Дитя дракона и дитя пустоты

Боккэн свистнул, а Изуку не было на том месте, куда летел удар. Тошинори шагнул вперёд, разворачиваясь корпусом. Только левой рукой, но меч описал такую дугу, что, казалось, его ведёт невидимая правая. Дерево рассекло воздух с низким гудением. Изуку ушёл вниз, пропуская удар над головой. Волосы взметнулись от ветра. Он не стал отступать, прыгнул вперёд, вплотную, где длинный меч старика терял преимущество. Свой боккэн он держал двумя руками, низко, остриём вверх. Тошинори не дал себя достать. Шаг назад, разворот, удар сбоку. Изуку принял в блок. Дерево встретилось с деревом, глухой стук, от которого взлетели щепки. Старый боккэн, тот самый, подаренный десять лет назад, жалобно скрипнул, но выдержал. - Хорошо. Тошинори атаковал снова. Три удара подряд. Сверху, сбоку, снизу, сливающиеся в один непрерывный свист. Изуку принял все. Не отступил ни на шаг. Ноги сами находили нужное положение, корпус доворачивался, руки встречали каждый удар точно, без лишнего движения. - Смотришь? - На плечи смотрю, - выдохнул Изуку. - Ноги показывают правду, а плечи, куда пойдёт удар. - А если обманка? - Не попадусь. Тошинори усмехнулся. Сделал ложный замах, плечо ушло вниз, вес тела качнулся вперёд, меч замер на полпути. Изуку не повёлся. Стоял. Смотрел. Руки не дрогнули. - Сразу понял? - Когда увидел, что вы вес не перенесли. Удар был бы слабым. И вы бы не били так, если бы хотели попасть. - Почему? - Потому что вы учили меня, настоящий удар начинается с пятки. Ваша пятка стояла на месте. Тошинори выдохнул. Опустил меч. - Учил. И ты выучил. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, гордость? Грусть? Изуку не успел понять. - Отдохни, - сказал старик. - А потом попробуем ещё. Он отошёл к поваленному стволу, опустился, тяжело дыша. Изуку остался стоять на поляне, глядя на свой боккэн. На трещину, которая побежала от рукояти почти до середины. Затем подошёл к Тошинори. Сел рядом. - Сломается скоро. - Пора уже. Этому лет... Сколько? - Десять. Мне его Каччан подарил. - Тот, из гор? Изуку кивнул. - И ты его хранишь. - Храню. Тошинори ничего не сказал. Просто смотрел куда-то в лес, за деревья. - Давай, - сказал он через минуту. - Ещё раз. Изуку встал. Тошинори тоже поднялся, медленно, опираясь на меч. - Сегодня последний раз, когда я тебя учу, - вдруг сказал он. Изуку выдохнул от неожиданности. - Ты готов. Я тебе больше ничего не дам. Тебе нужен опыт. Опыт это время. - Тошинори-сан... - Молчи. И слушай. Старик вышел на середину поляны. Встал в стойку, с которой начинал каждый урок последние годы. - Показывай, всё, что умеешь. Изуку сжал боккэн. Они сошлись. Это было не похоже на обычную тренировку. Тошинори не сдерживался. Удары летели один за другим, быстрые, хлёсткие, злые. Изуку едва успевал уходить, блокировать и уворачиваться. Удар сверху он принял на блок, ноги подогнулись от тяжести. Следующий сбоку, пришлось упасть на колено, пропуская над головой. Тошинори довернулся, ударил снизу, Изуку откатился в сторону, вскочил, контратаковал. Старик парировал. Вскользь, на грани. Его меч описал полукруг, целясь в шею, Изуку нырнул под ним, ударил в корпус. Боккэн Тошинори встретил на полпути. - Ещё. Они кружились по поляне. Дерево стучало о дерево, щепки летели во все стороны. Изуку забыл считать удары, тело работало само, как заведённый механизм. Тошинори везде. Слева, справа, сверху, снизу. Но Изуку был там, где нужно. В какой-то момент он понял, что видит не меч, а плечи, ноги, глаза. Как старик переносит вес перед ударом, как напрягается спина, как дышит. Он знал, куда полетит следующий удар, ещё до того, как Тошинори начинал. Уклонился. Контратаковал. Боккэн Тошинори вылетел из руки. Описал дугу и упал в траву. И в тот же миг. Сухой, резкий треск. Изуку замер. Опустил глаза. Его собственный боккэн переломился надвое. Верхняя половина упала рядом с мечом старика. В руках остался только обломок. Тишина. Изуку не мог говорить. Смотрел. На гладкий срез, на трещины, на то место, где ещё недавно была рукоять, стёртая его ладонями. - Он... - Отслужил своё, - закончил Тошинори. Подошёл к своему мечу, поднял. Посмотрел на Изуку. - В моём клане был обычай. Когда ученик становился воином, учитель отдавал ему что-то своё. Не как подарок. Как напоминание. Он вытащил из-за пояса настоящий меч. Тот, что всегда с ним. Клинок блеснул в осеннем свете. Старый, но ухоженный. Лезвие хранило память о сотнях ударов, рукоять отполирована до блеска ладонью. - Этому мечу больше ста лет, - сказал Тошинори. - Мой учитель отдал его мне. Его учитель ему. Я не знаю, сколько рук его держало. Знаю только, что он никогда не подводил. Старик протянул меч. - Возьми. Изуку смотрел на клинок. На свою руку, сжимающую обломок. - Тошинори-сан... Я не могу. Я только что... - Только что сделал то, ради чего тренировался восемь лет. - Тошинори усмехнулся. — Ты выбил меч из руки старика, который полвека учился этому ремеслу. И твой меч сломался, потому что отдал тебе всё. Это честная смерть. Изуку протянул руку. Меч лёг в ладонь тяжёлым, живым весом. - Шестнадцать скоро? - спросил Тошинори. - Через месяц. - В пятнадцать посвящают. Самураев. - Я знаю. - Тебя не посвятили. Изуку опустил глаза. Тошинори положил руку ему на плечо. - Сегодня я посвящаю тебя. По-своему. Не по правилам. Мидория сжал рукоять нового меча. Сглотнул, слёзы горько текли по щекам. - Спасибо. Тошинори усмехнулся. - Не за что. Он отошёл. Медленно, с хрустом в коленях. Повернулся и пошёл прочь к ручью, в лес, туда, где скрывалась тропа. Изуку смотрел ему в спину. Пустой рукав колыхался при каждом шаге. Плечи, когда-то широкие и прямые, теперь ссутулились, словно несли невидимый груз. Ноги ступали тяжело, каждый шаг давался с трудом. Седые волосы, растрепанные после боя, падали на шею. Изуку вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Как сильно сдался старик за эти годы, спина его высохла. Руки дрожали, даже когда он просто шёл. Старик осторожно переступал через корни, боясь упасть. Слёзы сильнее потекли по щекам, горячие, солёные, бесполезные. Он не вытирал их. - Вы же придёте на ужин? - Куда ж я денусь. Изуку верил. Очень хотел верить. Но слёзы не останавливались. Он сидел на траве, сжимая в руках новый меч, тяжёлый и чужой. Рядом валялся обломок старого, того, что десять лет назад впервые сжала чужая рука. - Спасибо, - прошептал он, сглатывая слёзы. - Спасибо за всё. Тропа к хижине Нао-басан за эти годы истоптана Изуку до последнего камешка. Ручей слева, старая криптомерия с раздвоенным стволом, потом подъём, где всегда скользко от мха, потом поворот и поляна открывается. Сегодня он шёл медленно. Ноги гудели после тренировки, на поясе висел меч. Настоящий. Катана. Впервые в жизни Мидория нёс не деревянный боккэн, а сталь. Хижина Нао-басан стояла на той же поляне. Полынь разрослась так, что закрывала почти всё. Трава доходила до плеч, седая, сухая, шуршащая на ветру. - Полынь трава забвения, она растёт там, где граница между мирами истончается, - голос Изуку тихий, он говорил сам с собой. Тропинка, которую раньше протаптывали ноги, исчезла, Изуку продирался сквозь заросли, чувствуя, как стебли царапают руки. На коже появлялись белые полосы, пахли горько, терпко, как старые могильники в горах. Стены хижины посерели, глина обвалилась кусками, обнажая кривой плетень, грубые ветви, перевитые соломой. Крыша просела, солома почернела и сгнила, в нескольких местах зияли дыры, в которые задувал ветер. Над входом всё ещё висели пучки трав, но они словно давно высохли, рассыпались, и ветер трепал только жалкие остатки. У порога валялась разбитая чашка. Грубая, неглазурованная, из тех, что обжигают в ямах, не в печах. Черепки почернели от времени, края стёрлись. Изуку остановился. Он был тут пару лун назад. Может, больше. - Нао-басан? - позвал тихо. Никто не ответил. Изуку постучал в косяк, но тут же заглянул в хижину. Внутри темно. Очаг не горел. Пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, тяжёлым, забытым. Так пахнут старые вещи, к которым долго не прикасались. Так пахнет тлен. Мидория вздрогнул. - Нао-басан? Тишина. Потом шорох. Сухой, похожий на шелест бумаги или сухих листьев. В углу, на куче тряпья, шевельнулось что-то живое. Изуку шагнул ближе. Глаза привыкали к темноте. Он разглядел старую циновку, из тех, что стелят на земляной пол, чтобы не спать на голой земле. Такие циновки меняют раз в год, эту