Дитя дракона и дитя пустоты

Зал для аудиенций в замке Бакуго старый, его строил ещё прадед нынешнего главы, когда клан только получил эти земли. Балки тут сделаны из тёмного хиоки, и за сто лет дерево почернело от дыма масляных ламп и благовоний. Кое-где на стыках виднелась резьба: стилизованные цветы сакуры, тигры, облака. Она грубая, топорная, не как в столице, где работали мастера из Киото, а простая, крепкая, северная. Стены зала оштукатурены глиной, смешанной с рисовой соломой, и покрыты слоем шиккуи. Та местами потрескалась, и сквозь трещины проглядывала тёмная основа. На стенах висели каллиграфические свитки, пять штук, в тяжёлых тёмных рамках из лакированного дерева. Иероглифы написаны чёрной тушью на плотной бумаге ручного отлива. Кацуки знал их наизусть. С детства нянька заставляла повторять, когда он не хотел спать. «Долг воина служить. Служить роду. Служить землям. Служить даже тогда, когда не хочешь». Бакуго стиснул зубы. Пол покрыт циновками-татами из игэса. Новые, их перестелили месяц назад к приёму важных гостей. Пахли рисом и сухой травой. Края татами обшиты тёмно-синей тканью. В углу зала горела печь, бронзовая, тяжёлая, с выгравированными драконами. Угли из кубати тлели ровным жаром, потрескивая. Время от времени один из углей проваливался вниз, с тихим шорохом, и в воздух взлетал сноп искр. Над жаровней на цепях висел медный чайник, и пар тонкой струйкой поднимался к потолку. Кацуки стоял у стены уже больше часа. Ноги затекли, он перенёс вес с одной на другую, потом обратно. Парадное кимоно давило на плечи. Ринзу, плотный шёлк с узором, сотканным золотой нитью. Тёмно красное, с чёрным гербом рода на груди и на спине, тигр в кольце из пламени. Герб был вышит нуи и кололся, когда Кацуки двигал плечами. Воротник затянут слишком туго, этикет требовал, чтобы на приёме у важных гостей самурай выглядел безупречно. Каждое движение кадыка, шёлк тёрся о кожу. Кацуки сдерживался, чтобы не расстегнуть верхнюю пуговицу-одзимэ, сделанную из чёрного нефрита. Нельзя. Перед Тодороки нельзя показывать слабость. Он ненавидел этот воротник. Он ненавидел этот зал. Он ненавидел всех, кто здесь сидел. Кроме, может быть, того, - подумал Бакуго, скользнув взглядом вправо. Там, у противоположной стены, на коленях сидел Шото Тодороки. Кацуки видел его раньше. На состязаниях лучников, Шото тогда занял второе место, уступив только мужу из клана Айзава, и стрелял он без азарта и гнева, просто попадая в цель раз за разом. На церемонии поминовения предков Шото стоял в первом ряду, неподвижный, как каменное изваяние, и не смотрел ни на отца, ни на жрецов. Сейчас расстояние между ними не больше десяти шагов. И в этом тесном зале, где пахло воском и старыми циновками, подобное расстояние казались одним вздохом. Шото сидел неподвижно. Спина прямая, плечи развёрнуты, так сидят только те, кого с детства учили этикету и наказывали за сутулость. Кимоно на нём безупречно, синее, с серебряными нитями. Волны, разбивающиеся о скалы. Кацуки знал эту ткань. Синдзю-нисики, «парча с жемчужной нитью», дорогая, очень. Краситель аи наносили в сотню слоёв, чтобы добиться глубины цвета. Такой шёлк ткали мастера из Киото, и цена за отрез могла прокормить деревню полгода. Рукава широкие как и положено самураю высокого ранга. На плечах и на спине герб Тодороки: круг, разделённый по диагонали на пламя и лёд, вышитый серебряной и медной нитью. Шёлк переливался в свете масляных ламп то тёмный, почти чёрный, то вспыхивал серебром, когда юноша чуть поворачивал голову. Никогда не видел его так близко... Не такой, как я ожидал. Шото сидел на коленях в позе сэйдза, пятки под ягодицами, спина прямая, руки на бёдрах. Так требовала официальная церемония. Для неподготовленного человека поза становится невыносимой уже через десять минут, немеют ноги, затекают колени, начинают дрожать голени. Но он сидел так уже час и не двигался. Привык, к тому, что выставляют напоказ. Руки Шото лежали на коленях, ладонями вниз. Пальцы длинные, не тонкие, Бакуго разглядел: суставы выступают, ногти коротко острижены. На указательном пальце правой руки мозоль от лука. Волосы Шото стянуты в низкий хвост, белые и алые пряди переплетались, как нити в дорогой ткани. Хвост перехвачен шнурком тате-одзимэ. Несколько прядей выбились, падали на лицо, касались скул. Волосы густые, тяжёлые, они блестят в свете ламп. Белые пряди отливали серебром, алые медью. Лицо. Кацуки смотрел на него впервые так долго. Шото был некрасивым. Не в том смысле, что уродливым. Просто его лицо не вписывалось в привычные представления о красоте самурая. Слишком резкие скулы, они выступали так, что кожа на них натягивалась, как на барабане. Слишком прямой нос. Губы тонкие, бледные, плотно сжатые. И