Дитя дракона и дитя пустоты

Осень в этом году выдалась щедрой. Рис уже убрали, золотистые колосья, клонившиеся к земле под собственной тяжестью, превратились в мешки с зерном, которые Изуку перетаскал в амбар за два дня. Но работа в поле не кончалась. На смену рису пришли бататы, дайкон и хурма, в этом году она уродилась так, что ветви гнулись чуть ли не до самой земли. Мидория работал с рассвета. Он скинул рубаху на сук старой сливы ещё до того, как солнце поднялось над криптомериями. В утренней прохладе хорошо, воздух холодил кожу, заставляя мышцы напрягаться, прогоняя остатки сна. В золотом свете видно, как сильно юноша изменился за два года. Волосы его отросли до плеч. Тело налилось силой. Грудь стала шире, спина мощнее. Работа в поле, тренировки с мечом, постоянная возня с хозяйством сделали своё дело. Мышцы проступили под кожей плотные и сухие, без лишнего жира. Когда он нагибался, чтобы вытянуть из земли особенно крупный корнеплод, на спине чётко виделся рельеф. Но самой крепкой частью тела оставались ноги. Годы бега по горам, по тропам и полям, годы приседаний и стоек, которым учил Тошинори-сан, сделали их сильными, как у горного козла. Икры тугие, с резкими линиями мышц, бедра мощные, привыкшие к долгой нагрузке. Он мог идти весь день, не останавливаясь, мог бежать вверх по склону, когда другие уже выдыхались. Тошинори-сан говорил, что это важнее, чем уметь махать мечом. «Ноги воина его жизнь. Если не можешь стоять, не можешь и сражаться». Изуку запомнил эти слова. И теперь, когда ходил по полю босиком, чувствуя, как прохладная земля пружинит под ступнями, он думал, что сенсей был прав. Ноги держали и не подводили. Хотя, после того, как Изуку перестал пить отвар, его бедра стали шире и полнее. Если бы не мощная мускулатура, фигура юноши была бы похожа на женскую, дородную. Загар на коже Мидории за лето стал густым, почти тёмным. Только там, где на боках и пояснице ткань рубахи прилегала плотнее, оставались светлые полосы, резко очерченные, как граница между тем, что видело солнце, и тем, что всегда скрыто. На плечах, груди и предплечьях россыпью лежали веснушки, наследие долгих часов, проведённых под открытым небом. Они не сходили теперь и зимой, Инко улыбалась, называла их печатью полей. Следы старых тренировок тоже заметны, белесые шрамы на предплечьях, на костяшках пальцев, на локте, тот самый, зашитый шёлковой нитью. Изуку выпрямился, откинул со лба влажную прядь, выбившуюся из хвоста. Солнце стояло уже высоко, но осеннее тепло мягкое, не такое злое, как летом. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и той особенной, предзимней сладостью, приносимой ветром. Спина блестела от пота, и капли стекали по позвоночнику, теряясь за поясом штанов. Мидория потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, напрягаются мышцы и тянет плечи. Волосы, собранные в хвост, скользнули по лопаткам, и он поправил бечёвку, сползшую набок. Солнце высветило веснушки на спине, сделав их яркими, золотистыми, а пряди на концах заиграли тёмным изумрудом. - Бататы надо сегодня выкопать все, - забормотал Изуку себе под нос, опускаясь на корточки и запуская пальцы в рыхлую землю. - До заморозков осталось дней десять, может, двенадцать. Если затянуть, корнеплоды подмерзнут, тогда и на хранение не заложишь. Дайкон можно и позже, он холода не боится. А хурму лучше снять, когда первые заморозки ударят, тогда она слаще будет. Так в старых свитках писали... Или это про сливу было? Нет, про сливу другое. Надо будет у мамы спросить. Он вытащил батат, отряхнул, бросил в корзину. - В прошлом году староста говорил, что если бататы в сухой земле хранить, они до весны не портятся. А если в сырой гниют. Значит, надо в амбаре, где сухо. Тошинори-сан сено обещал накосить, да только ему теперь с косой тяжело... Может, самому? Но времени в обрез. Сначала бататы, потом дайкон, потом хурма, потом дрова на зиму... И крышу надо починить, в прошлом году протекало. Из деревни, по тропе, что вилась между огородами, донеслись голоса. Женщины шли с полей, неся в корзинах выкопанный дайкон, и смеялись чему-то. Их много, в деревне после двух лет войны мужчин осталось мало. Те, кто мог держать меч, ушли на север ещё в прошлом году. Кто-то вернулся без рук, без ног, кто-то не вернулся вовсе. Теперь поля обрабатывали женщины, старики да дети. Изуку был едва ли не единственным молодым мужчиной на всю округу, кто остался. Он не оборачивался, знал, что женщины смотрят и шепчутся. - Ишь ты, Мидория то наш с самого утра в поле один-одинёшенек. - А кому ж помочь то? Мать еле ходит, старик на веранде сидит. Да и мужиков то других... По пальцам перечесть. - Ох, не поминай... Мой то с весны вестей не шлёт. Ни письма, ни гонца. - А Мидория то вымахал! Вон какой кряжистый стал. Плечи во! - И ноги... Глядеть не наглядеться. - А спина то! Вся в веснушках. Как маковым семенем обсыпало. - Красивый парень и работящий. Хозяйство одно тянет и не женится. Уж сколько девок, хоть бы глянул на кого. - Мужиков в деревне раз-два. Девки засиделись, а он хоть бы что. - Говорят, не смотрит он ни на кого. Всё глядит на горы. - На горы? С чего бы? - А кто ж его знает. Может, там у него кто или на войну смотрит. - На войну? Зачем ему туда смотреть? - Так родня же у него там. В клане Бакуго. Говорят, мать его с их госпожой переписывалась. - Ай-яй-яй... Страсти какие. - А он всё одно не женится, а жалко. Такой парень всем бы в мужья годился. И сильный, и добрый, и матери своей верный. Вон у старосты дочка, у мельника внучка, у кузнеца племянница все засматриваются. А он хоть бы что. - Может, сердце у него занято? - Кем же? В деревне все девки на виду. Ни к кому не подходит, ни на кого не смотрит. - А может, и не девка у него на уме. - Ой, ты чего болтаешь то! Сказано ведь на горы глядит. - Ну и что? Мало ли что на горы. Может, там его... - Тише ты! Не ровен час, кто услышит. И без того бабы языками треплют. - А чего таить? Правду говорю. Мужиков то почти не осталось, а парень вон какой. И не смотрит ни на кого. Странно это. - Странно не странно, а его дело. Не хочет и не надо. Сердцу не прикажешь. - Ну и ну... Глянь-ка, штаны то как натянуты... - А бёдра! Как работают, когда нагибается... - И задница... Ох, грех какой, а не удержаться. - Тьфу на тебя, бесстыдница! Услышит кто, сраму не оберёшься. - А что такого? Я ж не вслух, я так... - То-то, что так. А то мужиков в деревне и так нет, а ты туда же. Изуку выпрямился, взялся за корзину, переставил ближе к тележке. Движения его спокойные, неторопливыми, но женщины замолкли, засмущались и засобирались. - Ладно, пойдём. А то засмотрелись, а в поле работа ждёт. - И то верно. - Ох и хорош же парень. Шаги затихли. Мидория остался один в поле. Он подхватил полную корзину, поставил в тележку, где уже лежали мешки с рисом и связки сушёных трав, которые мать просила собрать на опушке. Ноги утопали в мягкой, рыхлой земле, икры напрягались, когда он поднимал тяжесть, бёдра ходили под тканью штанов. - Если так пойдёт, - бормотал Изуку, толкая тележку, - к обеду управлюсь с бататами. И дрова... Тошинори-сан говорил, в старом лесу сухостой есть. Надо сходить, нарубить. Мама замёрзнет, если зима будет холодная. А по приметам будет. Вон как рано туманы пошли. Он остановился, вытирая пот. - А может война кончится? Тогда Каччан вернётся. И я... Я смогу... - запнулся, сжал пальцами край тележки. - Смогу наконец увидеть и узнать, какой он теперь. Помнит ли меня. Помнит ли... - Изуку! - голос Тошинори-сана донесся от дома. Старик стоял на веранде, опираясь на посох. - Иди завтракать! Мать звала! - Сейчас! - отозвался юноша. Он оглядел поле. Бататы выкопаны больше чем наполовину, дайкон ещё предстояло выдернуть, хурму снять с веток. Если