не меняли давно, края обтрепались, солома вылезла, пожелтела. Старуха сидела, привалившись к стене. Та же, что и всегда. Сгорбленная, сморщенная, с единственным глазом, затянутым бельмом. Но теперь она казалась ещё меньше, ещё суше, ещё ближе к земле. Смотрела прямо перед собой. - Нао-басан, это я. Изуку. Почему... Почему тут так... Старуха повернула голову. Медленно, как сломанная кукла. Единственный глаз смотрел сквозь него. - Инко, - сказала она. - Долго ты. Я ждала. Изуку замер. - Я... Я не Инко. Я Изуку. - Изуку, - повторила старуха. - Да. Знаю. - Она вдруг засмеялась, тихо, скрипуче. Губы её, иссохшие, почти без кровинки, растянулись в улыбке. - Как он? Спит? - Что? - Спит, спрашиваю. Не просыпается? Изуку нахмурился. - Я... Не понимаю. Старуха уставилась на него. Единственный глаз вдруг стал острым, почти живым. - Правильно. Пусть спит. Ты молодец, Инко. Тогда, давно. Травы мои. Помнишь, как прибежала? Ночью. Плакала. Кровь на циновке показала. Изуку вспомнил. Мать рассказывала? Нет. Не рассказывала никогда. Только говорила: «Пей, это полезно». И он пил. Четыре года. Каждые три дня. - Я... Помню, - сказал он. Голос дрогнул. - Хорошо что помнишь. - старуха снова закивала. - Иначе сгорит. Без ки нельзя просыпаться. Молодец. Изуку молчал. В голове пусто и гулко. - А теперь? - спросила Нао-басан. - Всё ещё пьёт? - Да... Каждые три дня. - Хорошо. Пусть пьёт. Ещё не время. - она замолчала. Уставилась в угол. - А ты? Ты идёшь? - Куда? - Акаи Нэмури. Ты же хотела. Тогда хотела. Я тебе говорила: иди. А ты не пошла. Не пошла, - повторила старуха. - Сын маленький. А теперь? Теперь он большой. - Да. Большой. - Значит, ты идёшь? - Нао-басан посмотрела прямо на него. - В Драконью деревню? К источникам? Изуку не знал, что ответить. Она говорила с ним как с матерью. Как будто они обсуждают что-то, во что его не посвятили. - Я... - Говорю тебе, глоток из них лечит, - старуха нахмурилась. - Но ты не пойдешь... А кто же тогда? Он? Сын? Пусть идёт, - она закивала. - Пусть идёт. Там ждут. - Кто ждёт? - Акаи Нэмури, - старуха пожала плечами. В хижине стало тихо. Так тихо, что Изуку слышал собственное сердце. Где-то за стеной скреблась мышь. Или не мышь. - Нао-басан, если я выпью из источника... Мама... То есть, я выздоровлю? - Кровь дракона лечит то, что травам не ведомо. Старуха замолчала. Потом полезла куда-то в тряпьё. Долго шарила, бормотала. Вытащила мешочек. - Держи, - протянула она. - Для него. Пусть спит. Изуку взял. Спрятал за пазуху. Рукоять меча на поясе вдруг показалась особенно тяжёлой. Тошинори посвятил его в самураи. А здесь, в этой тёмной хижине, Мидория чувствовал себя просто мальчишкой, который ничего не понимает. - Спасибо. - Не за что, - старуха снова уставилась в угол. - Инко, ты иди. Я потом, после тебя. Посижу ещё. Увидимся. Изуку поклонился. Низко, как кланяются в храме. Вышел. Ветер шевелил полынь, она шуршала, шептала, звала. Изуку стоял перед хижиной. Вокруг тишина. Он оглянулся. Хижина казалась мёртвой. Глина осыпалась, крыша провалилась. Изнутри не доносилось ни звука. Изуку подождал. Минуту. Две. - Нао-басан? - позвал он. Тихо. Шагнул назад. Потом ещё. И вдруг изнутри донёсся голос. Похожий на ветер. - Когда время исполнит свой круг. Когда небо и земля снова встретятся. Когда огонь, разделённый надвое, станет одним целым. Изуку замер. - Нао-басан? - Иди, Инко. Иди. Он побежал. В груди билось сердце. Рука машинально коснулась меча на поясе. Холодная сталь под пальцами. Тяжёлая. Настоящая. Кто он такой на самом деле? Изуку сжимал в руке мешочек с травой. Той самой, что пил четыре года. Не зная зачем. На околице он остановился. У крайнего дома, прямо на дороге, возились люди. Сын старосты, Аи, тот самый, что когда-то поддразнивал Изуку в храмовой школе, держал за руки маленького мальчика. Годовалый, наверное, а может, чуть больше. Мальчик смешно перебирал ножками, спотыкался, повисал на отцовских руках и снова пытался идти. - Давай, давай. Ещё шаг. Ну же. Мальчик топнул, покачнулся, устоял. И засмеялся. Изуку замер. Аи поднял голову, увидел знакомое лицо. - Мидория! - крикнул он. - Гляди, ходить начинает! Скоро бегать будет, как ты! В груди кольнуло. Деревня жила своей жизнью. Крестьяне работали в полях, женщины полоскали бельё в ручье, дети бегали по тропинкам. Всё было как всегда. Только Изуку чувствовал себя другим. Не таким. Он миновал околицу и направился к усадьбе. Шагнул в ворота, даже не замедляясь. - Мидория-кун! Голос О-таки заставил его вздрогнуть. Служанка стояла у входа в дом и смотрела круглыми глазами. - Ты что... - она запнулась, глядя на пояс. - Ты куда с мечом? Изуку замер. - В дом? К господину? - В дом? - О-таки всплеснула руками. - Мидория-кун, ты сколько лет сюда ходишь? Мечи оставляют у входа! Нельзя с оружием к господину! Румянец тронул уши юноши. - Я... Простите. - Простите... - О-таки покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. - И где ж ты такой меч взял, что про все правила забыл? Никогда у тебя настоящего не было, а тут раз, и на поясе, и в дом прёшь. Изуку смутился ещё больше. - Это... Мне сегодня Тошинори-сан отдал. - Ронин? - О-таки присвистнула. - Отдал свой меч? Настоящий? - Да. - Ну надо же, - она подошла ближе, разглядывая рукоять. - Таким мечам цены нет. Молчал, не зная, что ответить. - Ладно, - О-таки махнула рукой. - Снимай давай. Вон подставка. Там все оставляют. Изуку послушно снял меч с пояса. Осторожно положил на подставку рядом с другими, простыми, неброскими. Его меч среди них выглядел старым, но достойным. - Вот так, - О-таки улыбнулась. - А теперь иди. Господин пьет чай. Шото сидел на веранде, выходящей в сад. Девятнадцать лет. На три года старше. Всё такой же, высокий, широкоплечий, с волосами двух цветов, собранными в низкий хвост. Шрам на правой стороне лица. Вокруг глаз лёгкие тени, видно, опять не спал. Перед ним на низком столике стояла чашка с чаем, уже остывшим. - Изуку, - сказал он, не оборачиваясь. - Опоздал. - Простите, Тодороки-сама. Задержался. Шото повернул голову. - Ты взволнован. - Я? Нет. Всё в порядке. - Врёшь. Изуку промолчал. Он знал, что с Шото бесполезно спорить. - Садись, - Господин кивнул на место рядом. Изуку опустился на веранду. С краю, как полагалось слуге. - Ближе. Пододвинулся. Шото смотрел на него. Потом вдруг подался вперёд, ближе. Совсем близко. Изуку замер. Разноцветные глаза казались сегодня другими, печальными. - Ты пахнешь горько, сильнее, чем обычно. - Простите, Тодороки-сама. Я был у знахарки. - Не извиняйся. - Шото отстранился. - Горький запах... Честнее сладкого. Он замолчал. Смотрел в сад. - Сегодня ночью ко мне в комнату залетела бабочка. Изуку поднял голову. - Она билась о сёдзи, пыталась выбраться. Шумная такая. Я проснулся. - И что вы сделали? - Открыл дверь. Выпустил. Шото помолчал. - А утром нашёл её на веранде. Мёртвую. Видно, ночь была слишком холодная. - Зачем же вы её выпустили? - Затем, что не мог держать взаперти. - Шото усмехнулся. Изуку не знал, что ответить. Сегодня был странный день. - Ты хороший человек, Изуку, - сказал вдруг Тодороки. - Спасибо, Господин. Снова замолчал. Долго сидел, глядя на воду. - Тодороки-сама. Я хотел спросить. - Я не могу ограничивать тебя в желаниях... Спрашивай. - У вас... У вашего отца... Есть врачи? Лекари? Шото нахмурился. - Для матери спрашиваешь? - Да. Она очень больна. Совсем плоха. Я не знаю, что делать. - У моего отца есть лекари. Лучшие в провинции. Но они там, при дворе. А я здесь. - Но если написать... - Написать можно. - Шото покачал головой. - Но отец не ответит. Он давно отрезал меня от всего. Денег, людей. Я здесь потому, что ему всё равно, где я. Изуку опустил глаза. - Прости, - тихо сказал Господин. - Я бы помог, если б мог. - Понимаю. Мидория ощутил, как в глазах защипало. Он отвернулся, вытер лицо рукавом кимоно. - Изуку. - Да? - Я скоро уеду. Мгновение, юноша поднял голову. - Куда? Шото смотрел в сад. На карпов. На воду. - Мне нашли пару. На юге. Отец прислал письмо. Говорит, время не ждёт. С севера идут слухи. Неспокойно. Кланы собирают войска. Если начнётся... - он запнулся. - Если начнётся война, союзы нужны сейчас. Потом будет поздно. В деревне тоже шептались. Торговцы приносили новости. Кто-то говорил о стычках на границах, кто-то, что даймё собирает людей. - Вы поэтому уезжаете? - Поэтому. - Шото кивнул. Изуку смотрел на него. На профиль, разделённый шрамом. На глаза, в