шрам. Багровый, уродливый, тянущийся от левого глаза вниз, через щёку, к уголку губ. Кожа вокруг шрама сморщенная, блестящая старым воском. Кто-то плеснул ему в лицо кипятком. Или прижал раскалённое железо. Шото не двигался. Даже не моргал. Смотрел в одну точку, туда, где на стене висел каллиграфический свиток. Он смотрит на меня. Тяжёлый и злой взгляд. Юноша сидел на коленях в позе сэйдза и не чувствовал ног. Он научился этому много лет назад, когда отец заставлял сидеть так часами, проверяя выдержку. Сначала немели пальцы, после ступни, затем голени выше колен. Кровь отливала, ноги становились чужими, деревянными. В конечном итоге боль возвращалась острая, колющая. Но Шото научился и её не чувствовать. Он изучал зал, пока остальные говорили. Балки потолка, тёмные, из старого кипариса. Резьба на стыках грубая, северная. Не как в замке Тодороки, где мастера из Нары вырезали целые истории из жизни богов. Стены оштукатурены белой глиной с примесью рисовой соломы, узнал состав по запаху. В детстве он проводил пальцами по стенам замка Тодороки, и штукатурка крошилась под ногтями. Здесь она толще, прочнее, северные замки строили на века, в расчёте на долгие зимы и вражеские осады. На стенах свитки, пять штук. Шото прочитал все, кроме одного, пока сидел и ждал. Изречения о долге, о верности, о смерти. Но в углу, у самого потолка, висел свиток с иероглифом, который Тодороки не смог разобрать. Почерк был слишком старым, витиеватым, с архаичными чертами, которые не использовали уже лет двести. Он перевёл взгляд на пол. На некоторых циновках потёртости. Значит, здесь часто сидят. Место главы рода. Там, где у нас сидит отец, здесь сидит женщина. Интересно. В доме Тодороки такие решения принимал мужчина. Один. Женщина на месте главы рода это непривычно и странно. Шото посмотрел на Мицуки Бакуго. Коротко, краем глаза. Высокая, широкая в плечах, не женская фигура. Лицо с крупными чертами не красивое, но запоминающееся. Глаза алые, яркие, такие же, как у её сына. Бакуго-сан пошёл в мать. Отец у него мягкий, тихий. Сидит сзади, как тень. Шото перевёл взгляд на Кацуки. Тот стоял у стены, сцепив руки за спиной. Плечи широкие, кимоно сидело идеально, но Бакуго слегка поворачивает голову, воротник душит. Не хочет показать слабость перед нами. Шото знал эту боль. Сам мучился с парадными кимоно, воротник вечно давил, рукава путались, оби сползал. Но он научился не обращать внимания. Отец говорил Красота требует жертв. Шото тогда подумал Твои жертвы это я. Он изучал Кацуки. Руки сильные, с выступающими венами. На правой, на костяшках свежие ссадины. Кожа содрана, запеклась кровь. Дрался недавно. Пальцы Кацуки короткие, но не толстыми. Ладони широкие, с грубыми мозолями от меча, весла или работы. Не аристократические, руки воина, который тренируется каждый день, а не только на церемониях. Шея мощная, с выступающими мышцами. Кадык острый. Когда Кацуки сглатывал, он двигался. Лицо. Шото смотрел на лицо младшего Бакуго впервые так долго. Тяжёлая челюсть, квадратная, упрямая. Губы плотно сжаты, так сжимают, когда хотят закричать, но не позволяют себе. Глаза алые, горящие, в них нет спокойствия. Он красивый. В своей злой, дикой природе. Как огонь, который сжигает всё вокруг. Шото знал, что сам он не красив. Шрам, который тянулся от глаза к губе, делая лицо асимметричным, неправильным. Левый уголок рта не поднимался до конца, ожог повредил мышцы. Отец говорил Шрам украшает воина. Но Шото знал правду. Шрам был наказанием. За то, что он не хотел тренироваться. За то, что плакал. За то, что был слабым. Теперь он не плакал. - Мы собрались, - голос Мицуки Бакуго разорвал тишину. Низкий, спокойный, без лишних интонаций. В этом голосе не было женской мягкости, только сталь, выкованная годами управления кланом. - Чтобы обсудить союз. Она кивнула служанке. Та, старая, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, в тёмно-сером кимоно без гербов, шагнула вперёд. Пальцы её, скрюченные артритом, дрожали, когда разворачивала свиток на столе. Бумага зашуршала громко в тишине. На свитке чёрные иероглифы, печати двух родов. И ещё одна, круглая, с изображением лисы. Девять хвостов распущены веером. Печать алая, сурик, киноварь, привезённая из Китая за золото, которого у клана Бакуго почти не осталось. Кацуки смотрел на эту печать и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Мать откашлялась, сухой, короткий звук, означающий, что сейчас будут говорить о важном. - Три месяца назад клан Акутагава перешёл наши восточные границы. Они сожгли три деревни, увели скот, убили крестьян. Кацуки знал эту историю. Знал с тех пор, как вернулись гонцы, грязные, израненные, с пустыми глазами. Один из них умер на пороге замка, у ворот Якуй-мон, не дойдя двадцати шагов. У него не