повезёт с погодой, управится. Потом сушка, засолка, часть на хранение в погреб, другая на налог даймё. И так каждый год. Выпрямился, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Потом подошёл к сливе, снял рубаху, натянул через голову. Ткань прохладная, почти холодная, и Изуку передёрнул плечами, привыкая. Волосы, выбившиеся из хвоста, прилипли к шее, убрал их, заправляя за уши. - Рубаху бы постирать, - пробормотал он, разглядывая пятна на ткани. - Вчера не успел. Сегодня вечером, может, если не устану. А устану, тогда завтра. Надо же, о чём я думаю, о стирке. Каччан бы точно посмеялся. Из деревни снова донеслись голоса, уже издалека, но юноша всё равно услышал. - Идём, идём. Чего встали? - Да погоди ты. Глянь, одевается... - Ну оделся и оделся. Чего тебе? - Да так... Любопытно. - Любопытство не дело. Пошли, говорю. - Ох и хорош же... - Пошли, кому сказала! Изуку усмехнулся уголком рта, не оборачиваясь, ощущая как алеют кончики ушей. Подхватил варадзи, которые снял, когда зашёл в поле, и пошёл к дому, оставляя на меже следы босых ступней. Юноша знал, что на него смотрят и что о нём говорят. Девушки заглядываются, а матери шепчутся, почему такой до сих пор не сосватал никого. Но он не мог. Не тогда, когда за горами идёт война, и кто-то, кого Изуку не видел двенадцать лет, сражается там, среди огня и пепла. Два года пролетели как один долгий, тяжёлый вздох. Тогда, сразу после возвращения, когда мать выпила воду и начала поправляться, Изуку думал, что всё наладится. Они будут жить, как раньше. Юноша снова начнёт пить горький отвар и внутри станет тихо, спокойно, так было все эти годы. Но на третий день, когда мама протянула чашку с тёмной, пахнущей полынью жидкостью, Изуку не взял её. Они сидели у ирори. Догорали угли, и красный свет падал на лицо Инко, делая его старше, печальнее. Женщина держала чашку в обеих руках, пальцы её, перепачканные чернилами, дрожали. Глаза изумрудные, глубокие, те же, что и у Изуку, смотрели с чем-то, чего он не мог понять. - Хватит, - сказал юноша. Инко замерла. Чашка дрогнула в руке, тёмная жидкость плеснула через край, упала на татами несколькими тёмными каплями. Запах полыни стал сильнее, горче. - Что ты сказал? - голос её тихий. В нём слышалось что-то от той Инко, которая когда-то переписывала свитки для храма, чья речь чище и тоньше деревенской. Сейчас этот голос дрогнул. - Отвар. Я больше не буду его пить, мама. - Изуку... - Я знаю, - в груди билось сердце, окутанное теплом. Знание, пришедшее в комнате в доме Бакуго, когда Изуку лежал среди чужих вещей и задыхался от запаха, ставшего ему роднее всего на свете. - Я знаю, зачем ты давала его мне. Я не такой, как все. И я не про то что во мне нет ки. Отвар нужен, чтобы... Чтобы я не просыпался. Инко опустила чашку на пол. Движением медленным, осторожным, словно боялась, что чашка разобьётся или, что она сама сломается. Женщина сидела напротив, положив руки на колени, и Изуку видел, как дрожат её пальцы. - Откуда ты... — начала мать и замолчала. - В Драконьей деревне со мной случилось... Что-то. Я не понимал тогда, что это. Думал, надышался серой, заболел. Но потом, когда жар прошёл, понял. Много лет отвар сдерживал это, а я перестал его пить, и оно проснулось. - Я так боялась этого дня, - тихо сказала Инко. - Я знала, что когда-нибудь это случится. Что ты проснёшься, а я не смогу тебя защитить. - Ты защищала меня. Инко подняла на него глаза, в них стояли слёзы. - Ты гневаешься? - Нет, мама. - Изуку подвинулся ближе, взял её руки в свои. Холодные, тонкие, с тёмными от чернил пальцами. - Я понимаю. Ты хотела, чтобы я был обычным, чтобы не знал и не страдал. - Я хотела, чтобы ты был счастлив, - прошептала она. - Чтобы ты мог жениться, растить детей, работать на земле. Чтобы ты был как все. Чтобы тебя не... Не мучило то, чему я не могла помочь. - Но я не как все, мама. И отвар не сделал меня счастливым. Он сделал меня тихим. Я не знал, чего хочу, кого жду. А теперь знаю. Инко смотрела на сына, и в глазах её была такая боль, что Изуку захотелось отвести взгляд. Но он не стал. - Нао-басан говорила, - сказала мама, и голос её такой блеклый, словно боялась, что дух старухи услышит из-за порога, - если ты проснёшься и не найдёшь того, кто сможет тебя наполнить, то начнёшь разрушаться изнутри. Что твоё тело не выдержит пустоты. Я так боялась, что ты умрёшь. Что я не смогу тебя спасти. А потом Нао-басан умерла. И её хижина сгорела. И я осталась одна. Я не знала, что с тобой будет, если ты действительно перестанешь пить отвар. И каждый день я стояла у ирори и молилась всем ками, чтобы ты не проснулся. Чтобы ты остался... Тем, кем был. - Тем, кем ты хотела меня видеть. - Да, - выдохнула она. - Тем, кем я хотела тебя видеть. Просто моим сыном. Который живёт в деревне, работает в поле, не страдает, не ищет, не... Не пропадает за горами. Она замолчала. Слёзы текли по щекам, падали на руки, на кимоно. Изуку сжал её пальцы. - Я не пропаду, мам. - Ты не знаешь. - Знаю. - Юноша подождал, пока она поднимет глаза. - Я чувствую его. Каждый день и ночь. Он жив, воюет, ждёт меня. - Откуда ты можешь это знать? Ты его не видел двенадцать лет. Он был ребёнком. Ты был ребёнком. А теперь... - Не могу объяснить, мам. Просто знаю. Когда я был в его комнате, и... Это случилось, я чувствовал Каччана. Как будто он был рядом. Всегда был рядом. Когда я стою на меже и смотрю на горы, я чувствую, что он там. Живой. И что он... Что он тоже меня чувствует. В глазах Инко борются страх и надежда. - Ты веришь в это? - спросила она наконец. - Верю. - А если ошибаешься? Если его там нет? Если он... Если он не захочет принять тебя? Изуку сжал её руки. Сильнее, чем хотел. Потом ослабил хватку, погладил большими пальцами костяшки матери. - Тогда я буду ждать или пойду искать. Но я не умру, мам. Потому что я чувствую его и этого достаточно, чтобы быть не пустым. - Оно наполняет, - тихо сказала Инко. - Что? - Ты сказал, что когда думаешь о нём, внутри становится тепло. Что это наполняет тебя. - Да. И сейчас так же. Плечи матери дрогнули, и она заплакала, не тихо, как раньше, а громко, навзрыд. Изуку обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожит тело, как мокнет его рубаха от слёз. А затем и сам начал плакать. - Я так боялась, - шептала женщина. - Что ты умрёшь. Что я потеряю тебя. Что ты возненавидишь меня. - Это не так мам. - Юноша гладил Инко по волосам, чувствуя, как седые пряди скользят между пальцами. - Ты защищаешь меня, любишь. Я знаю. - Я хотела, чтобы ты был счастлив, - прошептала она. - Я буду счастлив, мам. Я обещаю. Они сидели у ирори, обнявшись, угли догорали, красный свет угасал, в доме становилось темно, но Изуку не отпускал материнских рук. Он держал их, чувствуя, как страх, который она носила восемь лет, медленно, капля за каплей, уходит. - Ты не боишься, что будет? - спросила Инко, когда слёзы иссякли. Голос усталый, но спокойный. Юноша задумался. Вспомнил ту комнату, жар и запах. Как задыхался, стонал, сжимал чужие вещи и шептал имя. Ощутил стыд, который душил потом, когда жар спал. - Боюсь, - сказал Изуку. - Но я не хочу быть тем, кем меня сделал отвар. Я хочу быть собой. Инко кивнула. - Хорошо, я не буду больше варить его. Она встала, взяла чашку. Подошла к ирори. Изуку смотрел, как выливается тёмная жидкость в угли. Зашипела, запахло горелой полынью, остро и горько. Дым поднялся к потолку, к балкам, почерневшим от копоти, и в этом дыме Изуку вдруг почувствовал что-то похожее на прощание с тем, кем он был. Инко поставила пустую чашку на пол, повернулась к сыну, улыбнулась устало, но светло. - Что бы там ни было, что бы ни случилось. Я рада, что ты не один. Изуку кивнул. В горле стоял ком, и он не мог говорить. Только чувствовал, как