которых ничего не читалось. - Я буду скучать, - сказал тихо. Шото повернулся к нему. - Я тоже буду скучать. Они сидели молча. Солнце поднималось выше. - Изуку. - Да? - Даймё будет собирать воинов. Всех, кто может держать меч. Тебя тоже могут призвать. Но ты... Беги. Прячься. Делай что хочешь, только не иди. - Шото отвернулся. - Я знаю, что говорю. Мой отец... Он сделал войну своей жизнью. И посмотри, что стало с нами. - Господин я не могу... Если я не пойду, кто защитит тех, кто не сможет поднять оружие? - Ты смелый. Или глупый. - Наверное, и то, и другое. Шото кивнул. - Та бабочка... Я всё равно выпустил. Хотел, чтобы она жила. А она замёрзла. Может, лучше было оставить её в комнате. Пусть бы билась о сёдзи, но была жива. Но я не умею держать взаперти. Он отвернулся к саду. Сегодня Изуку не помогал Шото с работой, они больше ни о чем не говорили, только сидели, смотря на карпов в воде. Старик держал в руке тряпицу, смоченную водой, и осторожно проводил по лбу Инко. Мать лежала на циновке, закутанная в несколько одеял. Дышала редко, с хрипом. Кашель. Сухой, надсадный, раздирающий. Инко дрожала, не открывая глаз. Тошинори приподнял её голову, подставил чашку воды. Она сделала глоток, закашлялась снова и затихла. Изуку стоял в дверях и смотрел. Он видел это день за днём. Мать не вставала. Не ела. Почти не говорила. Только лежала, смотрела в потолок. Изуку подошёл. Сел рядом. Взял материнскую руку в свои. Холодные. - Тошинори-сан, - сказал он тихо. - Идите отдыхать. Я посижу. Старик посмотрел на него. Кивнул. Поднялся медленно, с хрустом в коленях и отошёл в свой угол, где лежала циновка. Изуку остался один с матерью. Сидел долго. Смотрел на её лицо. На морщины, седину в волосах, губы, потрескавшиеся, сухие. Взгляд скользнул по комнате. Остановился на северо-восточном углу. Там, у стены, где стояла маленькая камидана с фигуркой неизвестного ками, находился старый сундук. Кури-дансу. Сундук из павловнии, подаренный родителями Инко на свадьбу. Когда-то он был светлым, с красивым рисунком древесины. Теперь дерево потемнело от времени и дыма, на крышке белесое пятно от горячей чашки, поставленной кем-то забывчивым. Изуку смотрел на этот сундук всю свою жизнь. И никогда, никогда не открывал. Мать не запрещала. Ведь сундук был тем местом, на которое не смотрят. Только вскользь. Только краем глаза. Там, внутри, лежало что-то от отца. Изуку знал это. Чувствовал. Сердце забилось чаще. Он поднялся. Подошёл к сундуку. Опустился на колени перед ним. Руки дрожали. - Прости, мама. Мидория поднял крышку. Внутри пахло старым деревом, пылью. Изуку заглянул. Там лежали вещи. Маленькая коробочка с печатями микодзи, Изуку не был знаком герб, но иероглифы значили Мидория. И стопка писем. Юноша взял их. Перевязаны бечёвкой, много. Развязал дрожащими пальцами. Почерк был твёрдым, резким, с сильным нажимом. Не материнским. «Инко. Живы». Он перевернул. Следующее. «Инко. Снег выпал рано. Кацуки тренируется». Ещё. «Инко. Весна. Посадили рис» Изуку читал письмо за письмом. Короткие, сухие, рубленые фразы. Никаких лишних слов. «Инко. Кацуки вырос. Меч держит хорошо». «Инко. Лето жаркое. Источники парят сильнее». «Инко. Осень. Урожай средний. Думаем о зиме». Одно за другим. Десять. Пятнадцать. Восемнадцать. Изуку сидел, сжимая письма в руках. Мицуки не забыла. Десять лет она писала. Коротко, сухо, без лишних слов. Но писала. А мать отвечала. Он знал это, видел лицо, когда та садилась за стол с бумагой. Писала длинные письма, подробные, тёплые. Рассказывала о нём, о деревне, о Тошинори. Обо всём. А в ответ приходили эти. Короткие. Сухие. Но они приходили. На последнем письме иероглифы поплыли. «Инко. Идет война. Берегите себя. У нас есть место». И ниже небольшая карта. Изуку устал плакать сегодня, но не мог ничего с собой поделать. - Мама, - прошептал он. - Почему ты мне не говорила? В ответ только кашель. Сухой, надсадный. Изуку повернулся к Тошинори. Старик сидел в своём углу, глядя на него. - Вы знали? - Знал. - И молчали? - Твоя мать просила. Изуку сжал кулаки. Письма хрустнули в руках. - Она умирает. - Знаю. - А там... - Ты хочешь идти? - Да. - Опасно. - Знаю. - Война может начаться. - Знаю. - А если не пустят? - Буду умолять. Тошинори молчал долго. - Ты решил? - Да. Старик кивнул. - Тогда иди. Изуку встал. Подошёл к матери. Опустился на колени. - Мама, - сказал он тихо. - Я пойду в горы. К вулкану. Принесу воды из источника. Ты будешь жить. Встал. Ноги ещё дрожали, но он заставил их успокоиться. Первое, рис. Изуку прошёл в угол, где стоял мешок с рисом, последний, почти пустой. Отсыпал горсть в ладонь, взвесил. Мало. Очень мало. Но больше нет. Развязал узелок, старый, потрёпанный, из грубой конопляной ткани. Достал бамбуковую пароварку, которую мать когда-то сплела для готовки. Насыпал рис, промыл водой из ведра. Поставил на огонь. Пока рис варился, он достал письма. Перебрал их, выбрал три, те, где был упомянут Кацуки. Остальные аккуратно сложил обратно, перевязал бечёвкой и положил на место в сундук. Три письма он спрятал за пазуху. Туда же маленький кремень для огня, который Тошинори подарил ему года три назад. Рис сварился. Изуку снял пароварку с огня, высыпал еду на доску. Начал лепить онигири, привычными движениями, которым Инко научила его ещё в детстве. Руки помнили. Ладони сжимали рис в треугольники, чуть солили, заворачивали в полоски сушёных водорослей, последние, что остались в доме. Он отсчитал десять колобков, завернул каждый в лист бамбука. Сложил в узелок. Тошинори подошёл. Встал рядом, глядя, как Изуку укладывает вещи. - Меч точил? - Нет. - Давай сейчас. Изуку вытащил меч из ножен. Клинок блеснул в тусклом свете очага. Тошинори взял его, провёл пальцем вдоль лезвия осторожно, по-хозяйски. Затем достал из-за пояса небольшой оселок, камень для заточки, потёртый, с выемкой от пальцев. Показал. - Видишь угол? Не больше. Если переусердствуешь, лезвие истончится, сломается при первом ударе. Если мало, не возьмёт. Старик провёл камнем по лезвию, раз, другой, третий. Медленно, с чувством. Потом вытер клинок тряпицей, полюбовался на отблеск. - Теперь пробуй сам. Изуку взял камень. Провёл. Тошинори покачал головой. - Сильнее жми. Не бойся, он выдержит. Ещё раз. Ещё. - Хватит, - сказал старик. - Теперь в дороге сам. Каждый вечер, если будет время. Изуку убрал меч. Тошинори взял узелок. Развязал, заглянул внутрь, покопался. - Онигири… Кремень. Он перебрал все вещи, разложил их на полу. Потом взял узелок, развернул его, показал, как складывать. - Тяжёлое вниз, к спине. Лёгкое сверху. Меч всегда сбоку, чтобы можно было достать, даже если узел собьётся. Старик ловко завязал узлы, простые, надёжные, такие, что не развяжутся в дороге, но легко распутаются, когда надо. - Теперь ты. Изуку повторил. С первого раза вышло криво. Со второго лучше. С третьего почти как у Тошинори. - Сойдёт. В дороге научишься. Изуку повесил узелок вещей на плечо. Поправил меч на поясе. Проверил, достаёт ли до рукояти. - Тошинори-сан, - юноша поклонился низко. - Спасибо. За всё. Затем Мидория подошел к Инко, присел рядом. - Мама, - сказал он тихо. - Я пойду. Я принесу тебе воды. Ты только держись. Изуку поцеловал её ладонь, встал. Пошёл к дверям. На пороге остановился и обернулся. - Я вернусь. Тошинори кивнул. - Вернешься. Изуку вышел. За спиной остался дом, мать, детство. Впереди горы… Война. Рисовые чеки тянулись до горизонта, ровные прямоугольники, наполненные водой, в которой отражалось утреннее небо. Между ними вились узкие тропки, поросшие жёсткой травой. Пахло влажной землёй, тиной и ещё чем-то свежим, утренним. Крестьяне уже выходили в поля, согнутые спины, соломенные шляпы. Они провожали Изуку взглядами, но не окликали. Только смотрели на меч и отводили глаза. - Здесь справа должен быть ручей, - бормотал он. - Впадает в реку. А река ведёт к перевалу. Значит, надо держаться воды. К полудню Мидория дошёл до места, где рисовые чеки кончились. Дальше начинался лес. Изуку остановился, посмотрел назад. Деревня скрылась за холмом. - В первый раз, - прошептал он. - В первый раз я так далеко. Юноша пошёл дальше. - Отвар... - вдруг сказал он вслух и замер. - Я забыл отвар. Рука машинально коснулась груди. Изуку ушёл затемно, собирался второпях, думал только о матери, о письмах, о дороге. А про отвар... Про отвар забыл. - Ничего, - прошептал он. - Несколько дней ничего не случится. Вернусь и выпью. К вечеру лес