, морщины глубокие, тёмные, как трещины в старой коре. Руки сухие, как ветки, но пальцы уверенно держали тряпицу, смоченную в отваре, пахло горькими травами, дудником и ещё чем-то, от чего щипало ноздри. На ней серая одежда жрицы, не такая, как у матери, проще, грубее, но с теми же священными узорами по подолу: горы, облака, драконы. - Сколько... - прошептал Кацуки. - Третий день. Он закрыл глаза. ... - ...не знаю, выживет ли. Голос матери. Резкий, как всегда. Но в нём что-то... Другое. - Будет жить. - Отец. Тихий, спокойный. - Он сильный. - Он ребёнок. - Он сын дракона. Кацуки провалился обратно в темноту. ... - Дышит? - Дышит. - Жар спадает? - Медленно. Голоса старух. Они звучали откуда-то издалека, смешиваясь с шипением масляной лампы. - Если бы не камень над ним... Если бы не пустота... - Ками защитил. - Или просто повезло. - Ками хранит тех, кто им нужен. Вторая старуха, та, что с лицом, похожим на высушенную сливу, сидела и перебирала веточки священного дерева сакаки. Она отрывала листья и бросала их в огонь, каждый вспыхивал, издавая тонкий свист. - Огонь чистый. Душа не ушла. - Крошки в груди, - ответила третья, самая старая, с глазами, затянутыми бельмом. Она сидела в углу и раскачивалась в такт неслышной молитве. - Базальт. Ками взял своё. Теперь он часть. - Хорошо или плохо? - Не знаю. Время покажет. ... - ... иди отдохни. - Не могу. - Ты четвертые сутки здесь. - Не могу. Голос матери. И отца. Они были рядом. Кацуки попытался открыть глаза. Получилось. Масару сидел у стены, прислонившись к камню. Лицо серое, под глазами тени. Кимоно перепачкано пылью. Рядом с ним на полу стояла пустая чашка и недоеденный рисовый колобок, жертвоприношение, которое он, видимо, пытался есть, но не смог. Мицуки стояла рядом, скрестив руки на груди. Смотрела на него. В глазах что-то, чего Кацуки никогда не видел. Страх. - Мам, - прошептал он. Она вздрогнула. Подошла ближе. Опустилась на колени. - Я здесь. - Я жив. - Знаю. Мать не коснулась его. Но и не ушла. Только смотрела долго, очень долго, будто пыталась запомнить каждую чёрточку его лица. - Я справлюсь. Мицуки кивнула. Поднялась. - Я вернусь, - сказала она и вышла. Масару остался. ... - Такое может повториться, - говорила старуха. Та, с глазами-щелками. - Жар внутри будет расти. С каждым годом сильнее. - Что делать? - спросила Мицуки. Она вернулась через час, сменив одежду на жреческое облачение. - Запирать его в храме. Каждый раз, когда чувствует приближение. Здесь камни держат. Здесь пар не достанет. - Надолго? - Пока не пройдёт. День. Два. Неделя. Пока духи не скажут, что можно выйти. - А если не успеем? Старуха молчала долго. В свете лампы её лицо казалось вырезанным из старой древесины, ни одной лишней эмоции, только знание. - Тогда беда повторится. Только в следующий раз камни могут не разойтись. - Или? - спросила Мицуки. - Или проснётся Красный. - Третья старуха подняла свои слепые глаза к потолку. - Он уже чувствует. Кровь к крови. Огонь к огню. Если мальчик не научится держать себя, гора может ответить. Кацуки слушал сквозь пелену боли. - Я справлюсь, - прошептал он. Все обернулись. - Ты не спишь? - спросила Мицуки. - Сплю. Но слышу. Попытался сесть. Получилось плохо, рёбра взорвались болью. Старуха со щёлками-глазами мгновенно оказалась рядом, подложила под спину свёрнутую ткань, не мягкую, жёсткую, ритуальную. - Ляг, — велела она. - Твои кости ещё не срослись. Но Кацуки не слушал. Он шарил рукой по груди, по боку, по карману. - Где?.. - Что? - не понял отец. - В кармане. Там... Пальцы нащупали ткань. Вмятина. Твёрдая. Кацуки выдохнул. Он там. Рисовый пирожок. Тот самый. Старый, твёрдый, как камень. Целый. - Кацуки, откуда у тебя он... Я же... - спросила Мицуки. - Это моё, - ответил Кацуки. И спрятал обратно. Старухи переглянулись. Третья, слепая, улыбнулась беззубым ртом. - Он знает, - сказала она. - Уже знает. - Что знает? - спросила Мицуки. - Кого ждать. ... - ...