внутри, там, где все эти годы было тихо, пульсирует тепло. Оно идёт откуда-то издалека, из-за гор, лесов, из-за самой войны. Он не один. Изуку работал с рассвета до темна. Утром он пришёл к вдове Сато. Дом её старый, с низкой соломенной крышей, которая давно просела посередине. По углам рос мох, и стены из некрашеного дерева посерели от дождей. У порога стояли грубые глиняные горшки, в которых цвели хризантемы, последнее, что осталось от прежнего хозяина, любившего возиться с цветами. Вдова Сато стояла на крыльце, кутаясь в старый дзимбэй, короткую рабочую куртку из грубой конопли, подбитую ватой, давно сбившейся в комки. Под ним виднелось поношенное косодэ с выцветшим узором, завязанное узким оби, потому что настоящего пояса не было. Волосы её, когда-то чёрные, теперь тронутые сединой, стянуты на затылке. Женщина смотрела на крышу. Солома слетела с северной стороны ещё в прошлом году, но починить некому. Муж её ушёл на войну в первый же месяц и не вернулся. Сыновья маленькие, один бегал в коротких штанах, подвязанных верёвкой, другого она носила за спиной, когда ходила за водой к ручью. - Мидория-кун, - сказала женщина, увидев его, и поклонилась так низко, что Изуку смутился. - Ты опять пришёл... - Доброе утро, Сато-сама, - ответил он поклоном. - Простите, что беспокою вас так рано. Староста передал, что у вас с крышей беда. Я принёс соломы. Староста дал, с прошлого года осталась. Хорошая солома, сухая, мыши не тронули. - Мы заплатим, когда... - Не стоит беспокоиться, - мягко перебил юноша. - Староста сказал, что с вас довольно. Вы и так.. - запнулся, не зная, как сказать, что она и так осталась без мужа, кормильца и рук, которые могли бы починить крышу. Сато поняла, кивнула, утирая слёзы рукавом. Тот застиран, в пятнах, на локтях протёрт до дыр. - Позвольте мне, - сказал Изуку и полез на крышу. Солома сухая, легкая, но подниматься приходилось осторожно, стропила осели, и он то и дело нащупывал ногой гниль, проваливался, цеплялся руками за перекладины, ругался сквозь зубы. Снизу пахло землёй и прелыми листьями. Где-то за забором кудахтали куры, и старший мальчик, тот, что в коротких штанах, сидел на крыльце и смотрел на Изуку круглыми глазами. Внизу женщины собирались у колодца, смотрели, перешёптывались. - Мидория-сан... У Сато крышу чинит. - А кому ж ещё? Мужиков то нет. Вон у мельника дочка сама с жерновами мучается, а поднять некому. - А у старосты? Одна рука и внук, а поле вон какое. Изуку укладывал солому ряд за рядом, прижимал жердями, привязывал верёвками, и думал о том, что мать его, Инко, когда-то тоже сидела одна, пока он был маленький, и чинила крышу сама, как могла. Работа заняла больше времени, чем Мидория думал. Пришлось менять три прогнивших стропила, искать подходящие доски в старом сарае, подгонять их ножом, подбивать камнем, потому что молотка не нашлось, кузнец ушёл на войну, а сын его не умел делать даже гвозди. Изуку пришлось обходиться тем, что было. Клинья из твёрдой мидзунары, вбитые в пазы, верёвки из лыка и глина для щелей, чтобы ветер не задувал. - Готово, - сказал он, спускаясь. - Прошу прощения, что так долго. Теперь, надеюсь, не протечёт. Вдова Сато поклонилась снова. На этот раз ещё ниже. Дети выбежали из дома, смотрели на него круглыми глазами. Мальчик, тот, что постарше, протянул ему лепёшку, тёплую, только что из печи, на толстом зелёном листе вместо тарелки. - О, благодарю, - Изуку принял лепёшку с поклоном. - Вы очень добры. Тесто пресное, с горчинкой, мука старая, из прошлогодних запасов, но вкусная. Он съел лепёшку, вытер руки о штаны. - Если будет нужда, пожалуйста, зовите. Я всегда приду. Вдова кивнула, прижала к себе младшего, тот тянул ручонки к Мидории, и смотрела вслед, пока юноша не скрылся за поворотом. По дороге к мельнику он завернул к колодцу, хотел напиться, да и вода в доме кончилась, надо набрать для матери. Колодец стоял в центре деревни, окружённый старыми криптомериями, их посадили ещё при прадеде старосты. Сруб сложен из толстых, почерневших от времени брёвен, от него пахло смолой и сыростью. Ворот скрипел, когда его поворачивали, и этот звук знаком каждому жителю деревни с детства. У колодца стояли женщины. Три дочери торговца, которые приезжали в деревню раз в месяц, и две местные, жёны тех, кто ушёл на войну. Они гремели вёдрами, тянули бадью на верёвке, и одна из них, молодая, с красными от слёз глазами, всё время смотрела на север. На старшей из местных было косодэ из грубого хлопка, подвязанное широким оби, такое доставалось только по праздникам, видно, ждала гостей. На молодой дзимбэй, перешитый из мужской одежды, на плечах катан, накинула от утреннего холода. Дочери торговца одеты иначе. На старшей косодэ из тонкого хлопка, с узором из осенних листьев, подвязанное шёлковым оби. На средней хаори с вышитыми журавлями, поверх простого дзюбана. Младшая, в фурисодэ с длинными рукавами, видно, надевала его не в первый раз, но всё равно смотрелось нарядно среди деревенской простоты. - Доброе утро, - поклонился Изуку. - Простите, что отвлекаю. Позволите набрать воды для матери? - Мидория-кун! - обрадовалась старшая из местных. - Конечно, конечно. - Благодарю вас. Он взялся за ягару, начал поворачивать, и женщины заговорили снова. - А мы тут... - она запнулась, посмотрела на ту, что с красными глазами. - Гонец пришёл из-за гор. Всё про войну рассказывал. - Ох, - юноша продолжая крутить ворот. - Что же говорят? О-Рику, жена кузнеца, всхлипнула, прижала рукав к лицу. - Говорят, северяне снова наступают. Много их и у наших людей мало. Мой муж... Он же там... Он... - Искренне надеюсь, что с вашим супругом всё благополучно, - тихо и мягко улыбнулся Изуку. - Не теряйте надежды. - А что с кланом Бакуго? - спросила младшая дочь торговца. - Держатся, гонец говорил, их глава, баба крепкая, не хуже мужика и сын её... Она замолчала, понизив голос. - А что сын? - спросила младшая дочь торговца. - Говорят, у него рю есть, настоящий, огнём дышит. Северяне его боятся. - Это ж из сказок, не бывает таких. - А вот и бывает, - сказала старшая из местных. - Гонец своими глазами видел. Говорит, летает над горами, огромный, красный и парень на нём сидит с алыми глазами. - Слышал я об этом, - спокойно кивнул Изуку. - В Драконьей деревне, говорят, и вправду есть такие существа. - И что, правда рю людей сжигает? - спросила младшая дочь торговца. - Война, - мягко ответил юноша. - На войне, к сожалению, случается всякое. Но я уверен, что клан Бакуго делает всё возможное, чтобы защитить наши земли. - А откуда северяне? - спросила старшая дочь торговца. Голос у неё был спокойный, ровный, как у человека, который привык разбираться в делах. - Кто ими командует? - Кто ж знает, - сказала старшая из местных. Младшая дочь торговца сложила ладони перед собой, склонила голову быстро, испуганно. - Гонец ещё что-то говорил? - спросил Изуку. - Говорил, что клан Тога перешёл на сторону северян, - сказала старшая из местных. - Тога? - переспросила средняя дочь торговца. - Это те, что на восточных склонах? - Они самые. У них дочь, замуж за сына главы Бакуго хотели отдать. А теперь, видно, передумали. - Продажные, - сплюнула старшая из местных. - Все они такие, эти даймё. - Не все, - тихо сказала старшая дочь торговца. - Клан Бакуго, говорят, держится. - Держится, да только надолго ли? - старшая из местных вздохнула. - У северян воины особенные. Кто огнём управляет, кто молнией. Говорят, один из них может горы двигать. - Врёшь, - сказала средняя дочь торговца. Изуку слушал, внутри росла тревога. Если Тога перешли на сторону северян, значит, война затянется и Кацуки будет трудно. - А про нашего-то парня, с рю, - спросила младшая дочь торговца, - ещё чего говорили? - Говорили, что он всех