изменился. Криптомерии стали выше, тени гуще. Тропа, по которой он шёл, сузилась до едва заметной полоски. Ветви смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи заходящего солнца. Пахло хвоей, сыростью и прелыми листьями. - Здесь, наверное, ночевать придётся, - бормотал Изуку. - Надо найти место. Желательно у воды. И подальше от звериных троп. Он нашёл небольшую поляну у ручья. Развёл костёр, как учил Тошинори. Съел один онигири. Смотрел на звёзды. - Восемнадцать дней. Всего восемнадцать. Хватит ли у меня сил? Достаточно ли я тренировался? Тошинори-сан говорил, что я готов. Почти не спал. Слишком много мыслей. На рассвете Изуку продолжил путь. Лес поредел, сменившись холмистой равниной, поросшей высокой травой, молодыми дубами и дзельквой. Ветер гулял здесь свободно, шевелил траву, приносил запахи незнакомых цветов. Где-то вдалеке виднелись горы, пока только синие тени на горизонте. Тропа вилась между холмами. Изуку шёл быстро, стараясь не думать о том, что дома. К полудню он вышел к развилке. Одна тропа уходила на восток, другая прямо, на север. У обочины стояла маленькая каменная статуя Дзидзо с выцветшим красным нагрудником. Кто-то оставил перед ней горстку риса. Изуку поклонился статуе и пошёл дальше. - Эй, юноша! Он вздрогнул. Из леса вышел человек. Высокий, худой, с луком за спиной. Охотник. Одет в грубую конопляную одежду, киру, на ногах высокие варадзи с соломенными обмотками, чтобы не скользить на мху. Лицо обветренное, но глаза добрые. Он смотрел на меч. - Ты куда? - На север. К перевалу Каминотори. - Один? - Да. Охотник присвистнул. - Храбрый. Или безрассудный. Там сейчас неспокойно. Люди с севера бегут. - Бегут? - Ага. Говорят, кланы собирают войска. Стычки на границах. В такую сторону сейчас только глупцы идут. Или те, у кого нужда великая. - У меня нужда. - Вижу. - Охотник кивнул на меч. - Откуда клинок? Не деревенская работа. - Учитель дал. - Хороший учитель, раз таким мечом делится. - Охотник помолчал. - Ты смотри. Дальше по тропе будет деревня. Там поспрашивай. Может, кто подвезёт. И меч прячь, когда к людям идёшь. Сейчас за мечи спрашивают. Мало ли, может, ты дезертир, а может, разбойник. - Спасибо за совет. - Не за что. - Охотник махнул рукой и скрылся в лесу. Изуку пошёл дальше, снял меч с пояса и переложил в узелок. - Люди бегут с севера, - бормотал он. - Значит, там действительно неспокойно. Шото не врал. Война близко. Надо спешить. Но если война, дороги могут быть перекрыты. Или опасны. Надо быть осторожным. И меч прятать. Достаточно ли я силён, чтобы встретить опасность? Если нападут разбойники... Смогу ли я защититься? Тошинори-сан учил меня, но одно дело тренировка, другое, настоящий бой. К вечеру третьего дня он дошёл до деревни. Небольшая, домов двадцать. Соломенные крыши каябуки, глинобитные стены, вокруг рисовые поля, уже убранные. У колодца на околице стояли люди. Женщины, старики, дети. Все смотрели на дорогу. Смотрели не на него, куда-то на юг. Изуку подошёл к колодцу. Зачерпнул воды деревянным ведром. - Здравствуйте. Женщина с усталым лицом кивнула. - Ты откуда? - С юга. Иду на север. - На север? - Она покачала головой. - Зря. Там беженцы идут. В другую сторону. - Слышал. - Слышал, а прёшься. - Вздохнула. - Ну, смотри. Заночуешь? - Если можно. - Вон тот сарай. Пустой. Только сена нет. Ночью он слышал плач. Женский, детский. И голоса, тихие, испуганные. - ...дом сожгли... - ...мужа убили... - ...бежать надо... Изуку лежал на голом полу и смотрел в потолок. Слушал. Каждое слово отдавалось в груди болью. - Война, - прошептал он. - Уже война. Эти люди потеряли всё. А я иду туда, откуда они бегут. Правильно ли я делаю? Если бы я был сильнее... Если бы мог защитить их всех... Но я не могу. Я даже маму не могу защитить без помощи. Слёзы текли по щекам. Этой ночью он впервые почувствовал странное тепло. Не жар, не озноб. Будто под кожей, глубоко внутри, шевелилось что-то живое. Изуку лежал на голом полу сарая, слушал плач за стеной и чувствовал, как в груди пульсирует непривычное тепло. На пятый день Изуку встретил беженцев. Вереница людей тянулась по дороге, как живая река боли. Женщины с детьми на руках, старики, еле передвигающие ноги, несколько раненых мужчин, опирающихся на палки. Все грязные, усталые, с пустыми глазами. Их одежда была изорвана, лица в копоти, пожитки, только то, что могли унести: тюки с тряпьём, пара котлов, связки бамбука. Старуха тащила тележку, в которой лежал маленький домашний алтарь камидана. Фигурки предков, завёрнутые в тряпицу, смотрели в небо пустыми деревянными глазами. Маленькая девочка лет пяти споткнулась и упала прямо на дорогу. Изуку не думал, он просто подбежал, поднял её, отряхнул пыль с одежды. Девочка смотрела на юношу большими испуганными глазами. - Всё хорошо, - прошептал он. - Всё будет хорошо. Мать девочки, молодая женщина с разбитой губой и синяком под глазом подбежала, схватила дочь. - Спасибо, - прошептала она. - Что случилось? - спросил Изуку. Голос его был тихим, мягким, боялся напугать ещё больше. - Кланы воюют. Наша деревня оказалась между ними. Они пришли ночью. Подожгли дома. Кто не успел убежать... - Она не договорила, только прижала дочь крепче. - Из какого вы клана? - Мы? Мы крестьяне. Ничьи. Просто оказались на пути. - Куда вы идёте? - На юг. Подальше. Говорят, там есть место. Где не стреляют. Изуку смотрел на них. На вереницу людей. На их пустые глаза, на их сломанные судьбы. - Если бы я был сильнее... Если бы я мог... Он не договорил. Что Мидория мог? Один мальчик с мечом против целой войны? - Берегите себя, - сказал он женщине, поклонился. И пошёл дальше на север. Туда, откуда они бежали. Вдруг поймал себя на том, что дышит чаще обычного. Не от усталости, просто воздух вдруг стал казаться сладким, пьянящим, словно он пил сакэ, хотя во рту не было ни капли. Изуку остановился, прижал руку к груди. Сердце билось сильно, громко, но не больно, а как-то... Правильно. - Что это? Может заболел. Юноша отогнал мысли, продолжил путь. Стирал слёзы рукавом и двигался дальше. На седьмой день он услышал крики. Изуку замер, прислушиваясь. Голоса доносились из-за поворота тропы, мужские, грубые, и один слабый, хриплый, почти нечеловеческий. - Не надо... Пожалуйста... Мидория не думал. Ноги сами понесли его вперёд. За поворотом открылась небольшая поляна. Трое. В грязной одежде, с палками и ножами. Разбойники. Они стояли над лежащим человеком тот был в тёмном дорожном кимоно, изодранном и грязном. Лица не разглядеть, только чёрные волосы, разметавшиеся по земле, и рука, слабо пытающаяся прикрыть голову. Перед тем как выбежать на поляну, Изуку на мгновение замер. В животе кольнуло, резко, неожиданно. Он схватился за бок, думая, что съел что-то не то, но боль прошла так же быстро, как появилась. - Стойте! Трое обернулись. Увидели мальчишку, в простой одежде, с узелком за плечами. И с мечом в руках. Настоящим. - О, ещё один, - осклабился главарь. - С мечом, гляди-ка. Тоже из благородных? - Отойдите от него, - сказал Изуку. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. - Слышали? - заржал второй. - Щенок приказывает. - У него меч хороший, - заметил третий. - Заберём и его. Главарь шагнул к Изуку. - Слышь, малый. Отдай меч по-хорошему и вали отсюда. Не твоё дело. Изуку сжал рукоять. Пальцы вспотели. В голове крутились слова Тошинори: «В бою главное не меч. Главное голова. И ноги. Если не уверен беги. Но если бежать некуда бей первым». - Нет, - сказал Изуку. Главарь кивнул своим. Те двинулись. Первый бросился с палкой неуклюже, с размаху. Мидория ушёл в сторону, как учил Тошинори. Палка просвистела мимо. Изуку ударил в ответ плашмя, не лезвием. По рукам. Разбойник взвыл, выронил палку. - Ах ты... Второй зашёл слева. Юноша видел его краем глаза. Шаг назад, разворот, меч вверх, блок. Нож скользнул по лезвию. Изуку пнул разбойника в колено и тот рухнул. Двое. Главарь с ножом в руке. - Щенок обученный, - процедил он. Бросился. Изуку смотрел на его плечи. На ноги. На глаза. «Удар начинается с пятки». Пятка главаря оторвалась от земли. Изуку шагнул в сторону, туда, куда летел удар. Меч описал короткую дугу. Плашмя. По рёбрам. Главарь охнул, согнулся. Выронил нож. Тишина. Трое на земле. Стонут, матерятся, пытаются подняться. Изуку стоял над ними, тяжело дыша. Меч дрожал в руках. - Убирайтесь, - сказал он. Голос сел. Разбойники переглянулись, поднялись. Побежали в лес, не оглядываясь. Изуку