хватало руки и половины лица, кто-то отрубил топором по суставу. - Наши воины отступили, - продолжала мать. - У нас не хватает людей, мечей и денег. Четыре кузницы в провинции остановились потому что нечем платить мастерам. Она перевела взгляд на Энджи Тодороки. Он сидел напротив, раскинувшись на подушках небрежно, как у себя дома, хотя этикет требовал от гостя позы сэйдза. Но Тодороки старший был слишком большим, чтобы кто-то мог указать ему на ошибку. Кимоно цвета пламени, алый шёлк с чёрными драконами распахнулось на груди, открывая мощные мышцы, покрытые короткими седыми волосами. - У нас та же проблема, - голос низкий, тяжёлый, как камни, падающие в колодец. - На юге восстали горные кланы. Крестьяне отказались платить налоги. Мы потеряли две крепости за месяц. Замок Сакума пал на рассвете. Наши соседи скоро объединяться. Старосты уже обмениваются письмами, лазутчики перехватили трёх гонцов за месяц. Мицуки взяла со стола чашку с чаем. Держала, согревая пальцы о горячую керамику. Чашка из чёрной раку, глины, которую обжигали при высокой температуре, пока она не становилась похожей на камень. Грубая, шершавая, с красноватыми прожилками. На дне, если заглянуть, трещина, залитая золотом, кицуги, искусство делать сломанное красивее целого. Как Шото. - Оракул, - сказала глава Бакуго, ставя чашку на стол. Донце звякнуло о лакированное дерево. - Жрица из храма Инари спустилась с гор. Она сообщила, что есть один выход. Дух, посланник богов. Ни один враг не перейдёт наши границы, пока он с нами. Акутагава побегут обратно в свои горы. Энджи усмехнулся. Звук вышел низким, горловым, похожим на рык. - Духи. Боги. Оракулы. Я не верю в это. - Тебе и не нужно верить, - Мицуки ответила холодно. - Нужно, чтобы это работало. - Какая цена? Мать медлила. - Два мужа из двух родов. Которые скрепят союз кровью. - Лис хочет мужей... Ха. - Быть избранным парой для посланника богов это честь. Энджи усмехнулся снова. - Род Тодороки даст одного, - произнёс после паузы. - Моего сына. Он не посмотрел на Шото, даже голову не повернул. Как будто вещь. Как те мечи, которые мать пересчитывает на складе. Кацуки скользнул взглядом к младшему Тодороки. Кончики его пальцев, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. - Род Бакуго даст второго, - кивнула мать. - Моего сына. Единственного наследника. Кацуки почувствовал, как кровь приливает к лицу. Слишком жарко. Воротник душит. Пот выступил на спине, и шёлк прилип к коже липко, противно. Мицуки повернулась к сыну. - Подойди. Ноги двигались сами. Затекли за час стояния у стены, и первые шаги получились неловкими, он почти споткнулся о край циновки. Татами скрипнул под весом и Кацуки опустился на колени рядом с матерью. Энджи Тодороки смотрел на него. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Сначала плечи, достаточно ли широки, чтобы носить доспехи. Потом руки, сильные ли, чтобы держать меч. Потом лицо, живое ли, не больное ли, не сломленное. Как лошадь на ярмарке. - Неплох, - сказал Энджи. - Крепок. Глаза живые. Дух должен остаться доволен. - Мой сын не скот, чтобы его оценивали по статьям, - резко сказала Мицуки. - Все мы скот, - усмехнулся мужчина. - Вопрос цены. Твоего сына я оцениваю в один союз. Моего так же. Шото, подойди. Он встал плавно, без рывка, одним движением, начинавшемся в коленях и поднимающимся вверх, выпрямляя спину, расправляя плечи. Шаги бесшумные, мягкие домашние таби из белой хлопковой ткани скользили по циновкам. Шото опустился на колени напротив Кацуки. Расстояние между ними теперь не больше трёх шагов. Три шага это три удара мечом. Три вдоха. Три секунды, за которые можно убить или умереть. Шото поднял голову. Их глаза встретились. Алые и разноцветные. Кацуки смотрел в лицо Шото и думал В нём есть что-то... Шото смотрел в алые глаза Кацуки и думал Как пламя, которое сжигает всё вокруг. Никто не отводил взгляд. - Ты понимаешь, что от тебя требуется? - голос Мицуки Бакуго. Она обращалась к Шото. Но он не повернул голову, смотрел на Кацуки. - Я должен стать мужем духа. Жить с ним, защищать его. И родить наследника, если он сможет зачать от смертного. Каждое слово было чётким, отточенным. Слова «родить наследника» повисли в воздухе. Кацуки поморщился. У него внутри всё сжалось. Живот скрутило, как от удара, резко, тошнотворно. - Не если, - поправил Энджи. - Сможет. Мицуки подняла чашку с чаем. - За союз. Старший Тодороки поднял свою. Пальцы его, толстые и короткие, держали её неуклюже, та казалась игрушечной в его руке. - За союз. Они выпили. Воздух в комнате был горячим и влажным, пар от купели поднимался к потолку, оседал на кедровых стенах, стекал по дереву мелкими каплями, пахнущими смолой и травяными настоями. Жрица поливала камни отваром из полыни и сосновых