сжигает, - сказала старшая из местных. - И своих, и чужих, жестокий. Никого не щадит. - Осмелюсь предположить, - мягко добавил Изуку, - что слухи часто преувеличивают. Война дело тяжёлое, и командир должен быть твёрдым. Но я уверен, что Кацуки не причиняет зла без нужды. - Откуда ты знаешь, Мидория-кун? - спросила старшая дочь торговца. - Просто знаю, - легко ответил Изуку. - Если бы Кацуки был жесток без меры, его воины не остались бы с ним. А они остаются, значит, командир справедлив. - А может, боятся? - спросила младшая. - Может быть, - согласился юноша. - Но страх не держит людей два года. Они остаются из-за уважения и веры в то, что ты делаешь. Женщины замолчали. Потом старшая из местных вздохнула, покачала головой. - Может, и так, - сказала она. - А страшно всё равно. Особенно когда своих ждёшь. - Что ж, - сказал Изуку, поднимая тэнбин на плечо, - будем надеяться и ждать. Спасибо вам за беседу и за воду, всего доброго. Он улыбнулся, поклонился и пошёл к мельнице. Сзади донеслось. - И чего Мидория-кун такой? Все девки на него смотрят, а он... - Он на горы смотрит, - сказала старшая из местных. - Ждёт. - Войны? - спросила младшая дочь торговца. - А кто ж его знает. Может, войны, а может, и не войны. - Может сына главы того? - спросила средняя дочь, и в голосе её любопытство. - Тише ты! - шикнула старшая из местных. - Не ровен час, услышит кто. - Кто услышит? - усмехнулась старшая дочь торговца. - Здесь все свои. - Свои-то свои, да языки без костей у вас. Женщины засмеялись, и смех их разлетелся по деревне, потонул в криках петухов и скрипе колодезного ворота. Изуку шёл к суйся, водяной мельнице, она стояла у самой опушки. Ручей здесь быстр и вода в нём даже в самую сухую погоду не заканчивалась. Мельницу поставили очень давно, и с тех пор она молола зерно для всей округи, и для тех, кто платил, и для тех, у кого была только горсть риса или связка сушёной рыбы. Суйся сложена из тёмного, почерневшего от времени дерева, с широкой крышей из дранки, поросшей мхом. Колесо, огромное, из дубовых плах, скрипело и вращалось даже в самую сухую погоду, но сейчас, осенью, когда воды много, оно ходило ходуном, и шум стоял такой, что говорить приходилось почти криком. Вода падала с лотка, пенилась, разлеталась брызгами, и воздух вокруг влажный, пахнущий речной тиной и свежесмолотой мукой. Мельник Косукэ стар, перевалило за шестьдесят, и он давно уже не мог сам управляться с жерновами. Когда-то старик славился на всю округу, его муку покупали даже в соседних деревнях, потому что молол ровно, без комков, и зерно не перегревалось. Теперь Косукэ сидел на веранде, укутав ноги старым футоном, и смотрел, как внучка его, маленькая, худая, пытается перетащить мешок с зерном от телеги к амбару. Тот был почти с неё ростом, и девушка то и дело останавливалась, переводила дух, вытирала пот со лба рукавом. На ней было косодэ из грубого хлопка, перешитое из материнского, и мохито, передник, который девушка повязала поверх, чтобы не пачкать подол. Волосы чёрные и густые. Она худая, как хворостина, видно, ела не досыта, всё отдавала отцу. - Доброе утро, Косукэ-сан, - подошёл Изуку и поклонился. - Доброе утро, Хана-сан. Простите, что беспокою. - Мидория-кун! - обрадовалась девушка, покраснев. - Вы... - Позвольте, я помогу, - юноша взялся за мешок, ставя воду на землю. - Куда нести? - В амбар, в левый угол, - крикнул мельник с веранды. - Там поддон новый. Я его ещё весной сбил, да поднять не смог. - Сейчас сделаем. Он взвалил мешок на плечо, понёс. Зерно тяжёлое, пыльное, пахло землёй и старой соломой, но Изуку нёс легко, привычно. Он перетаскал пять мешков, потом помог Хане пересыпать зерно в ларь, проверил жернова. Камни надо править, их сточило за лето. Мидория нашёл в углу нужный инструмент, тяжёлый молоток с длинной рукоятью, и принялся за дело. - Слышал, что на севере? - спросил мельник, когда Изуку сел передохнуть на пороге. - Да, кое-что слышал, северяне снова наступают. - И что думаешь? Изуку поднял глаза на горы. Там, где за перевалом, была война и Кацуки. - Думаю, что клан Бакуго выстоит. Они уже два года держатся. Значит, есть у них сила. - А ты, парень, - мельник помолчал, - ты их знаешь? Клан этот? - Немного, в детстве довелось познакомиться. - Сына их видел? - Видел, - тихо ответил Изуку. - И какой он? Юноша улыбнулся уголком рта. - Решительный, упрямый и очень сильный. Даже в детстве был сильным, а сейчас точно стал еще сильнее. - Ясно... А ты, парень, когда жениться думаешь? Изуку покраснел, встал. - Простите, Косукэ-сан, но мне пора. Мать ждёт, если будет нужда, пожалуйста, зовите. - Иди, иди, - усмехнулся мельник. - Только не засиживайся в холостяках. Вон, моя Хана, - он кивнул на внучку, которая стояла у двери, теребя край мохито, - она бы... - Дедушка! - воскликнула девушка и убежала в дом, стуча деревянными дзори по ступенькам. Изуку поклонился, вышел. На пороге снова столкнулся с Ханой. Она стояла, прижав к груди узелок, и не поднимала глаз. - Это вам, - сказала девушка, протягивая. - Свежие лепешки. Я испекла... Вы сегодня помогли, мы... - О, Хана-сан, - мягко кивнул Изуку, принимая узелок. - Благодарю вас, вы очень добры. Я обязательно передам маме, она будет рада. - Спасибо, Мидория-сан, - прошептала девушка и убежала. Изуку вздохнул, спрятал узелок за пазуху, поднял воду и пошёл дальше. У кузницы он застал сына кузнеца, Хикари. Парень сидел на бревне, держась за поясницу, и ругался сквозь зубы. Кузница сложена из камня, с широкой крышей из дранки, и внутри темно даже днём, только татара, горн, горел, освещая наковальню, меха, груду инструментов на полках. В воздухе пахло железом и угольной пылью. На парне грубые штаны из конопли, подвязанные верёвкой, и хаппи, короткая куртка, которую он скидывал, потому что в кузнице жарко. Руки Хикари, ещё не привыкшие к тяжёлой работе, были в мозолях и ссадинах. - Добрый день, - поклонился Изуку. - Простите, что беспокою. Я слышал, вам нужна помощь? - Мидория-сан, - парень попытался встать, но скривился от боли. - Опять спину сорвал... - Позвольте, я помогу. Покажите, что нужно сделать. Изуку скинул рубаху. Она упала на скамью, и парень, взглянув на него, замер, сглотнул. - Ты чего? - спросил Изуку, замечая его взгляд. - Да так... - парень отвел глаза, потом снова посмотрел. - Ничего... Просто... Ты крепкий, Мидория-сан. Не скажешь, что в поле работаешь. - Тошинори-сан учил, - сказал Изуку, берясь за мехи. - Говорил, что ноги и спина самураю нужнее всего. - А ты самурай? - Парень усмехнулся, но усмешка вышла кривой. - Ты же без ки. - Да, - спокойно согласился Изуку. - Но меч держать умею. И Тошинори-сан говорит, что это важнее. Татара раздулся, жар пошёл по кузнице, и юноша, приноравливаясь, начал подкладывать уголь, переворачивать заготовки. Работа тяжёлая, но он делал её спокойно, без суеты. Парень смотрел, как двигаются лопатки Мидории, напрягаются мышцы спины, когда он нагибается к горну. - Слышал новости? - спросил Хикари, чтобы отвлечься. - Наших побили на войне, отступают. - Я думаю, не стоит верить всем слухам. Наверняка всё не так однозначно. - А ты откуда знаешь? Ты там был? - Нет, - спокойно ответил Изуку. - Но я знаю, что клан Бакуго держится. Значит, они сильны. Парень помолчал, глядя, как Мидория переворачивает раскалённую полосу. Пот заливал ему спину, капли стекали по позвоночнику, и Хикари поймал себя на том, что следит за ними взглядом. - А сын их... - он понизил голос. - Болтают, людей жжёт, своих тоже. Тех, кто не слушается. - Это только слухи. Я не думаю, что Каччан стал бы жечь своих. Воины бы не остались с ним, если он так жесток без меры, как говорят. - Каччан? Ты его знаешь? Изуку взял в щипцы железную полосу, нагретую докрасна, посмотрел на неё. Свет