смотрел им вслед, пока они не скрылись. Потом меч выпал из рук. Он упал на колени. - Я... Я сделал это... Я не убил... Я не хотел... - Юноша... Голос раненого заставил вздрогнуть. Изуку подполз к нему. Мужчина лежал на боку, пытаясь приподняться. Тёмные волосы, запавшие глаза, на лице кровь и грязь. Одежда разорвана, на боку глубокая рана, но, кажется, не смертельная. Он смотрел на Изуку с удивлением. - Воды... Мидория поднёс флягу. Мужчина пил жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью. - Кто вы? - спросил Изуку. - Аизава, - ответил мужчина. Голос хриплый, но твёрдый. - Просто Аизава. - Вы ранены. Я помогу. Я перевяжу... - Умеешь? - Немного. Мать учила. Аизава усмехнулся. Криво, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. - Тогда давай. Посмотрим, чему тебя учила мать. Изуку разорвал свою запасную рубаху на полосы. Дрожащими руками промыл рану водой из фляги, хорошо, что успел набрать утром. Мужчина шипел, но терпел. Смотрел на мальчика, на его сосредоточенное лицо, на веснушки, на выбившиеся из-под бечёвки зелёные волосы. - Ты откуда такой? - спросил он, пока Изуку бинтовал рану. - С юга. Иду на север. - Один? С мечом? В такое время? - Да. - Глупо. - Знаю. Аизава хмыкнул. - Глупый, но смелый. И мечом владеешь. Кто учил? - Тошинори-сан. - Тошинори... - Аизава нахмурился. - Не слышал. Но раз он тебя такому научил, значит, стоил того. Изуку закончил перевязку, отстранился. - Вам нужно в деревню. Там помогут. Я доведу. - Сам дойду. - Аизава попытался встать и охнул. Рухнул обратно. - Не дойдёте, - мягко сказал юноша. - Позвольте мне помочь. Мужчина задержал взгляд, глаза тёмные. - Как звать? - Изуку. Мидория Изуку. - Запомню, Мидория Изуку. - Аизава кивнул. - Помоги. Юноша подставил плечо. Поднял раненого. Тот был тяжёлым, но Изуку держался. Они пошли. Медленно, шаг за шагом. Аизава опирался на него, сжимал зубы, но шёл. - Ты куда на север? - В Драконью деревню. К вулкану. - Клан Бакуго? - Вы знаете? - Слышал. - Аизава помолчал. - Туда чужих не пускают. - Я не чужой. К ночи они добрались до небольшой деревни. Изуку уложил Аизаву в пустом сарае, раздобыл воды, отдал последний онигири. - Ты, - сказал Аизава, глядя на него. - Ты необычный. - Я? Нет. Обычный. - Обычные не спасают незнакомцев, не дерутся с тремя разбойниками и не отдают последнюю еду. Изуку покраснел. - Я просто... Я не мог иначе. - Именно. - Аизава закрыл глаза. - Я запомню. - Не надо... - Надо. В этом мире долги платят. Когда-нибудь я верну. Изуку не знал, что ответить. Просто сидел рядом, глядя на звёзды. Утром Аизавы в сарае не было. Горы начали виднеться на горизонте на десятый день. Близился перевал. Сначала просто тени, почти незаметные в утренней дымке. Потом отчётливые силуэты, тёмно-синие на фоне светлеющего неба. Потом огромные, чёрные, уходящие в облака, покрытые лесами кленов у подножий и голыми скалами на вершинах. Тропа пошла вверх. Камни под ногами стали острыми, воздух разреженным и холодным. Вокруг уже не было леса, только низкорослые кривые сосны, прижимающиеся к земле, и мох, покрывающий валуны. Изуку шёл, бормоча. - Легенды говорят, что здесь живёт тэнгу. Дух гор. Получеловек-полуптица с длинным носом. Если задобрить пропустит. Если нет, сбросит в пропасть. Надо оставить подношение. Но еда закончилась. Тошинори-сан говорил, что духи ценят искренность, а не количество. Надеюсь, они увидят, что я не со зла... Он карабкался вверх, хватаясь за выступы. Справа от тропы разверзалась пропасть, так глубоко, что дна не было видно, только клубящийся туман. Слева вздымалась отвесная скала. Ветер на перевале был такой силы, что приходилось держаться за выступ, чтобы не упасть. Он свистел, завывал в расщелинах, и в этом вое чудились голоса. - Страшно, - прошептал Изуку. - Очень страшно. На самой вершине, где ветер стихал, стояла груда камней, кури-иси. Каждый путник добавлял сюда свой камень, чтобы задобрить духов гор. Изуку положил камешек, маленький, гладкий, подобранный у подножия. Поклонился невидимым духам. Хлопнул в ладоши два раза. - Пожалуйста, пропустите меня. Я иду спасать маму. Я знаю, что слабый. Знаю, что у меня нет ки. Но я очень постараюсь. Я обещаю. Ветер завывал внизу, в ущелье. Но стало тихо. Изуку встал у края, глядя в клубящуюся бездну, и вдруг почувствовал странное покалывание в груди. Там, где сердце. Будто кто-то трогал его изнутри. - Кто здесь? - прошептал юноша, оглядываясь. Никого. Положил руку на грудь. Кожа была горячей, покалывающей. - Сколько дней я не пил отвар? - спросил он себя. - Шесть? Семь? Ответа не было. Но внутри дрогнула тревога. За перевалом начались горы. Настоящие. Не те, что он видел издалека, не те, что рисовало воображение. Чёрные, базальтовые, с ржавыми разводами от минералов, они вздымались к небу, закрывая горизонт. Воздух здесь с каждым шагом становился всё более горячим, тяжёлым и пропитанным запахом серы. Изуку шёл, кутаясь в плащ. - Вулкан должен быть где-то там. Акаи Нэмури. Спящий дракон. Мицуки-сама писала, что их деревня на восточных склонах. Значит, надо держаться востока. Ориентироваться по солнцу. Утром оно встаёт там, значит, утром я иду на восток. А днём? Днём надо по теням... Но здесь всё в тени. Скалы закрывают солнце. Он шёл уже третий день после перевала. Еды нет. Вода во фляге была на исходе. А вокруг только камни, сера пар, поднимающийся из трещин. На четвертый день он понял, что заблудился. Тропы не было. Только расщелины, по которым он карабкался, надеясь, что они ведут куда-то. Пар клубился вокруг, скрывая всё. Изуку кашлял, тёр глаза, которые слезились от серы, и шёл. - Я не туда свернул, - бормотал он. - Надо было держаться восточного склона. Но где он, этот восточный склон? Солнца не видно. Ориентиры потеряны. Если я не найду деревню... Если не успею... Мама... Он споткнулся, упал на колени. Камни впились в кожу. Изуку сидел, тяжело дыша, и чувствовал, как силы уходят. И вдруг почувствовал жар. Не усталость, а тяжесть, идущую изнутри. Кожа горела, в висках стучало, а в груди... В груди что-то пульсировало. Громко, живо. — Что со мной? — прошептал он. И вдруг шорох. Изуку поднял голову. Из тумана, шагах в десяти, вышла собака. Рыжая. Старая. С бельмом на одном глазу и лысым боком, словно от ожога. Она смотрела и не уходила. Мидория замер. - Ты... Ты как тут оказалась? Собака моргнула. Один раз. Повернулась и пошла в туман. - Постой! Изуку вскочил. Побежал за ней. Собака шла медленно, но уверенно. Она не оглядывалась, не ждала, просто вела. Изуку шёл, забыв об усталости, забыв о боли. Они шли долго. Час, два или вечность. Юноша потерял счёт времени. А потом туман рассеялся. И он увидел их. Красные тории. Старые, обветшалые, покрытые серным налётом до белизны. Они стояли прямо перед ним огромные, древние, поросшие мхом. Камни основания почти скрылись под зеленью, но дерево всё ещё держалось, пропитанное чем-то красным. Изуку замер. Сердце колотилось где-то в горле. - Это... Это они. Он обернулся. Собака исчезла, так же тихо, как и появилась. Только туман. Только камни. Только тишина. - Спасибо... Спасибо, что вывела. Он повернулся к ториям и шагнул вперёд. Тропа всё вилась вверх, между чёрных базальтовых скал. Но теперь подъём стал другим, не просто крутым, а почти отвесным. Изуку карабкался, хватаясь за выступы, вколачивая пальцы в расщелины. Ноги скользили по мокрому от пара камню, сердце колотилось. Воздух здесь был таким тяжёлым, что каждый вдох давался с трудом. - Как... Как они здесь живут? - хрипел он, останавливаясь на очередном уступе. - Это же не деревня, а... А вершина мира. Пока лез, Мидория вспомнил рассказы Тошинори о священной горе. О паломниках, которые поднимаются к её вершине, чтобы встретить рассвет. О том, как воздух редеет, а ноги отказываются идти. Он поднимался уже три часа. Может, четыре. Время потеряло смысл. Иногда тропа исчезала совсем, приходилось лезть по отвесным скалам, цепляясь за корни кривых сосен, чудом вросших в камень. Бывало она ныряла в расщелины, где пар бил прямо в лицо, обжигая кожу. - Я дойду, - шептал Изуку. - Я дойду. Мама ждёт. И он лез. На очередном повороте тропа выровнялась. И перед ним открылась деревня. Дома лепились к склону вулкана уступами, как ласточкины гнёзда. Чёрные базальтовые стены, тяжёлые черепичные крыши, видные одна над другой, казалось, дома растут прямо из скалы. Между ними вились узкие тропы и бамбуковые желоба, по которым