посмотри на грудь. Голос старухи вырвал его из забытья. Теперь их было две, та, со щёлками, и та, с лицом-сливой. Третья сидела в углу и раскачивалась, напевая что-то древнее, на языке, которого Кацуки не понимал. Бакуго опустил глаза. На груди, там, где сердце, зияла рана. Не глубокая, но странная. Края её были чёрными, будто обожжёнными. Вокруг, синяки, разрывы кожи, следы от камней. - Вошёл, - сказала старуха со щёлками. - Острый. Базальтовый. Мы вытащили то, что было близко. - И что? - Посмотри. Она протянула ему маленький глиняный горшочек. Такие используют для хранения священного пепла после сожжения благовоний. Внутри лежали крошки. Чёрные, блестящие, с радужными разводами на изломах. Базальт. Тот самый, из которого состоят горы. - Это из тебя. Кацуки смотрел на крошки. Они переливались в свете лампы, будто живые. - Они останутся у тебя, - сказала старуха. - Внутри. - Что? - Крошки. Мелкие. Мы не всё достали. То, что у самой кожи вытащили. А глубоко... Глубоко они остались. Она помолчала. - Теперь они часть тебя. Как шрамы. Как память. Как знак. - Знак чего? - Что гора приняла тебя. Что ками коснулся. Что ты теперь не просто человек. Кацуки опустил взгляд на грудь. Рана ещё кровоточила. Но сквозь кровь, сквозь боль, он чувствовал там, внутри, что-то изменилось. Что-то чёрное, блестящее, тёплое. Часть горы. Часть камня, который он бил два года. - Они не мешают? - Пока нет. Потом... Кто знает. Может, вырастут. Может, останутся. Может, станут твоей силой. - Или смертью? Старуха усмехнулась беззубым ртом. - Всё может стать смертью, дитя. Даже любовь. Третья старуха в углу запела громче. Слова были древними, тягучими, молитва Красному, просьба принять дитя дыма в свою каменную семью. - Ты будешь приходить сюда, - сказала старуха со щёлками. - Каждый раз, когда жар станет невыносимым. Здесь камни помнят. Здесь пар не обжигает своих. - Здесь тебя не достанет ни огонь, ни зверь, - добавила та, с лицом-сливой. - Здесь ты будешь в безопасности, - закончила третья. Кацуки кивнул. Он знал, что это правда. ... - ...выкарабкается. Голос отца. - Ты уверен? - Он мой сын. Кацуки открыл глаза. Масару сидел рядом. Один. Старухи ушли, видимо, готовить какие-то новые снадобья или молиться в другом месте. - Пап? - Я здесь. - Мама? - Ушла. Готовить клан. Скажут, что ты жив. Кацуки кивнул. Движение вышло слабым. - Ты как? - спросил отец. - Жив. - Это я вижу. Я про другое. Кацуки молчал. - Тот пирожок, - сказал Масару. - В кармане. Я видел, как ты его искал. Кацуки сжал кулак. - Он просто... - Знаю. Отец не спросил. Не потребовал объяснений. Просто сидел рядом. Как тогда, много лет назад. - Я пойду к нему, - сказал Кацуки. - Куда? - В долину. Когда смогу. - Иди, когда будешь готов. ... Кацуки остался один. Запах ладана смешивался с запахом собственной крови и горечи во рту. Лампа догорала, тени плясали на стенах. Он снова достал пирожок. Твёрдый. Старый. Бесполезный. Но целый. - Деку, - прошептал он. Имя упало в тишину храма. Где-то глубоко внутри, там, где в груди остались чёрные крошки, что-то отозвалось теплом. Он закрыл глаза. Впереди были долгие дни лечения. А