от металла упал на его лицо, плечи, грудь, высветив шрамы и веснушки. - Да, в детстве мы встречались. Он был... Решительным и справедливым. - А теперь? - Теперь он воин, делает то, что должен. Парень смотрел на Изуку. На широкие бедра и крепкие ноги. На то, как спокойно, без суеты, он работает, словно всю жизнь только этим и занимался. - Ты бы женился, Мидория-сан, - сказал Хикари вдруг. - Мне пока не до того. - А тебе кто-то нравится? - спросил парень, и голос его дрогнул. - В деревне все девки на тебя смотрят, а ты ни на кого. Изуку не ответил, только взял следующую заготовку, положил на наковальню. - Есть, наверное, - добавил Хикари тихо. - Кто-то, кого ты ждёшь. - Есть, - сказал Изуку и больше ничего не добавил. Юноша вернулся к горну, и до вечера они работали молча. Когда солнце начало садиться, он помог парню поднять заготовки, сложить их в угол, закрыть кузницу на засов. Потом умылся из тэбу, медного таза, стоявшего у входа, и надел рубаху. - Спасибо, Мидория-сан, без тебя бы я... - Не стоит благодарности, - ответил Изуку. - Завтра, если будет нужно, я приду. Берегите спину. Парень остался сидеть на бревне, глядя вслед. Смотрел на широкую спину, на тёмные зеленые волосы, собранные в хвост, на то, как легко идёт Мидория, уверенно ступая по тропе. И вздохнул. К вечеру Изуку вернулся домой, наполнил кувшин с водой. Тошинори сидел на веранде, опираясь на посох, вырезанный из старого бамбука, и смотрел на закат. Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял меч. Старик больше не брал его в руки. - Устал? - Нет, Тошинори-сан. Спасибо, что беспокоитесь. - Врёшь. Изуку сел рядом, вытянул ноги. Пятки стёрты, пальцы в грязи, на руках ссадины и мозоли. Старик посмотрел на его руки, покачал головой. - Ты бы хоть себе оставил силы. - Я стараюсь, Тошинори-сан. Просто сейчас в деревне столько дел, что... - Что некогда себя жалеть. Знаю. Но ты не железный. - Я понимаю. Но кто же ещё, если не я? Женщины и так еле справляются, а старикам тяжело. Тошинори усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Деревня без мужиков это надолго. - Будем надеяться, что не очень, - тихо ответил Изуку. - А ты не вечный. - Я знаю, Тошинори-сан. Но я справлюсь. Они замолчали. Солнце садилось за горы, последние лучи золотили поля, которые Мидория не успел убрать, тропы, по которым ему предстояло пройти завтра, и послезавтра, и через неделю, и через месяц, пока не кончится война.Изуку ощущал на себе взгляд учителя, так долго, что стало неловко. - Что-то случилось, Тошинори-сан? Выглядите озабоченным. - Как ты себя чувствуешь? После того, что случилось в Драконьей деревне. Изуку замер, он никогда не рассказывал старику подробностей. Но Тошинори, видно, знал больше, чем говорил. - Всё в порядке - юноша старался, чтобы голос звучал ровно. - Сейчас я чувствую себя хорошо. - Хорошо? - Тошинори усмехнулся. - А ты не лукавишь? - Нет, - под взглядом старика опустил глаза. - То есть... Иногда бывает, но я справляюсь. - И как справляешься? - Работаю много, — честно ответил Изуку. - С утра до ночи, так легче. - Значит, знаешь, что делать. Ты береги себя. - Я берегу, Тошинори-сан. - Бережёшь? - старик приподнял бровь. - В поле от зари до зари, потом по чужим домам, потом тренировка. Это ты называешь беречь? - Но я же должен помогать людям, - мягко возразил Изуку. - Они надеются на меня. - Должен, - согласился Тошинори. - И помогай, но и о себе думай. Когда ты встретишь того... Кого ждешь, тебе понадобятся силы. - Силы? - Силы и здоровье. Всякое бывает, нельзя себя изводить до того, что... Сам понимаешь. Изуку не понял, но покраснел от того, как это было сказано, от того, как старик отвернулся, пряча усмешку. - Тошинори-сан... - Что? - посмотрел на юношу притворно строго. - Я ничего такого не сказал. Просто напомнил, здоровье надо беречь. Ты парень молодой, крепкий, но и у молодости есть предел. Особенно когда... - Он замолчал, покосился на Изуку, потом добавил. - Особенно когда тело своё требует. Его не обманешь. Работа это хорошо, но если совсем себя загнать, потом будет только хуже. - Я понимаю, Тошинори-сан, - Изуку чувствовал, как горят уши. - Я... Я стараюсь. - Старайся. Я когда-то тоже думал, что можно всё контролировать. Что можно жить разумом, а не телом. Но если не давать слабины, то и не будет... Этого. - Этого? - Этого. Думал я так. А потом понял, тело своё возьмёт. Рано или поздно. Так что не насилуй себя, если чувствуешь, что устал, отдохни. А чувствуешь, что... Нужно что-то другое, не мучай себя. - Тошинори-сан! - воскликнул Изуку, краснея ещё больше. - А что? - старик смотрел на него с невинным видом. - Я про здоровье говорю, и про то, что не надо стесняться своей природы. Она у тебя такая, это не стыдно. Стыдно не признаваться себе, что она есть. Юноша молчал, не зная, куда деть глаза. Тошинори вздохнул, поднялся, опираясь на посох. - Я не к тому, чтобы ты торопился, я к тому, чтобы ты себя берег. И не стеснялся того, кто ты есть. Понял? - Понял, Тошинори-сан, - тихо ответил Изуку. - Спасибо вам. Мидория проснулся от крика. Разум мутило от усталости, тело ныло, но сердце бешено колотилось. Юноша сначала подумал, что ему показалось, голос был тонким, далёким, почти нечеловеческим. Но потом закричали снова, ещё, и ещё, и в криках слышалась такая боль, что Изуку вскочил с футона раньше, чем успел понять, что делает. В доме пахло дымом, не тем, что от ирори, другим, горьким, чужим. Инко на ногах, зажигала масляную лампу дрожащими руками, и когда огонёк наконец поймал фитиль, свет рванулся по комнате, зацепился за балки, почерневшие от копоти, за старую ширму с выцветшими пионами, за неровные доски пола, на которых уже темнели влажные следы. Изуку не позвал её, потому что уже слушал, как сквозь крики и треск в дом входит чужое. Тяжёлые шаги, скрип кожи, короткий металлический звон, который в тесноте звучал глухо и близко. Он рванулся к мечу, лежавшему у циновки на расстоянии вытянутой руки, Тошинори-сан учил держать оружие рядом даже во сне, и пальцы легли на потёртые ножны, большой палец толкнул цубу, клинок начал выходить тихо, с сухим шорохом лака о сталь. В тот же миг дверь сёдзи лопнула внутрь, разлетевшись щепками, и вместе с дождём в проём ворвалась холодная ночь. Воины в чёрных доспехах стояли на пороге, с мечами наголо, водой, стекающей с плеч и рукавов, узкие прорези шлемов отражали дрожащий свет лампы. Изуку сместился в сторону, освобождая линию входа, когда первый воин шагнул внутрь, его нога искала опору на досках, скользких от занесённой грязи. Удар вышел коротким и точным, снизу вверх, в разрез между пластинами доспеха, и хотя лезвие вошло неглубоко, этого хватило, чтобы воин резко выдохнул и потерял равновесие, ударившись плечом о косяк и на мгновение перегородив проход. Юноша вытянул клинок назад, повернул запястье, стряхивая кровь, и сразу же сместился дальше по кругу, стараясь не дать им развернуться в тесном пространстве комнаты, где каждый лишний шаг цеплялся за порог и низкие балки. - Мама, назад, - выдохнул он, не оборачиваясь, чувствуя её движение за спиной. Второй воин уже входил следом, выше, шире, и его меч опускался сверху вниз, захватывая слишком много пространства для такой тесноты, так что Изуку принял удар под углом, направляя силу в скольжение, и сталь с резким звоном ушла в сторону, врезавшись в доски пола. Он сразу сократил дистанцию, входя внутрь чужого движения, туда, где длинный клинок теряет преимущество, и собственное лезвие пошло вперёд, в шею, в узкий зазор между пластинами, точно по той линии, которую Мидория столько раз выстраивал в тренировках. Лезвие коснулось кожи, и в этот момент Изуку увидел глаза, не тёмные щели шлема, а живой взгляд, в котором дрогнул отблеск лампы. Рука