текла вода. Изуку замер, пытаясь отдышаться. - Это... Это она. Драконья деревня. Воздух здесь был другим. Не просто серным, а тяжёлым, густым, пропитанным чем-то ещё. Что-то неуловимое, чужое, но в то же время странно знакомое витало вокруг. Изуку втянул носом воздух, пытаясь понять. По телу медленно, волной, разошелся жар. - Наверное, так пахнут горы. У входа в деревню стояли трое. Один старик с пустым правым рукавом, заколотым у пояса. Второй тоже старик, сгорбленный, с копьём, на которое опирался, чтобы стоять прямо. За ними, чуть поодаль, маячил парень лет пятнадцати, желтоволосый, с бойким взглядом. Они смотрели на приближающуюся фигуру юноши удивленно, словно духа увидели. - Стоять, - сказал однорукий. Голос скрипучий, как старая кора, но твёрдый. - Кто такой? - Меня зовут Изуку Мидория. Я из Зелёной долины. Я пришёл просить помощи. - Помощи? - сгорбленный усмехнулся, показав щербатые зубы. - С мечом? В военное время? Один? - Я не воин. Я ученик. Мой учитель отдал мне меч. - Ученик, - повторил однорукий. - И откуда ты знаешь про нашу деревню? - Моя мать переписывалась с госпожой Мицуки. Много лет. У меня есть письма. - Покажи. Изуку полез за пазуху, достал несколько. Однорукий взял, повертел в руках, посмотрел на свет, грамоты он не знал. - Бумага, - сказал он. - И что? Мало ли кто мог украсть письма. - Я не вор. Я пришёл пешком. Я пересёк перевал, поднялся по этим скалам. Моя мать больна. Мне нужна вода из источников. - Вода из источников, - передразнил сгорбленный. - Слышал, Оги? Чужаку нужна наша священная вода. - Слышу, Кидо. - Однорукий покачал головой. - Уходи, парень. Никто тебе здесь ничего не даст. Военное время. Чужим нельзя. - Но я... - Сказано уходи. Изуку сжал кулаки. В груди кольнуло, то самое тепло, что преследовало его всю дорогу, вдруг стало горячим, почти обжигающим. - Я не уйду. Я не уйду без воды. Старики переглянулись. Парень за их спинами шагнул вперёд, положив руку на меч. - Может, просто глупый, - вмешался желтоволосый. - А может, действительно нужда. - Помолчи, Дэнки, - бросил Оги. - Не твоего ума дело. Тот пожал плечами, но с места не сдвинулся. Оги шагнул вперёд. Меч в его левой руке описал короткую дугу, целя Изуку в плечо, не убить, припугнуть. Мидория не отшатнулся. Он просто ушёл в сторону. Ровно настолько, чтобы клинок прошёл мимо. Тут же развернулся, встречая взглядом Кидо, который уже заносил копьё. Оно вонзилось в землю там, где только что стоял юноша. Он перекатился, вскочил, оказавшись за спиной у Кидо. - Ого, - свистнул Дэнки. Оги атаковал снова, рубящий удар слева. Изуку парировал, но не блоком, а скользящим движением, уводящим клинок в пустоту. Тут же сделал шаг назад, уходя от выпада Кидо. - Стоишь? - спросил Оги, останавливаясь. - Стою, - ответил Изуку. Меч в его руках даже не дрожал. - А нападать? - Я пришёл за помощью, а не для драки. Кидо хмыкнул. - Странный ты, парень. Мечом владеешь, а лезешь под удар, не бьёшь в ответ. - Мне не нужна ваша кровь. Мне нужна вода. Старики переглянулись. Дэнки смотрел на Изуку с нескрываемым интересом. - Где ты научился так сражаться? - спросил Оги. - Учитель был. Старый воин. - И чему же он тебя учил? - Всему. - Изуку на мгновение задумался. - Терпению. Дыханию. Тому, что дерево держится корнями, воин ногами. Если корни слабы, дерево упадёт. Если ноги слабы, воин умрёт. Оги и Кидо переглянулись снова. - Это старые слова, очень старые. Их сейчас мало кто помнит. - Как звать учителя? - Тошинори. Тошинори Яги. - Яги? Школа чувствуется. Чистая работа. Оги убрал меч. Кидо опустил копьё. - Ладно. Живи пока. Но просто так по деревне ходить нельзя. Дэнки, - Яги кивнул парню, - проводи к Масару. И глаз с него не спускай. - Есть, - кивнул Дэнки. Изуку убрал меч. Поклонился низко, как учила мать. - Спасибо. - Не за что, - буркнул Кидо. - Ты нам не враг. Это видно. - Ну ты даёшь! - Дэнки шёл впереди, то и дело оглядываясь на Изуку. Тропы здесь были узкими, между домами едва мог пройти один человек, приходилось держаться ближе к стенам. - Я такого никогда не видел! Ты как увернулся от деда Оги? Он же в молодости одним из лучших был! А ты раз, и мимо! Изуку шёл, стараясь не шататься. Голова кружилась всё сильнее. Запах здесь, среди домов, становился гуще, плотнее, заполнял лёгкие, кружил голову, тёк по венам. - Ты чего такой бледный? - спросил Дэнки, заглядывая ему в лицо. - Зелёный весь. Хотя ты и так зелёный. Ну, волосы. А лицо бледное. - Голова кружится, - честно сказал Изуку. - Наверное, от серы и высоты. - А, это бывает, - кивнул Дэнки. - Многие чужаки сначала не могут. Привыкнешь. А если не привыкнешь, сдохнешь, - добавил он весело. - Шучу! Наверное. Он засмеялся. Изуку слабо улыбнулся в ответ. - Слушай, а откуда ты такой взялся? - Дэнки шёл, размахивая руками, то забегая вперёд, то отставая. - Из долины, говоришь? А там что, все так умеют? А твой учитель он кто? А сколько тебе лет? А ты надолго? А Кацуки видел? А хочешь, я тебе всё покажу? - Дэнки-сан, - юноша остановился, пытаясь собраться с мыслями. - Я... Я не успеваю отвечать. - А, да, прости, - Дэнки ничуть не смутился. - Мне просто интересно. У нас тут редко кто появляется. А тут ты с мечом, дрался с дедами, и вообще... Круто! - А глава она кто тебе? - вдруг спросил Дэнки. - Мицуки-сама. Изуку покраснел. - В детстве я бывал тут и общался с Кацуки. Мы... Мы с её сыном знакомы. Давно. - В детстве? И ты его помнишь? - Дэнки присвистнул. - А он тебя? - Не знаю. Может быть. - Знаешь, он странный в последнее время. Злой, молчаливый. Тренируется как бешеный. Изуку вспомнил слова старухи. - А где он сейчас? - Ушёл с матерью. На войну. Изуку замер. Голова закружилась сильнее. - На войну? - Ага. Кланы на севере собираются. Госпожа Мицуки повела воинов. Кацуки с ней. Сказал, что должен защищать. - Кого? - Не знаю. Может, всех нас. - Дэнки пожал плечами. - Он вообще сильный. Сильнее всех в деревне. Я сам с ним тренировался, он меня как котёнка раскидывал. Дэнки рассмеялся, но в голосе не было обиды, только восхищение. - А ты, - он вдруг остановился и посмотрел на Изуку в упор. - Ты по-другому двигаешься. Не как Кацуки. Ты... Ускользаешь. - Меня так учили. - А если бы вы встретились? - глаза Дэнки загорелись. - Кто бы победил? Изуку растерялся, внутри странно защемило от одной мысли о встречи. - Я... Я не знаю. Я не думал об этом. - А я думаю, что ты мог бы! - Дэнки хлопнул его по плечу. - Ты непредсказуемый. Кацуки сильный, но прямой. А ты... Ты как змея. Увёртливый. - Спасибо, - тихо сказал Изуку. - Не за что! - Дэнки снова зашагал вперёд. - Слушай, а сколько ты тут будешь? А если Кацуки вернётся, вы подерётесь? А можно я посмотрю? - Я... Я не для драки пришёл. Мне вода нужна. Для мамы. - А, да, точно. - Дэнки на мгновение стал серьёзным. - Мама болеет. Это плохо. Но наши источники правда сильные. Говорят, мёртвых поднимали. Если госпожа Мицуки разрешит, вылечишь. Изуку сжал рукоять меча. Пальцы вспотели. Дом, к которому они подошли, казался Мидории смутно знакомым. - Вот, - Дэнки кивнул. - Здесь живёт Масару-сан. Отец Кацуки. Он сейчас за главного. Иди. А я посторожу снаружи. Изуку поклонился. - Спасибо, Дэнки-сан. - Какой я тебе сан, - фыркнул парень. - Мы же одного возраста. Просто Дэнки. А ты... Как тебя? - Изуку. - Изуку, - повторил Дэнки. - Запомнил. Иди уже, Изуку. А то упадёшь. Изуку шагнул к двери ворот. Голова кружилась. Запах здесь, у дома, был сильнее всего. Медленно, юноше казалось, что аромат начинает течь по его венам, отдаваясь в груди пульсом. Он зашел на территорию, несколько построек, вытоптанная площадка, дощатый пол энгавы, откуда шёл тихий скрип и плеск воды. Изуку ощутил, как ноги стали ватными. Воздух качнулся. Он сделал шаг, потом ещё. Пристройка приближалась, медленно, слишком медленно. Естество гор, их аромат. Он был везде. В камнях, в дереве, в самом воздухе. Такой сильный, что кружилась голова. Такой родной, что хотелось плакать. Мидория схватился за косяк двери. Мир покачнулся. Внутри горел свет. Кто-то сидел за кругом, сосредоточенно работая руками. - Масару-сан... - выдохнул Изуку. Человек поднял голову. И мир погас. Мидория очнулся на циновке. Голова гудела. Во рту было сухо. Кто-то держал его за запястье, щупая пульс. - Очнулся, - сказал голос. Тихий. Над ним склонился человек лет пятидесяти, с добрым, усталым лицом и руками, перепачканными глиной. Коричневые волосы, тронутые сединой, торчат в разные