игл, для очищения, говорила она, чтобы духи не гневались. Кацуки этот запах раздражал, слишком сладкий, приторный, он лез в нос и щипал глаза. Юноша стоял перед деревянным тазом с водой и смотрел на своё отражение. Лицо в мутной воде ощущалось чужим, размытая маска с алыми глазами, с тёмными кругами под ними от бессонницы. Семь ночей в дороге, четыре ночи на жёсткой циновке в храме и теперь выглядел так, будто его выжали, как тряпку. - Быстрее, - сказала жрица из-за ширмы. Голос сухой, нетерпеливый - Близится ритуал. Не заставляйте духа ждать. Пусть подождёт. Я не собака, чтобы бежать по первому зову. Он резко вытерся жёстким полотенцем, грубая ткань из неотбеленного льна царапала кожу, и это ощущалось хорошо, потому что боль отвлекала от того, что творилось внутри. От страха, в котором Кацуки не хотел себе признаваться. От унижения, которое душило сильнее, чем воротник парадного кимоно. Шото стоял рядом, мылся медленно, без спешки, поливал себя водой из бамбукового ковша, тёр кожу губкой из высушенной люфы, смывал мыло. Его движения плавные, почти текучие, будто всё, что происходило вокруг, не имело к нему никакого отношения. Кацуки покосился, украдкой, стараясь, чтобы тот не заметил. Тело Шото было непривычным, не таким, как у воинов, с которыми младший Бакуго тренировался в замке. Выше на полголовы, хотя в плечах уже. Жилистый, мышцы не рельефные, не выступающие буграми, как у Кацуки, а длинные, сухие, обтекающие кости. Кожа бледная, почти белая, с синевой под глазами и вся в шрамах. Сколько их? Шрамы переплетались, накладывались друг на друга, белые, розовые, багровые. Порезы тонкие, пересекали грудь и живот. Удары длинные, косые, похожие на росчерки меча, тянулись по спине и рёбрам. Шото поймал его взгляд. Кацуки ожидал, что тот отвернётся, прикроется, спрячет своё изуродованное тело. Но он не сделал ничего. Стоял перед ним голый, весь в шрамах, и смотрел спокойно. С тем самым выражением, которое бесило Бакуго больше всего, будто ему было всё равно. - Насмотрелся? - спросил Шото. Ровно без вызова. Просто констатировал факт. Кацуки хотел огрызнуться, что-то про «не нужен ты мне», про «я на таких не смотрю». Но слова застряли в горле. Ему правда всё равно, что я думаю. Это бесило. Блондин отвернулся и резко натянул нижнее кимоно, белое, хлопковое, грубое на ощупь, с длинными рукавами, которые путались и свисали ниже пальцев. Ткань царапалась, но это было лучше, чем смотреть на спокойное лицо Шото. Их одевали в соседней комнате, маленькой, четыре татами, не больше. Потолок низкий, с него свисали пучки сухих трав на бечёвках. Пахло можжевельником, из медной курильницы в углу поднималась тонкая струйка голубоватого дыма, и воском, которым натирали деревянные рамы сёдзи, и чем-то сладковатым, похожим на ладан, от чего у Кацуки слегка кружилась голова. Он стоял посреди комнаты, раскинув руки в стороны, и две служанки ползали вокруг на коленях, натягивая слои шёлка. Одна была пожилой, с морщинистым лицом и жёсткими, натруженными пальцами, она поправляла воротник, затягивала шнурки, расправляла складки, бормоча что-то себе под нос. Вторая молодая, с гладким круглым лицом и быстрыми, ловкими руками, подавала ей шнурки, заколки, куски ткани. - Не дёргайся, - сказала пожилая, когда Кацуки чуть повернул плечо, чтобы сбросить назойливую руку. - Я не дёргаюсь, - рыкнул он, но плечо опустил. - Дёргаешься, - спокойно ответила служанка, продолжая своё дело. - Как норовистый жеребец, которого первый раз в упряжку ставят. Привыкай. Теперь ты не один. Теперь ты чей-то муж. Чей-то муж. Духа. Лиса. Не человека. Кацуки сжал кулаки, и служанка тут же шлёпнула его по руке. - Не сжимай. Ткань помнёшь. Дух не любит небрежности. - Откуда ты знаешь, что он любит, а что нет? - выплюнул Кацуки. - Я здесь живу сорок лет, - ответила служанка, не поднимая глаз. - Я знаю о духах больше, чем ты, мальчик. Бакуго замолчал, но внутри всё кипело. Сорок лет прислуживать духам. Мыть, одевать, кормить. И ни разу не захотелось сбежать? Дальше он одевался в тишине, только изредка ворча, когда шнурок оказывался слишком тугим или складка ложилась не так. Нижнее кимоно, натянули первым. Поверх него второе, белое, из тонкого, почти прозрачного шёлка, скользящего по коже потоком воды. Потом третье, из плотного шёлка-ринзу, с длинными широкими рукавами-фурисодэ, они волочились по полу, когда Кацуки опускал руки. Затем хакама, широкие штаны с семью складками, которые служанка затягивала на талии так туго, что ему стало трудно дышать. - Слишком туго, - сказал юноша, когда она затянула последний узел. - По правилам, - ответила служанка, дёрнув шнурок на прощание. - Так положено. - Кому нужны эти правила? - Духу. Кацуки замолчал. Всё для духа. Одежда для духа. Тело