едва замедлилась, но этого оказалось достаточно, чтобы движение потеряло непрерывность, и клинок не вошёл. Изуку дёрнул его назад, пытаясь вернуть ритм, но расстояние уже исчезло, потому что рука в железной перчатке перехватила запястье и сжалась с такой силой, что боль сразу вспыхнула в пальцах. Мидория не отступил, а шагнул вперёд, вжимаясь плечом в грудь противника, стараясь провернуть руку и выскользнуть через слабину в хватке, но теснота комнаты уже работала против него. За спиной упиралась стена, под ногами скользила вода, и равновесие на мгновение дало сбой. Этого оказалось достаточно. Хватка сжалась сильнее, кость отозвалась коротким хрустом, и меч выскользнул из руки, звякнув о доски и отскочив в угол, где свет лампы почти не доставал. Он всё ещё попытался ударить свободной ладонью, целясь в сочленение шлема, но удар утонул в железе, не сдвинув воина, и в следующее мгновение с разных сторон к его горлу уже вошли клинки, холодные и влажные от дождя, вынуждая остановиться. - Мама! - крикнул Изуку. - Изуку! - голос её сорвался. - Не трогайте его! - Молчать! Мидория увидел герб на их содэ и вздрогнул. Шото Тодороки, который жил в их деревне несколько лет назад, носил такие же знаки на одежде, и теперь тот же знак поблёскивал в свете лампы на доспехах воинов. Герб генерала Тодороки. Армии сёгуна. Другие уже рассыпались по дому. Дом семьи Мидория беден, каркас из потемневшего дерева, стены из простых досок, крыша латанная-перелатанная, но воины не разбирали, что перед ними, и переворачивали всё, до чего дотягивались. Один пнул фуру, и та покатилась по полу, рассыпая остатки риса, который тут же смешался с грязью под сапогами. Другой схватил коробку для письменных принадлежностей и вытряхнул её содержимое, так что кисть с сандаловой рукоятью упала на доски и сразу же была раздавлена тяжёлой подошвой. - Не трогайте! - закричала Инко, рванувшись вперёд. - Это память! Это... Её схватили за плечи, удержали, и она сразу закашлялась, сгибаясь в чужих руках. Третий воин сорвал с балки тубус с бумагой, вытряхнул свитки, развернул их, провёл взглядом по иероглифам и бросил на пол, где они тут же намокли от грязи и воды, нанесённой с улицы. В северо-восточном углу смахнули чашечки с камиданы, рис и соль рассыпались по татами, белыми пятнами среди тёмных следов, а талисман упал и прилип к доскам. Рядом стоял старый сундук кури-дасу из павловнии, и воин, не раздумывая, ударил по крышке ногой, выбивая замок. Крышка отлетела, ударившись о стену, и изнутри на пол полетели письма и печати, вся их жизнь, смешавшаяся теперь с грязью. - Не трогайте! - крикнул Изуку. Его ударили по лицу тыльной стороной перчатки, голова дёрнулась в сторону, и Мидория почувствовал, как из разбитой губы потекла кровь. - Ещё раз пискнешь, - над ухом прошептали, а лезвие меча вдавилось в шею сильнее, слегка рассекая кожу. - И я отрежу палец твоей матери, понял? Изуку замер. - Понял. Он скосил глаза к проёму, где была дверь, а теперь зияла дыра со сломанными сёдзи, через которую в дом хлестал дождь. Там, на коленях, держась за плечо, стоял Тошинори. Старик в одном дзюбан, видно, спал, когда ворвались, лицо его бледное, бровь рассечена, кровь текла по щеке, смешиваясь с дождевой водой. Один воин держал его, не давая подняться, другой наступил на бамбуковый посох. - Тошинори-сан! - крикнул Изуку. Старик поднял голову и посмотрел на него мутным, но цепким взглядом, в котором всё ещё держалось сознание, и попытался улыбнуться, криво, одними уголками губ. - Жив, - прохрипел он. Воин, державший Изуку, дёрнул его за волосы, заставляя смотреть вперёд. - Не разговаривать! Инко попыталась броситься к сыну, но другой воин заломил ей руку за спину, и она закричала от боли. - Все выходите, - приказал он. - Живо. Соломенные крыши полыхали, как факелы, и искры взлетали к небу, смешиваясь с каплями дождя. Пламя взметалось выше криптомерий, дым стоял такой густой, что глаза слезились, а в горле першило. Воздух горячий, тяжёлый, пахло гарью, палёной соломой и чем-то сладковатым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Воины сёгуна ходили по деревне методично. Они не бегали, не кричали. Заходили в дома, выталкивали людей, поджигали крыши. Тех, кто пытался сопротивляться, били мечом плашмя, древком копья или ногой. Никто не убежал, никто не спрятался. Всё было продумано. Тактика якитори, «выкуривание». Ночной захват, когда жителей сгоняют в одно место, чтобы никто не сбежал и не поджёг запасы. Изуку читал о таком в свитках, никогда не думал, что увидит своими глазами. Людей согнали в центр деревни, к колодцу, что стоял в тени старых криптомерий. Того самого, где ещё утром местные собирались, гремели вёдрами и обсуждали последние новости. Теперь здесь не было ни смеха, ни сплетен, только плач и страх. Женщин, детей, стариков поставили на колени, прижав друг к другу. Изуку оглядывался, узнавая лица, и внутри всё сжималось от боли. Мать стояла на коленях в грязи, её косодэ промокло, прилипло к телу. Лицо бледное, под глазами тени, после болезни она так и не набралась сил. Пальцы её, перепачканные чернилами на всю жизнь, дрожали, когда прижимала руки к груди. Волосы, седые у висков, растрепались, и одна прядь прилипла к мокрой щеке. Женщина смотрела на Изуку, и в глазах её страх, но не за себя, а за него. Рядом с ней, на коленях, стояла вдова Сато. Её старший сын, сидел на земле, прижавшись к матери, и смотрел на воинов круглыми от ужаса глазами. Младшего женщина держала на руках, прижимая к груди, и он плакал, тонко, отчаянно, не переставая. Хана, внучка мельника. Маленькая, худая, как хворостина, она стояла на коленях, вцепившись в плечо деда. Тот сидел, опираясь на руки, и смотрел на горящую мельницу, на то, что осталось от его жизни. В толпе Изуку увидел и других. Староста деревни опустив голову, полулежал в грязи и не поднимал глаз. Рядом с ним маленький внук, дрожал и почти не двигался. У края толпы стоял Хикари, сын кузнеца, бледный от холода, смотрел на воинов, в глазах его страх вперемешку со злость и отчаянием. Около него мать, О-Рику, та, что всегда плакала у колодца, ожидая вестей от мужа. Теперь она молчала. Смотрела перед собой пустыми глазами. Все они были здесь. Все, кого Изуку знал, кому помогал и кого он не смог защитить. Вокруг стояли воины в чёрных доспехах. Лакированные пластины кусадзури спадали с пояса рядами, закрывая бёдра, содэ на плечах несли герб сёгуна, и под дождём тёмный лак поблёскивал, словно влажная кожа. Лица скрывали мэмпо, железные маски с застывшими оскалами, с жёсткими усами из конского волоса, и в узких прорезях глаз поблёскивала сталь. Поверх доспехов накинуты тёмные хаори с тем же гербом на спине, и ткань тяжело липла к пластинам, намокнув под дождём. Воинов много, десятка три, не меньше, и они стояли почти замерев, так что движение создавал только дождь, стучавший по доспехам, и струи воды, стекавшие с острых плеч и краёв шлемов. Изуку толкнули в спину, и он, потеряв равновесие на скользкой земле, упал на колени рядом с матерью. Инко тут же обняла сына, прижала к себе, и он почувствовал, как тело её дрожит. - Зачем… — прошептал он, глядя на воинов. - Зачем вы тут? Никто не ответил. Они смотрели сквозь прорези масок, холодно и безразлично, как смотрят на вещи, которые уже принадлежат господину. Тошинори опустился на колени рядом. Лицо его в крови, бровь рассечена, один глаз заплыл, дыхание тяжёлое, неровное. Прижимал руку к груди, и по тому, как он держался, было видно, что удар пришёлся в рёбра. Посох упал рядом, в грязь, старик не мог до него дотянуться. Изуку хотел помочь, но воин, стоявший сзади, ударил его по плечу древком копья, заставив смотреть вперёд. Из-за спин воинов вышел человек. Он был выше