стороны, под носом усы. - Вы... — начал Изуку. - Лежи. - Человек убрал руку. - Ты в мастерской. Упал у порога. Хорошо, что Дэнки не ушёл, услышал стук. Юноша попытался сесть. Голова закружилась снова. - Лежи говорю. - Мне нужно... - Вода из источников? - Человек улыбнулся. - Дэнки уже всё рассказал. Ты сын Хисаси? Изуку замер. - Да. Откуда вы... - Я Масару. - Мужчина сел рядом, устало выдохнув. - Мы с твоим отцом дружили. Он встал. Подошёл к полке, взял глиняную чашку, налил воды из кувшина. Протянул Изуку. - Выпей, мне сообщили, что ты поднялся со стороны южной тропы... Как ты вообще залез там. Юноша не ответил, он пил жадно, обжигаясь. Вода была чистой, холодной, совсем не такой, как та, что он пил в пути. - Пойдём. Я покажу, где можно лечь. Изуку встал, шатаясь. Масару поддержал его под руку. Они вышли из мастерской, пересекли маленький дворик и вошли в дом. Внутри было темно и просто, очаг, циновки, несколько свитков на полке. Масару провёл Мидорию в небольшую комнату, отделённую ширмой. - Здесь, - сказал он. - Ложись. Изуку опустился на циновку. - Я принесу воды и трав, - сказал Масару. - Ты выглядишь совсем плохо. - Спасибо. Изуку остался один. Воздух в этой комнате был другим. Гуще, тяжелее. Он заполнял лёгкие не просто серой, чем-то ещё. Чем-то тёплым, пряным и дурманящим. Вдохнул глубже, по телу пробежала дрожь. Жар поднимался откуда-то из живота, разливался по груди, рукам и ногам. Кожа стала горячей, чувствительной, каждое прикосновение ткани отзывалось мурашками. - Что со мной? Наверное, горная болезнь. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть. Но жар не уходил. Пульсировал в такт сердцу, тёк по венам, собирался странным, тягучим теплом. Изуку метался на циновке. Скинул одеяло, стало холодно. Натянул обратно, стало жарко. Воздух в комнате душил и пьянил одновременно. - Что это? Что со мной? Тело жило своей жизнью. Кожа горела. Дыхание сбивалось. Внизу живота пульсировало что-то, чему не знал названия. Юноше снились сны. Странные, тягучие, жаркие. В них были алые глаза, колючие волосы, сильные руки. Кто-то звал его по имени. Кто-то касался его лица. - Деку... Он просыпался, тяжело дыша, и не мог понять, где сон, где явь. Воздух в комнате душил. Пахло чем-то тёплым, живым, незнакомым. Изуку вдыхал этот запах, и тело отвечало дрожью, жаром, странным томлением. Он не знал, что это комната Кацуки. Что воздух здесь пропитан им до самых краёв. Что несколько лет отвара подавляли природу, а теперь, когда отвар перестал поступать, тело просыпалось. И запах, такой сильный, такой родной, будил то, что должно спать. Сколько времени прошло. Час? Два? Вся ночь? Сознание то выныривало из темноты, то снова проваливалось в тягучую, жаркую бездну. Изуку метался на циновке, не в силах найти положение, в котором стало бы легче. Тело горело. Не как при лихорадке, иначе. Жар поднимался откуда-то из самой середины, из живота, и растекался по венам, делая кожу невыносимо чувствительной. Каждое прикосновение ткани отзывалось дрожью. Каждое движение сладкой, тянущей болью. - Что... Что со мной? Голос сорвался на хрип. Он попытался вспомнить. Было ли такое раньше? Один раз, давно, в детстве. Ему десять. Он проснулся, а циновка была мокрой. Мать стояла над ним, белая, как мел. А потом появились травы. Горький отвар. Каждые три дня. - Я забыл, - прошептал Изуку. - Я забыл пить отвар. Травы остались в деревне. Он не пил их уже много дней. Но разве это могло быть связано? Разве отвар мог сдерживать такое? Воздух в комнате был густым, тяжёлым. Изуку вдыхал его снова и вновь, и каждый вдох делал жар сильнее. - Нужно... Нужно выпить... Нельзя пропускать... Но тело не слушалось. Внизу пульсировало. Тянуло, ныло. Что-то тёплое, влажное растекалось там, заставляя его сжиматься и выгибаться. Изуку провёл рукой по животу, ниже и отдёрнул пальцы, испуганный тем, что почувствовал. Там было мокро. Не как от пота, иначе, густо, липко. И это место оно горело, пульсировало, требовало. - Что это? Я болен? Очень болен? Ответа не было. Запах. Он был везде. В циновке, в стенах, в самом воздухе. Изуку втянул носом глубже и по телу пробежала дрожь. Член дёрнулся, набухая, хотя он даже не касался себя. Изнутри снова толкнуло горячей влагой. Этот запах... Он был знаком. Странно, мучительно знаком. Он преследовал всю дорогу, с тех пор, как Изуку вошёл в деревню. Но здесь, в этой комнате, был невыносимо сильным. Юноша повернул голову. В углу, на деревянной вешалке, висело кимоно. Тёмно-красное, почти чёрное, с вышитыми золотыми драконами. Изуку замер. Запах шёл оттуда. Он не знал, почему, не понимал, что происходит, но тело узнало раньше, чем разум. Руки сами потянулись к кимоно. Мидория сжал ткань, поднёс к лицу, вдохнул. Волна жара ударила в пах так сильно, что у него подогнулись колени. Член, уже твёрдый, дёрнулся, из головки выступила прозрачная капля. Изуку застонал, прижимая ткань к лицу, вдыхая снова и снова. - Кацуки, - выдохнул он. Имя обожгло сознание. Тело выгнулось само. Изуку закусил губу, пытаясь сдержать стон. Не получилось. Он прижимал кимоно к лицу, вдыхал этот запах снова и снова, и каждый вдох отзывался в животе сладкой, тягучей болью. Член пульсировал, упираясь в живот, из него сочилась смазка, смешиваясь с тем, что текло изнутри. - Кацуки. Кацуки, где ты? Никто не ответил. Сначала было просто кимоно. Изуку прижимал его к груди, вдыхал, не мог насытиться. Но потом рука сама потянулась к углу комнаты, где валялось ещё что-то, старая циновка, которой он укрывался. Она почти не пахла. Не то. Изуку отбросил её и побрёл по комнате, как слепой, ведомый только запахом. Руки хватали всё, что пахло Кацуки. Ещё одно кимоно, забытое в углу, домашнее. Пояс. Тряпица, которой тот вытирал руки после тренировки. Юноша собирал всё это и тащил в центр комнаты, складывая вокруг себя. Циновку на пол, на неё самую большую вещь, сверху ещё одну, чтобы укрыться. Пояс положил под голову. Тряпицу прижал к лицу. Изуку свернулся калачиком в этом убежище из его вещей, зарылся лицом в ткань, подтянул колени к груди. Тепло, спокойно. Почти хорошо. - Кацуки. Кацуки... Он вдыхал запах и чувствовал, как жар становится... Нет, не слабее. Другим. Не таким мучительным. Он всё ещё горел, всё ещё хотел, всё ещё тëк, но теперь это было не так страшно. Потому что запах был рядом. - Я подожду тебя здесь... Он не помнил, когда начал раздеваться. Кимоно сползло с плеч, открывая тело. Загорелое, но неровно, грудь и живот светлее, чем руки и шея. На коже, там, где солнце касалось чаще всего, расцветали веснушки, россыпью на плечах, на предплечьях, чуть заметные на груди. Мышцы перекатывались под кожей, плотные, сухие, вылепленные годами тренировок. Особенно сильными были ноги, мускулистые икры, крепкие бёдра, всё, что позволяло ему бежать восемнадцать дней без остановки до гор. Тёмно-зелёные волосы, длинные, спутанные после дороги, разметались по циновке. Они пахли потом, землей и этим странным, новым жаром, идущим изнутри. Глаза изумрудные, огромные, сейчас затуманенные, почти невидящие смотрели в пустоту. Изуку провёл рукой по груди и задохнулся. Касание собственных пальцев отозвалось такой острой, сладкой волной, что в глазах потемнело. - А-ах... - вырвалось у него. Мидория гладил себя. Кожа горела под пальцами, требовала большего. Особенно чувствительной была грудь. Соски затвердели, стали болезненно-терпкими. Изуку коснулся одного и по телу пробежала дрожь, он выгнулся, закусывая губу. - А-ах... Что это... Он сжимал свои соски, катал их между пальцами, и каждый раз волна жара поглощала тело, отдаваясь внизу живота сладкой, тянущей болью. Из члена выступила новая капля. Изнутри снова толкнуло горячей влагой. - Кацуки... - стонал юноша, играя с сосками, выгибаясь на циновке. Рука скользнула ниже. Пальцы коснулись твёрдого члена, горячего, влажного от смазки. Изуку застонал громче, сжимая его, проводя по всей длине. Головка пульсировала под пальцами. - Кацуки... Кацуки... Но этого было мало. Тело требовало. Глубже. Изуку перевернулся на живот. Задрал бёдра, уткнувшись лицом в кимоно Кацуки. Запах стал ещё сильнее, заполнял лёгкие, пьянил, сводил с ума. Он потянулся рукой назад. Коснулся входа и задохнулся. Там было мокро. Густо и горячо. Пальцы скользнули внутрь с невероятной лёгкостью, тело само раскрывалось, принимало, требовало. - А-ах... а-ах... - Изуку зарылся в кимоно, двигая пальцами внутри себя. Сначала