потом, дорога. Кацуки не знал, день сейчас или ночь. Сознание приходило кусками, то выныривал из темноты, то снова проваливался. Каждый раз, когда открывал глаза, видел одно и то же: каменный свод, трещину в стене, сквозь которую сочился серый свет. И лицо матери. Мицуки сидела рядом и молилась. Её губы шевелились беззвучно, пальцы перебирали деревянные чётки, старые, почерневшие, с драконьими головами на концах. Перед ней на камне стояла маленькая чашка с рисом и горела палочка благовония, тонкая струйка дыма поднималась к потолку, смешиваясь с серным туманом, просачивающимся сквозь трещины. Топот. Множество ног по каменным ступеням. Крики снаружи. Дверь храма распахнулась. - Госпожа! Мицуки вскочила мгновенно, рука метнулась к мечу, которого не было. - Что? Гонец стоял на пороге, тяжело дыша. Одежда в пыли, лицо в поту. Видно, гнал лошадь без остановки. - Весть от северной заставы. От нашего человека в замке Тога. - Говори. Гонец перевёл дух. Понизил голос, но в каменном мешке храма каждый звук разносился эхом. - Кланы с севера... Они движутся. Не войском, отрядами. Малыми, быстрыми. Разведка. - Куда? - Пока не ясно. Но они уже пересекли старую границу. Два дня назад сожгли пограничный пост. Никто не выжил. Мицуки молчала. Кацуки чувствовал, как напряглась её спина. - Даймё знает? - Гонец ушёл к нему вчера. Но если даймё будет собирать совет... Это дни. Недели. - А они уже здесь. - Да. Гонец замолчал. Переминался с ноги на ногу. - Что передать старейшинам, госпожа? Мицуки посмотрела на сына. - Скажи, готовиться. Тихо. Без паники. Но готовиться. - Слушаюсь. Гонец поклонился и исчез. Дверь закрылась. Кацуки лежал, затаив дыхание. Мать подошла к нему. Опустилась на колени. Взяла его руку в свои. - Ты слышал. Он не ответил. Не мог. - Живи, - сказала она. - Понял? Живи. Что бы ни случилось. Пальцы Мицуки сжали запястье. - Ты мне нужен. Она уже встала, чтобы уйти, когда Кацуки наконец нашёл силы. Губы едва шевелились. Голос был хриплым, чужим, но она услышал. - Мам... Мицуки замерла. Обернулась. Он смотрел. В полумраке храма глаза горели алым. - Там... В горах... - Что? - Существа. Дети Красного. Те, кто может обернуться. Мицуки нахмурилась. - Кацуки, ты бредишь. - Нет. - Он сжал её руку. Слабо, но сжал. - Сказал мне... Ками. Там тропа... За валуном... Красные тории... - Какие тории? - Старые. Почти чёрные. Они покажут путь. - Ты видел это? Во сне? - Не знаю. - Кацуки закрыл глаза. - Может, во сне. Может, нет. Если придёт беда... Если не справимся... Мицуки стояла над ним, глядя на бледное лицо. - Что он сказал? - спросила старуха, появляясь из тени. - Бред, - ответила Мицуки. - Про духов в горах. Про детей Красного. Старуха молчала долго. - Может, не бред, - сказала она наконец. - Что? - Старые легенды. Говорят, в горах живут те, кто между людьми и ками. Их мало, они не любят чужих. Но если их найти... - Что тогда? - Тогда они могут помочь. Если захотят. Мицуки посмотрела на сына. - Он сказал, где искать? - За чёрным валуном. Красные тории. Старуха покачала головой. - Туда нельзя ходить. - Почему? - Потому что там земля не держит. Склон сыплется под ногами. Камни падают без причины. Пар бьёт из-под земли так, что кожу сдирает. Она помолчала. - Твой сын туда пошёл. Поэтому он здесь. Мицуки побелела. - Ты хочешь сказать... - Он забрёл на запретную тропу. Туда, куда даже охотники не суются. Там его и накрыло. - Но зачем он пошёл? Старуха пожала плечами. - Может, ками позвал. Может, сам. Но теперь мы знаем: те, кто там живут, не любят гостей.