для духа. Жизнь для духа. Он посмотрел налево. Шото одевали две другие служанки, молодые, с гладкими лицами и быстрыми, почти незаметными движениями. Они не говорили, только изредка переглядывались и кивали. Их пальцы скользили по ткани, завязывали узлы, расправляли складки и всё это без единого звука, только тихий шорох шёлка нарушал тишину. Шото стоял неподвижно, как изваяние. Спина прямая, плечи развёрнуты, голова чуть поднята, поза, которую вбивали в него годами тренировок и наказаний. Он не смотрел на служанок, смотрел в стену. На трещину. На неё же, на которую смотрел Кацуки. Интересно. Видит ли Бакуго-сан в этой трещине карту? Реки, горы, дороги, по которым мы шли сюда? Он не знал. И не спрашивал. Волосы Шото белые и алые, распущены и лежали на плечах тяжёлыми прядями. Обычно он собирал их в хвост, так удобнее, не мешают, не лезут в глаза. Но сегодня жрица сказала «Оставь. Дух должен видеть твою истинную природу». Кацуки смотрел на Шото и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, смесь злости и негодования. Почему у него всё сидит как влитое? Шото повернул голову и встретил его взгляд. Глаза, серый и синий, смотрели спокойно. - Что? - спросил Шото. - Ничего, - буркнул Кацуки и отвернулся к стене. - Ты смотрел. - Не смотрел. Шото не ответил, только усмехнулся чуть заметно, одним уголком губ, тем, который не тронул шрам. Забавный, дитя. Кацуки почувствовал, как кровь приливает к лицу, и мысленно выругался. Да что ж такое. Почему он меня так бесит? Почему я вообще на него смотрю? Жрица вошла, когда они оба были готовы. Старая, настолько, что её возраст невозможно было угадать. Лицо изрезано глубокими морщинами. Глаза чёрные, живые, цепкие смотрели так, будто видели не только их, но и что-то за ними, что-то, что Кацуки не мог разглядеть. Она обошла их по кругу, медленно, шаркающей походкой, осмотрела с головы до ног, поправила воротник Шото, одёрнула рукав Кацуки. - Хорошо. Оба хороши. Дух будет доволен. Бакуго чуть не зарычал, но сдержался, стиснул зубы. Да плевать мне, доволен дух или нет! - Идите за мной, - сказала жрица, не обращая внимания на его состояние. - Ждите в коридоре у главного зала. Через мгновение начнём. Не разговаривайте. Не шумите. Не думайте громко. Духи слышат мысли, - добавила она и вышла. Служанки поклонились и ушли следом, бесшумно ступая по циновкам. Кацуки и Шото остались одни. Коридор был длинным и тёмным, тишина в нём стояла такая, что слышно потрескивание масляные лампы в главном зале за двумя поворотами. Стены из некрашеного дерева, тёмные балки с видимыми годовыми кольцами ощущались холодными на вид и, наверное, на ощупь. Шото провёл по ним пальцами, когда они проходили мимо, дерево оказалось шершавым, сухим, с занозами, норовившими впиться в кожу. Пол земляной, утрамбованный до твёрдости камня, ноги в белых хлопковых таби ступали бесшумно, но каждый шаг отдавался в коленях, потому что земля была неровной, и под таби чувствовались мелкие камешки и выбоины. Пахло старым деревом, дымом, благовониями, потом и холодом, который поднимался от земли, пробирался сквозь подошвы, добираясь до костей. Ещё доносился аромат чего-то сырого, наверное, где-то под полом стояла вода, и она медленно, год за годом, точила дерево, поднималась по стенам, оседая на бумаге сёдзи. Кацуки шёл впереди, сжав кулаки, его белое кимоно мелькало в полумраке. Ступал зло, быстро, хакама хрустели при каждом шаге, таби скользили по утрамбованной земле, и он то и дело чуть не терял равновесие, но каждый раз удерживался, в последний момент выставляя руку в сторону. Шото шёл сзади, бесшумно, его распущенные волосы колыхались при каждом шаге, касаясь белой ткани кимоно. Он не спешил, не пытался догнать Кацуки или пытался идти рядом. Шото хорошо и в тишине где оставалось места для мыслей. Он злится. Злится на всё. На мать, на отца, на духа, на меня. На себя. Тодороки знал эту злость. Раньше она жила и в нём, такая же горячая, жгучая. Но потом он научился её гасить. Прятать так глубоко, что та становилась почти невидимой. - Ты топаешь, - сказал Шото, когда они дошли до поворота. - Не топаю, - ответил Кацуки, не оборачиваясь. - Топаешь. Как целый табун. Бакуго резко обернулся. Глаза его, алые, яркие даже в полумраке, горели гневом. - Заткнись. Шото остановился. Смотрел спокойно, тем самым взглядом, который бесил Кацуки больше всего, затем двинулся дальше, опережая юношу. - Жрица сказала не разговаривать, - напомнил Тодороки. - Ты первый начал. Ты бесишь меня. - Знаю, - ответил Шото. И пошёл дальше. Гадина. Холодная, спокойная змея. Как у него это получается? Он догнал Шото и пошёл рядом. Теперь они шли плечом к плечу. Один широкий, мощный, второй высокий, жилистый, два белых призрака в тёмном коридоре. Сёдзи