одним, потом двумя. Внутри пульсировало, сжималось, требовало большего. Он выгибался, стонал, кусал ткань. Пальцы двигались всё быстрее, находя внутри какое-то место, от которого перед глазами вспыхивали искры. Одновременно другая рука сжимала сосок, и от этого двойного удовольствия разум начинал плавиться. - Кацуки... Кацуки, пожалуйста... - молил, не зная, о чём просит. Он кончил от того, как пальцы давили на это место внутри. Спазм прошёл по всему телу. Из члена выплеснулось, заливая кимоно под ним, и одновременно изнутри толкнуло новой горячей волной. Изуку закричал, зажимая рот рукой. На мгновение стало легче. Только на мгновение. Жар вернулся сразу же. Изуку заплакал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он лежал в своём убежище из вещей Кацуки, на мокрых тканях, тяжело дыша, и чувствовал, как тело снова требует. - Я не могу. Я не могу больше. Но тело могло. Изуку метался в темноте, теряя счёт времени. Иногда казалось, что он видит алые глаза. Иногда, что слышит голос. Иногда, что чьи-то руки касаются лица. Но рядом никого не было. Бесконечная, сладкая пытка. Масару заглянул в комнату на рассвете. Он принёс воды и травы, думал, что парень просто надышался серой или слёг от усталости. То, что увидел, заставило замереть на пороге. В центре комнаты было... Гнездо. Из вещей его сына. Кимоно, пояса, тряпки, всё, что пахло Кацуки, собрано в кучу, уложено кругом. И в центре этого круга, свернувшись калачиком, лежал Изуку. Совершенно голый. Весь в засохшей и свежей смазке. Он сжимал в руках кимоно сына и прижимал его к лицу. - Изуку, - позвал Масару, делая шаг вперёд. - Эй, парень. Я принёс воды. Юноша дёрнулся. Открыл глаза, совершенно безумные. Увидел Масару и зашипел. По-настоящему , как зверь. - Не подходи, - прохрипел он. Голос был низким, чужим. - Не трогай. Не трогай мои вещи. - Я хочу помочь... - НЕ ТРОГАЙ! Изуку вцепился в кимоно Кацуки, прижал к груди, свернулся вокруг него клубком. Тело дрожало, по лицу текли слёзы, но в глазах горела такая дикая, животная решимость, что Масару отшатнулся. - Хорошо, хорошо, - сказал он, поднимая руки. - Я не подхожу. Я оставлю воду здесь, у порога. Ладно? Изуку не ответил. Только смотрел налитыми кровью глазами и сжимал вещи так, будто от этого зависела жизнь. Масару поставил чашку у двери. Вышел. - Горная болезнь, - прошептал он, закрывая дверь. - Сильная. С серным отравлением. Бывает, люди сходят с ума. Он не знал правды. Масару пришёл снова. В руках миска с кашей, свежая вода. Надеялся, что парень пришёл в себя, что жар спал. Толкнул дверь и замер. Изуку сидел в своём убежище, голый, сжимая кимоно Кацуки. Он тёрся им, прижимал к лицу, к груди, к животу, к паху. Стонал, выгибался, кусал губы до крови. Одна рука его сжимала сосок, другая была между ног. Пальцы двигались внутри себя, быстро, ритмично, отчаянно. Из него текло густо, липко, заливая вещи, циновку, всё вокруг. - Кацуки... - шептал он. - Кацуки... Масару попятился. - Боже... Изуку поднял голову. Глаза его были совершенно безумными. Зрачки расширены так, что изумрудная радужка почти исчезла. На щеках дорожки от слёз, смешанные с потом. Губы искусанные, с запёкшейся кровью. - Ты... Ты не он, - прохрипел Изуку. - Ты пахнешь не так. Уходи. Не трогай. - Я принёс еду... - УХОДИ! Вечером Масару заглянул в последний раз. Изуку сидел в своём убежище, обхватив колени. Кимоно Кацуки было намотано на руку, как бинт. Между ног всё ещё сочилось. Он смотрел на дверь совершенно пустыми глазами. - Юноша? - позвал Масару. Изуку повернул голову. - Он не придёт? - голос сел совсем, превратился в хрип. - Каччан не придёт? - Он на войне, - тихо сказал Масару. - Я не знаю, когда вернётся. Изуку кивнул, опустил голову. Погладил кимоно под собой. - Тогда я подожду. Он прижал кимоно к лицу и закрыл глаза. Масару постоял, глядя на него. На это измученное тело. На вещи его сына, которые мальчик собрал вокруг себя, как зверь своё логово. Он не знал, что происходит. Не понимал, что за болезнь мучает этого мальчика. Сердце Масару разрывала жалость. Изуку открыл глаза. Свет. Тихий, серый, утренний. Он лился сквозь щели в стенах, падал полосами на циновку. Чистую. Мидория лежал в свежем кимоно. Не в своём, чужом, просторном, пахнущем травами и дымом. Под ним свежее одеяло. Вокруг ни следа того, что происходило здесь последние дни. Воспоминания нахлынули разом. Жар, стоны. Пальцы внутри себя. Кимоно, которое он прижимал к лицу. И имя, которое он шептал снова и снова. - Кацуки. Изуку закрыл лицо руками. Слёзы потекли сквозь пальцы. Он сидел так несколько минут, сжимаясь, пытаясь провалиться сквозь землю. Воспоминания были слишком яркими. Как он кончал, лёжа на вещах. Сжимал свои соски. Засовывал пальцы в себя и молил о том, кого нет. - Это был не я. Это болезнь. Это горы. Это сера. Вытирал слёзы, но они текли снова. За дверью послышались шаги. Лёгкие, осторожные. Кто-то остановился у порога, помедлил, потом тихо постучал костяшками по дереву. - Мидория-кун? - голос Масару был мягким, чуть хрипловатым. - Ты проснулся? Изуку судорожно вытер лицо рукавом. Шмыгнул носом и расправил плечи. - Да, Масару-сан. Входите, пожалуйста. Дверь отодвинулась. Мужчина вошёл, неся в руках небольшую чашку, от которой поднимался пар. В другой руке свёрток с рисовыми колобками. Он поставил всё на пол, присел на корточки, оказавшись на одном уровне с Изуку. - Я подумал, что ты проголодался, - сказал Масару просто. - Три дня ничего не ел, только воду пил. Организму нужно восстановиться. Изуку смотрел на него. На спокойное лицо, на добрые глаза, на руки, перепачканные глиной, видимо, уже успел поработать в мастерской до рассвета. - Масару-сан... Я... - Ешь сначала, - мягко перебил. - Разговоры потом. Изуку взял чашку. Тёплый бульон пах травами. Рисовые колобки были ещё тёплыми. Он ел медленно, стараясь не давиться, хотя внутри всё дрожало. Масару сидел рядом, молчал. Не смотрел на него, смотрел куда-то в угол, на пылинки, танцующие в утреннем свете. Давал время. Когда чашка опустела, Изуку поставил её на пол. Сцепил руки в замок, чтобы не дрожали. - Масару-сан, - начал он. - Я должен извиниться. - За что? - За... — Мидория запнулся. Щёки залились краской. - За беспокойство. Вёл себя... Странно. Я не контролировал себя. Я не помню всего, но то, что помню... Он замолчал, не в силах продолжать. Масару кивнул. Спокойно, без насмешки. - Это бывает, - сказал он. - Горы здесь непростые. Серный воздух, высота. У некоторых людей начинается горячка, бред. Мужчина помолчал, глядя куда-то в сторону, и вдруг усмехнулся. - У моего дяди, когда он болел, вообще крыша поехала. Три дня кудахтал и кидал рис в скалы. Думал, это куры. Серьёзно. Выходил во двор, сыпал зерно и звал «Цып-цып-цып». А камни, естественно, не клевали. Он обижался, ругался, но на следующее утро снова выходил. Изуку замер с открытым ртом. Невольно из него вышел смешок. - Потом выздоровел, - продолжил Масару, - и делал вид, что ничего не было. А мы делали вид, что верим. До сих пор делаем. Ему уже под шестьдесят, а мы всё ещё претворяемся. Изуку не знал, смеяться ему или провалиться сквозь землю. - Я... Я не кудахтал? - Нет. - Масару покачал головой, пряча улыбку. - Но собирал вещи моего сына в кучу и сидел в них. Это почти так же странно, как кормить камни. Юноша побагровел так, что, кажется, даже пятки покраснели. - Я... Я... Это... - Забудь, - махнул рукой. - Горячка. Сера. Горы. Кто вспомнит тому хуже. Мы с дядей уже договорились, всё, что было в бреду, не считается. Он протянул руку и легонько похлопал Изуку по плечу. - Ты ничего не должен. Ты гость. Ты пришёл за помощью для матери. Это всё, что имеет значение. Изуку смотрел. На эти добрые глаза и тёплую улыбку. - Вещи... Вещи вашего сына... Я их... - Я постирал, - спокойно сказал Масару. - Они висят во дворе, сохнут. Ничего страшного не случилось. Ткань крепкая, выдержит. Мидория покраснел ещё сильнее, но промолчал. Масару поднялся. Подошёл к полке, взял что-то, завёрнутое в мягкую ткань. Вернулся, протянул Изуку. - Вот. Фляга. Простая, керамическая, с пробкой из дерева. На боку иероглиф «вода», выведенный тушью и покрытый прозрачной глазурью. - Я набрал сегодня утром. Из самого верхнего источника. Говорят, он самый сильный. Изуку смотрел на флягу. Сжимал её в руках. Тёплая… Живая. Он хотел сказать что-то ещё. Слова благодарности, обещания, клятвы. Но не мог. Только кивнул. Масару понял.