большинства, широк в плечах, и доспех сидел на нём так, словно сделан именно под его тело. Лакированный ёрой, тёмный, почти чёрный, с глубоким отливом, в котором отражались отблески пожара, был собран из плотных пластин, стянутых шёлковыми шнурами, потемневшими от воды. Кираса усилена дополнительными накладками, и ряды заклёпок шли строгими линиями. Большие содэ закрывали плечи, и на них, как и на хаори, повторялся герб. Котэ из кольчуги и кожи плотно обхватывали руки, пальцы лежали на рукояти меча спокойно, без лишнего напряжения. Хаидатэ выглядели такими же тёмными, с металлическими вставками, тускло поблёскивающими в свете огня. Шлем кабуто он держал при себе, закрепив у пояса, и маэдатэ, изогнутые пластины в форме рогов, отражали пламя не так, как отражает металл, отблески словно цеплялись за них, тянулись, задерживались на мгновение дольше, чем должны. Красные волосы его собраны в строгий чонмагэ, но отдельные пряди у висков казались слишком светлыми в этом огне, будто в них тлел жар. Короткая борода и усы отливали медью, и когда мужчина поворачивал голову, в них на долю мгновения пробегали тусклые всполохи, словно угли под пеплом, не давая огню разгореться, но и не позволяя ему погаснуть. Лицо открытое, резкое, с тяжёлой линией челюсти. Глаза светлые, холодные смотрели цепко, внимательно, не спеша, как смотрят на то, что уже решено. - Генерал Энджи Тодороки. Имя пришло не сразу, всплыло из памяти, из храмовых свитков, где чернилами выведены походы, выжженные деревни, люди, исчезнувшие без следа. Там не писали лишнего, но между строк информации достаточно, чтобы понять, те, кого забирали его воины, редко возвращались. Изуку почувствовал, как внутри холодеет, несмотря на жар пожаров и тяжёлый воздух, как это знание ложится тяжёлым камнем где-то под рёбрами. Никого из них не отпустят. Он остановился у края площади, опершись рукой на рукоять меча. За спиной стояли воины, за ними горела деревня, и огонь отражался в лакированных пластинах доспеха. Генерал Тодороки смотрел не торопясь, и когда дождь чуть усилился, зашумел в листве старых криптомерий и заскользил по лакированным пластинам доспеха, он едва заметно повёл рукой. Жест лёгкий, почти небрежный, но воины вокруг замерли, ожидая приказа. Один из них шагнул вперёд. Голос, искаженный медной маской, прозвучал громко и чётко, перекрывая и треск горящих домов, и плач детей, и причитания женщин. - Слушать приказ сёгуна! С этого дня земли даймё Тенья переходят под власть дома Тодороки. Деревни, поля и все, кто на них живёт, будут перераспределены для нужд армии. Сопротивление карается смертью на месте. Слова упали в толпу тяжело, как камни в воду, и разошлись по ней волнами, сначала гнетущая тишина, потом тихий, сдавленный всхлип, затем отчаянный крик, который тут же оборвали ударом древка. Воины начали двигаться. Без спешки, но быстро, точно зная, куда идти и кого брать. Людей поднимали с колен, хватали за руки, за воротники косодэ, отрывали друг от друга и уводили в разные стороны, разделяя на группы прямо здесь, на грязной площади, освещённой багровым светом пожаров. Подросших сыновей покрепче оттаскивали в одну сторону и связывали им руки за спиной грубой пеньковой верёвкой. Женщин в другую, но детей не отдавали им, вырывали из рук, несмотря на отчаянные крики. Стариков толкали отдельно, туда, где у края площади уже собиралась кучка сгорбленных фигур, мокнущих под дождём и не понимающих, что с ними будет дальше. Изуку видел и осознавал слишком ясно. Инко вцепилась в него сильнее, будто могла удержать, не дать оторвать, но воин уже шагнул к ним, грубые пальцы в железных перчатках впились в ткань её промокшего косодэ, потянули назад. - Нет… - сорвалось у неё, но голос утонул в общем шуме. Изуку дёрнулся вперёд, желая защитить мать, его тут же ударили древком копья в спину, так, что дыхание выбило из лёгких, к горлу приставлен клинок. Тошинори, стоявший рядом, попытался подняться, опираясь на здоровую руку, но его тут же подхватили под плечи и рывком поставили на ноги. Старик не удержался ровно, колени дрогнули, тело качнулось. Воин нетерпеливо толкнул его вперёд, туда, где уже собирали остальных, обречённых на смерть. Лезвие катаны упиралось Изуку в горло, не давило, но находилось слишком близко, чтобы дышать свободно. Воин держал его сзади и чуть сбоку, клинок под углом, как и полагалось. Одно движение и шея была бы рассечена. На поясе у него висел второй меч. Тот, что у Мидории выбили в доме. Впереди другой воин толкнул Тошинори. Старик оступился, тяжело опустился на колено. Изуку не дёрнулся сразу, выждал вдох. Почувствовал, как давление клинка чуть изменилось, воин отвлёкся, сместил внимание вперёд. Мидория ушёл вниз из-под линии лезвия резко, без рывка назад. Подбородок к груди, шаг вперёд и в сторону, корпус покидает линию реза. В тот же миг левая рука ударила по предплечью противника, не сильно, точно, в момент, когда контроль ослаб. Правая уже на рукояти. Юноша выхватил катану одним движением, не полностью выпрямляя руку, коротко, как учили, и сразу развернул клинок режущей кромкой к противнику. Первый удар последовал мгновенно. Воин не отступил, он рубанул сверху, коротко, без замаха. Изуку не стал встречать силу силой. Он сдвинулся с линии атаки, всего на полшага, и мягко отвёл чужой клинок в сторону, скользящим движением, сохраняя контакт. Если бы он остался на месте, удар прошёл бы через него. Второй воин уже бросил Тошинори. Мидория развернулся так, чтобы видеть обоих, и сразу сократил дистанцию с первым, не давая тому пространства для следующего удара. Слишком близко для широкого замаха. Воин попытался перейти в короткий укол, но Изуку опередил. Клинок лёг на линию атаки, сдвигая её в сторону, и сразу же, короткий, резкий ответный рез по рукам. Не для отсечения, а чтобы заставить отдёрнуть. Контакт разорвался. Грязь под ногами поползла. Он чуть просел, удерживая центр тяжести ниже, чем обычно. Второй зашёл сбоку. Изуку не повернулся полностью, только сместил корпус и выставил клинок по диагонали, перекрывая линию. Удар пришёлся вскользь, с характерным глухим звуком стали о сталь. Слишком много сразу. Он отступил на шаг, короткий, скользящий, сохраняя баланс. Теперь оба противника были перед ним. Изуку занял позицию между ними и Тошинори. Первый снова пошёл вперёд, быстрее, уже серьёзно. Юноша не двигался до последнего. Когда клинок пошёл вниз, он шагнул в сторону и чуть вперёд, входя в момент окончания удара, где противник на мгновение открыт. Короткий рез по корпусу, достаточный, чтобы остановить. Воин отступил. Дождь стекал по лицу, капал с кончика клинка. Дыхание отяжелело, но оставалось ровным. Изуку держал катану перед собой, не высоко, не демонстративно, а так, чтобы любое движение противника сразу встречалось сталью. Мидория не атаковал, держал дистанцию. Любой шаг к старику через него. Один из воинов сделал пробное движение вперёд. Изуку ответил тут же коротким резом по линии входа, не доводя до столкновения, заставляя остановиться. Этого было достаточно, чтобы стало ясно. Деревенский юноша не уступает воинам сёгуна в школе боя. Пауза натянулась, как тетива, и в этот момент. - Довольно. Воины сразу отступили. Изуку ещё мгновение не двигался. Только когда стало ясно, что приказ окончателен, он медленно опустил клинок. Инко увидела это первой. Её пальцы сжались на мокрой ткани рукавов, губы задрожали, и женщина сделала шаг, словно собиралась броситься к сыну, но остановилась, наткнувшись на невидимую стену. Страх и гордость столкнулись в ней так резко, что Инко не смогла ни крикнуть, ни заплакать. Только смотрела, широко раскрытыми глазами, не веря тому, что видит. Генерал приближался медленно, не спеша, некуда торопиться. Взгляд его сначала