в главный зал были закрыты. За ними слышались голоса, женские, тихие, почти шёпотом. Жрицы зажигали лампы, расставляли дары на подносах, поправляли алтарь. Иногда слышался звон металла, может, чаши или колокольчики. Кацуки чувствовал запах благовоний сильнее, чем раньше. Сандал, смешанный с чем-то сладковатым, похожим на мёд или на сушёные фрукты. И ещё дым. Лампы коптили, и запах кунжутного масла смешивался с запахом старой бумаги и дерева. - Бакуго-сан, - сказал Шото. Голос его был тише, чем обычно. - Чего? - Ты трясёшься. Кацуки посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелко, противно. Дрожь поднималась от запястий до локтей. И он не мог её остановить, сколько ни сжимал кулаки, сколько ни приказывал себе успокоиться. - Тут холодно, как в могиле. Шото не ответил. Он медленно протянул руку, чтобы Кацуки успел отстраниться, если захочет. Бакуго не стал. Юноша взял его ладонь в свою. Ладонь Шото холоднее, кожа шершавая, с мозолями от лука, с тонкими белыми шрамами от порезов. Пальцы длинные, костистые сжали крепко, но не больно. Кацуки на секунду захотелось вырваться, сказать «Не трогай меня, я сам справлюсь, я всегда справляюсь один». Но не сделал ни того, ни другого. - Ты тоже дрожишь. - Да. Они стояли в тёмном коридоре, держась за руки, и ждали. Кацуки чувствовал, его пульс бьётся в кончиках пальцев, быстро, неровно, а у Шото спокойно, как у спящего. Эта стойкость вызывала уважение, вперемешку с завистью. - Шото. - Что? - Тебе правда всё равно? - Нет, не всё равно. - А что ты чувствуешь? - Я чувствую, - сказал Шото медленно, подбирая слова, - Что если начну бояться сейчас, не смогу остановиться. - Ты поэтому такой спокойный? Потому что боишься, что сломаешься? - Да. Кацуки усмехнулся, криво, зло, они похожи, это раздражало. За дверью голоса стихли. Колокол ударил. Один раз. Звук был низким, тягучим, он разлился по коридору, окружил всё пространство. Кацуки чувствовал вибрацию в кончиках пальцев. - Пора. Шото отпустил руку Бакуго медленно, не сразу. Холодный воздух храма обжёг лёгкие, и запах сандала, можжевельника, старого дерева заполнил изнутри. - Пора. Они раздвинули сёдзи и вошли. Зал оказался не таким, как ожидал Кацуки. Юноша думал, что главное святилище богини Инари будет огромным, с высокими потолками, колоннами, с золотом и шёлком, но всё выглядело иначе. Храм старинный, стены из неоштукатуренного дерева, тёмного кипариса-хиоки, годовые кольца выступали на поверхности, будто вены на старческих руках, и Бакуго вдруг понял, что этот кипарис рос задолго до его рождения. Но было то, что удивило Кацуки больше всего, потолок. Он думал увидит сплошной настил, а тут, над их головами, уходили вверх тёмные стропила, пересекающиеся рёбра гигантского зверя. Между ними пространство, наполненное тенями. Бакуго задрал голову, балки терялись где-то в полумраке высоты, неизмеримую взглядом. Сквозь щели пробивался дневной свет тонкими полосами. В них танцевали пылинки и в полумраке бесконечных балок они походили на тысячи звёзд, сорвавшийся с неба. Шото тоже смотрел на потолок, остановил взгляд между стропилами, где висели верёвки из рисовой соломы, символы очищения. Тёмные от времени, на некоторых крепились белые бумажные молнии сидэ, свернувшиеся в трубочки, пожелтевшие по краям. Боги живут здесь. Слева стояла сухая ветка сакуры в керамической вазе. Шото заметил, что на мёртвой коре выступали зеленые почки, ожидающие весны. Справа две белые бумажные лисы на деревянных подставках, окруженные подношениями. Они сидели на задних лапах, передние сложены на груди. Кацуки посмотрел на подношения и внутри всё сжалось. Меч клана Бакуго видевший битвы. Его дед держал эту рукоять. Прадед. Теперь же меч лежал на подносе, перевязанный белой лентой, как покойник. Отдаём. Нашу кровь. Нашу историю. Всё отдаём. Рядом с мечом шёлк с земель Тодороки. Семь отрезов, сложенных аккуратно, перевязанных белыми лентами. Семь отрезов. Семь богов удачи. Отец не пожалел. Десять мешков риса, с иероглифами «Инари» на каждом. Два кувшина сакэ, красный и белый, с запечатанными горлышками. В центре храма, словно алтарь, ширма. Выше человеческого роста, почти достающая до балок. Деревянная рама из тёмного дерева, с потёртостями по углам где касались руками много раз. Шёлк, натянутый на раму, пожелтел от времени, и кое-где на нём виднелись маленькие пятна от воды или слёз. Роспись, сосны и журавли выглядела такой же старой, как сама ширма. Краски выцвели, и птицы казались не белыми, а серыми, подобно утреннему туману над горами. За ширмой горел свет. Слабым, дрожащим, от одной маленькой лампы. Он пробивался сквозь шёлк, и на жёлтой ткани возникала тень. Силуэт был нечётким, размытым, но Кацуки видел широкие плечи и чуть наклонённую голову, словно стоящий прислушивался. Выжидает. Шото тоже смотрел на ширму. Видел ту же тень, тот же силуэт, а замечал другое. Он дышит. Тень чуть двигается. Плечи поднимаются и опускаются. Человек? Больше в зале никого не было. Юноши переглянулись, алая злость столкнулась с двуликим спокойствием. Из-за соседней сёдзи, скрытой от глаз, послышался старческий, дребезжащий голос жрицы. - Подойдите к ширме и склонитесь перед господином. Только не смотрите ему в глаза. Лисья свадьба не для взгляда смертного. Кацуки скривился. - А что, если посмотрю он заберет наши души? - бросил Бакуго, скалясь. - Сказки для детей. Шото повернул к нему голову, вздыхая. - Так говорит жрица... - А мне плевать, что говорит жрица, - перебил Кацуки, и голос его стал в разы громче. - Я не собираюсь кланяться кому-то, кого даже не видел. И уж точно не буду прятать глаза, как пёс. Бакуго сделал один, вызывающий шаг вперёд. Надеюсь, он не окажется уродливым стариком. Если я должен быть с лисом, пусть хотя бы лицо будет нормальным. - Не тревожьтесь, - донёсся из-за ширмы голос, тихий, с едва уловимой улыбкой. - Старость не носит моего лика. Кацуки замер. Шото тоже. - Что? - выдохнул Бакуго. - Помыслили вы о дряхлом облике, - отозвался спокойно, и речь его текла плавно, словно старая песнь. - Посему и молвлено было, дабы отвести от вас лишние тени. Кацуки сжал кулаки. Он что, читает мысли? Шото перевёл взгляд с ширмы на Кацуки, потом обратно. Слышит? Или просто очень точно угадывает? - Бакуго-сан, - предостерегающе выдохнул Шото. - Что? - Кацуки обернулся со всем имеющимся раздражением. - Ты тоже будешь меня учить? Ты, который всю жизнь кланяешься отцу? Это было лишним, Тодороки не ответил, только сжал губы. Отец... Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас. - Родитель ваш возрадовался бы, - произнёс голос из-за ширмы с тёплой улыбкой. - Ибо желал он видеть вас полезным. Ныне же так и есть. Шото почувствовал, как кровь отливает от лица. - Не о том стоит держать мысль, - мягко отстранил голос. - Оставим тени минувшего там, где им надлежит пребывать. Кацуки шагнул к ширме, замер в двух шагах, встав прямо. - Эй ты! Я сам решаю, когда кланяться и куда смотреть. Это моя свадьба. - Он кивнул в центр зала. - Моя. Тишина растянулась в бесконечность. А потом из-за ширмы послышался смех, тихий, искренний, тёплый луч солнца после долгой зимы. В этом звуки не было ничего угрожающего, только удивление и, кажется, радость. - Простите дерзость мою, - нежная искра. - Давно не внимал я речам столь прямым. - Шорох шёлка, тень за ширмой чуть наклонила голову. - Имя моё Изуку. Обличье моё кицунэ. Служу я Инари, храню сей храм и горы сии. И отныне… По воле небес и с вашего дозволения, стану вашей невестой. Кацуки замер. Слово «невеста» прозвучало в устах духа странно. Оно слишком человеческое, простое для существа, которое видело, как приходят и уходят поколения. Хотя в этом слове не слышно насмешки. - Истинно глаголешь, Бакуго Кацуки, - мягко продолжил голос. - Сей обряд принадлежит вам. Не жрице или богам. И вам, Тодороки Шото. Вы не отданные, но пришедшие. Посему женихи мои. Шото поднял голову, в тусклых глазах бегало удивление. Не мужья, женихи. Не те, кого отдали в чужой дом. Те, кто пришёл сам. Те, кто выбирает. - Истинно, - тихо подтвердил голос. - Не стану налагать на вас поклонов. Не стану велеть взоры склонять. Кланяться ли, взирать ли, в том воля ваша. Каждый сам держит свой выбор. - Тень за ширмой чуть качнулась. - Однако всякий выбор тянет за собою след. Кацуки сжал зубы. Последствия. Какие? Что он сделает? Заберёт душу, как говорила жрица? - Не супротивник я вам, - голос стал глубже, древний обет. - Не ищу ни крови вашей, ни покорности. Единое желаю, дабы жили мы рядом, не нарушая границ друг друга. - затем добавилось тихое. - Не причиняйте мне вреда… И вам не будет вреда от меня. Шото сделал шаг вперёд и остановился рядом с Кацуки плечом к плечу. - Хорошо, - голос звучал твёрдо. Бакуго покосился на него. - Ты за всех решаешь? - Я решаю за себя. А ты за себя, но мы оба здесь и оба слышали одно и то же. Кацуки отвернулся. - Я ничего не обещаю, - бросил он в сторону ширмы. - Не обещаю, что не сделаю больно. Если ты попробуешь сделать что-то… Если подумаешь, что мы твои игрушки… - Не будет того, - перебил голос спокойно. - Откуда мне знать? - Узрите со временем. Я не прошу веры. Лишь не выносите суда прежде срока. Кацуки сжал зубы, за последние дни у него уже начинала болеть челюсть от этого. Не решать заранее, легко сказать. - Приблизьтесь. Станьте у самой ширмы и откройте её собственными руками. Вы женихи. Вам и путь открывать. Шото шагнул вперёд. Бакуго следом, через мгновение, будто не хотел, чтобы Тодороки его опережал. Они встали вплотную перед