остановился на юноше, оценивая его стойку, клинок и дыхание. Затем сместился на старика. Тошинори стоял неровно, опираясь на здоровую руку, но, заметив взгляд, выпрямился настолько, насколько позволяли силы. Между ними повисла пауза. Дождь бил по доспехам, трещали горящие балки, но в этом круге стало тихо. Тодороки прищурился. - …Тошинори Яги, - произнёс он наконец. Лицо его почти не изменилось, а в голосе мелькнуло узнавание. - Я думал, ты давно пал на дороге, как и подобает самураю без господина. По толпе прошёл тихий шёпот. Люди не знали этого имени, но почувствовали, что оно что-то значит. Тошинори сплюнул кровь в сторону, затем поднял взгляд. - А я вижу, ты всё ещё служишь, - сказал он хрипло. - Даже если служба требует резать безоружных. Изуку удивленно моргнул, он знал, что учитель не простой самурай, догадывался… Но сейчас он на ровне говорил с генералом. Кто-то из воинов дёрнулся, Тодороки едва заметно повёл пальцами и движение прекратилось. Он смотрел на старика спокойно, иногда переводя взгляд на пустой рукав. - Ты ушёл, отказался от приказа. - Я отказался от бесчестья, - дождь стекал по лицу, смешиваясь с кровью. - Есть разница. Тодороки слегка наклонил голову, словно признавая ответ. - Разница есть. Но не для тех, кто правит. И к чему это привело тебя? - он окинул взглядом старика, израненного, обессиленного, стоящего в грязи среди крестьян. - К этой жизни? Тошинори усмехнулся уголком губ. - К жизни, за которую не стыдно. На мгновение в глазах генерала мелькнуло уважение, оно исчезло так же быстро. - Ты всё такой же, - сказал он тихо. - А ты нет, - ответил Тошинори. После слов тишина повисла такая плотная, что даже плач в толпе стал глуше, словно люди инстинктивно затаили дыхание. Генерал не ответил сразу, стоял неподвижно, глядя на старого ронина, и лишь по едва заметному напряжению в линии плеч можно было понять, что слова его задели. Именно тогда произошло ЭТО. Тепло, чуждое дождю и ночи, разлилось вокруг медленно, неотвратимо. В нём появился густой, давящий запах. Дым, железо, что-то тёмное и тяжёлое, от чего хотелось отступить, склонить голову и исчезнуть. Нечто большее, чем просто присутствие. Изуку ощутил на себе эффект сразу же. Сначала как сбившееся дыхание. Он сделал вдох чуть глубже, чем нужно, и внутри всё сжалось, воздух стал слишком плотным. Потом огненный жар. Поднялся изнутри, странно, непривычно, не имея отношения ни к страху, ни к боли. Сердце забилось быстрее, пальцы на рукояти меча напряглись, и на мгновение юноша потерял ощущение опоры под ногами. Не понимал, что это, почему тело вдруг перестало слушаться так, как должно. Но одно Изуку ощутил отчетливо, это нельзя показывать. Мидория опустился на колени. Движение медленное, выверенное, словно он с самого начала собирался так поступить. Юноша вложил катану перед собой, обеими руками, аккуратно разворачивая лезвие от себя, и склонился, касаясь лбом мокрой земли. Со стороны это выглядело как безупречный жест подчинения. Внутри же Изуку пытался справиться с тем, что происходило с его телом. Дыхание не слушалось, становилось глубже и чаще, чем хотелось, и приходилось усилием воли выравнивать выдох, чтобы голос не выдал ничего лишнего. - Господин генерал, - произнёс юноша. Голос остался ровным, старик резко повернул голову. Он не понял причины, но перемена была слишком очевидной. - Изуку… - Осмелюсь обратиться к вам с недостойной просьбой, - продолжил Мидория, мягко, но твёрдо перекрывая слова учителя. И в этот момент стало ясно, к генералу обращался не крестьянин. Тодороки не перебил, ждал. - Я Мидория Изуку, сын дома Мидория, - продолжил он. - Наш род лишился прежнего положения, но не утратил долга и воспитания. Шёпот в толпе усилился, люди переглядывались, не веря услышанному. Один из воинов шагнул вперёд, опустился на колено. - Господин, этот юноша оказал сопротивление. Он ранил одного из наших. - Короткая пауза. - При нём найдены печати. Генерал взял связку и медленно повернул в пальцах. Дерево потемнело от дождя, но иероглифы оставались различимыми. - Мидория… Теперь его взгляд на юношу стал внимательнее. Изуку продолжал, не сбиваясь. - Я недостоин поднимать меч против людей сёгуна. Моя дерзость продиктована не гордыней, а обязанностью защищать тех, кто находится под моей опекой. - Дождь стекал по его спине. - Старики, женщины и дети этой деревни не представляют угрозы. Их жизнь может быть обращена на благо вашего войска. Они способны трудиться, обрабатывать землю и снабжать продовольствием. Их смерть не принесёт пользы, тогда как их труд может служить вашему дому. - Мидория склонился ниже, вдавливаясь лом в грязь. - Посему осмелюсь просить вас даровать им жизнь... Никто в толпе уже не шептался. Даже плач стих, люди боялись спугнуть исход, от которого зависело всё. Слова текли правильно изо рта Изуку, а вот тело ослушывалось. Дыхание становилось теплее, глубже. Странное внутреннее напряжение начинало просачиваться наружу, едва уловимо, почти незаметно для юноши. Но заметно для того, кто стоял перед ним. Генерал, всё ещё держа печати, вдруг замер на долю мгновения. Он вдохнул медленнее, чем прежде и в этом вдохе было нечто новое, короткое, почти неуловимое удивление. Что-то в воздухе изменилось, очень слабо, но достаточно, чтобы Тодороки это заметил. Изуку сжал зубы, зажмурился, молясь ками вулкана, заканчивая речь. - …если же требуется залог, примите мою службу. Я последую за вашей армией и буду служить так, как подобает человеку моего происхождения. - Ты… - начал Тодороки. Внезапно, словно из тени воинов, настолько его появление казалось неожиданностью, вышел человек. - Генерал, - голос его спокойный, ровный, без тени подобострастия. Мужчина лет тридцати, одетый в чёрный синоби-сёдзоку. Плотный, но не стесняющий движений костюм, подпоясанный узким поясом, на котором висели короткий меч и несколько метательных ножей с чёрными рукоятями. Длинные тёмные волосы стянуты в низкий хвост, открывая бледное, усталое лицо с глубоко запавшими чёрными глазами и тонкими губами. Никаких знаков отличия или гербов. Он сделал шаг вперёд и сместился так, чтобы оказаться между генералом и Изуку. С этим движением воздух словно очистился. Тяжёлое, давящее напряжение, которое сковывало тело юноши, исчезло почти мгновенно, оставив только дождь, мокрую землю и запах гари. Изуку смог глубже вдохнуть, и впервые за несколько мгновений почувствовал, что способен собраться с мыслями. - Ты подслушивал, Аизава? - спросил Тодороки, голос его насторожен, с ноткой удивления. - Наблюдал, - спокойно ответил синоби, не отводя взгляда от юноши. - Этот молодой воин уже доказал свою ценность. Отбил свой дом и не отступил перед вашими людьми. Я готов поручиться за него. Генерал прищурился, ощущая одновременно удивление и некую растущую заинтересованность. Он смотрел на Мидорию, измерял взглядом стойкость и умение держаться, словно хотел понять, почему этот юнец вызывает такое участие у его синоби. - Ты… Знаком с ним? - спросил Тодороки с явным интересом. Аизава слегка склонил голову, едва заметно улыбнувшись, но слова его были уклончивыми. - Можно сказать, что знаком. Тишина повисла на мгновение. Деревенские замерли, женщины прижимали детей к себе, старики тихо склонили головы. Мать Изуку дрожала, сжимая ладони. Мидория остался на коленях, лоб прижатым к земле. Генерал выжидал, оценивая юношу, его стойкость, уверенность и манеры. Глаза Тодороки метались между ним и синоби, наконец раздался голос. - Так тому и быть. Старики, женщины и дети этой деревни не будут лишены жизни. Они останутся здесь, трудиться на благо армии. А ты, Изуку Мидория, будешь служить, Аизава несёт за тебя ответственность, юноша, и каждый твой поступок будет взвешен глазами дома Тодороки.