ширмой, шёлк оказался так близко, что юноши видели каждую нить, пятнышко и пылинку, застрявшую в ткани. Кацуки поднял руку, коснулся холодного тёмного дерева, отполированного временем и сотнями прикосновений. Шото взялся за другой край. Ширма сдвинулась. Тёплый, густой свет ударил в глаза, за фигурой стояло большое медное зеркало, отражающее мелкие лучи, спускающиеся от неба ко дну храма. Кацуки невольно зажмурился, стиснув зубы, и лишь через мгновение заставил себя открыть глаза, уже готовый увидеть то, к чему пытался подготовиться всё это время. Он ждал лиса, настоящего, с мордой, мехом и хвостами. Или старика, из тех, что смотрят прищуренно и знают больше, чем говорят. В крайнем случае женщину, красивую и холодную, как зимний воздух, с пустыми глазами духа. Но перед ним стоял мужчина. Молодой, почти его ровесник. Резкое несоответствие первым делом выбило почву из-под ног, заставив на секунду потерять внутреннее равновесие. И всё же дело было не в этом. Кацуки смотрел и не мог отвести взгляд. Кожа у Изуку тёплого, золотистого оттенка, привыкшая к солнцу. Волосы тёмно-зелёные, густые, лёгкие волны, падали на плечи. Взгляд Бакуго сам собой поднялся выше. Веснушки, рассыпанные по щекам и переносице, подчёркивали живость черт. Губы мягкие, чуть припухшие, тронутые лёгкой улыбкой, которая не казалась ни насмешливой, ни приветливой до конца, а словно существовала сама по себе. А затем глаза. Зелёные, не как у человека, а цвета молодой листвы после дождя или мха на старых камнях, влажного и живого. В них ощущалось тепло и в то же время глубина, от неё становилось не по себе. Слишком древняя для такого лица. Когда их взгляды встретились, Кацуки резко вдохнул, сам того не заметив. Сама собой пришла мысль, что его не просто видят, а читают, разбирают по слоям, проходят сквозь без усилия. Красивый. Бакуго тут же сжал челюсть сильнее, почти до боли, пытаясь физически задавить это слово. Красивый. Раздражало куда яростнее, чем страх. Шото, напротив, не поднял взгляда. Опустил его сразу, почти автоматически, как учили, так было правильно, безопасно. Так было… Привычно. Внимание зацепилось за руки, протянутые вперёд, раскрытые ладонями вверх без напряжения. И Тодороки замер, не дыша и даже не моргая. Шрамы. Они тянулись по пальцам, пересекали ладони, уходили на тыльную сторону кистей, переплетаясь в сложный узор. Старые, побелевшие, одни почти исчезли, другие остались глубокими, неровными, врезанными в саму кожу. Шото изучал их дольше, чем следовало и не мог отвести взгляд. Внутри что-то едва заметно сдвинулось, осторожно, боясь сломаться. У него тоже есть шрамы. Как у меня. И в груди затрепетало слабое тепло, так неожиданно, резко, неприятно болезненно. Изуку тем временем не двигался, просто стоял между ними, наблюдая. Мягкая улыбка оставалась на губах и в ней не было давления или ожидания, только спокойное присутствие, которое странным образом ощущалось сильнее любого приказа. Кацуки, словно назло самому себе, снова поймал взгляд кицунэ. Он не собирался отступать. Не здесь. Не сейчас. Посмотрел прямо, упрямо, с напряжением, привычнее любых других чувств. - Узрел дважды, - произнёс Изуку тихо с лёгкой хрипотцой и скользящей улыбка. - И дважды ослушался. Кацуки дёрнул плечом, стряхивая невидимое прикосновение, и ответил резко. - А ты ждал другого? Дух чуть склонил голову, пряди волос мягко упали на лоб. Во взгляде мелькнуло тихое признание того, что он уже знал ответ. - Не ждал. Ты таков, каков есть. И сие… Мне по нраву. Однако впредь, - продолжил Изуку, поднимая палец с тонким белым шрамом и легко покачивая им в воздухе, - Внимай словам старших. Хотя бы из почтения к их сединам. Жест был почти игривым, в нём не чувствовалось насмешки, скорее лёгкое, мягкое наставление. Кацуки хотел ответить, огрызнуться, вернуть привычный контроль над ситуацией, но слова не пришли. Он только выдохнул, сам не понимая, почему не может выдать ни одной резкой реплики. Шото всё ещё смотрел на руку перед собой. Та осталась раскрытой, терпеливо ожидающей. Он медленно поднял свою, чувствуя предательскую дрожь пальцев, и коснулся ладони Изуку кончиками. Тепло оказалось настоящим, не призрачным, как в сказаниях о духах. А живым и шершавым. Тодороки замер, проверяя, не исчезнет ли это ощущение. Изуку не двигался, ждал. И тогда Шото, сделав тихий, почти незаметный вдох, вложил свою ладонь в его полностью, позволяя прикосновению случиться до конца. Пальцы кицунэ сомкнулись вокруг руки мягко, тепло распространилось дальше, выше, глубже, и Тодороки вдруг ясно осознал, насколько давно он не чувствовал ничего подобного. Юноша видел перед собой, как бледные длинные пальцы с тонкими шрамами лежат на тёмной, грубой коже, испещренной белыми линиями, и это сочетание показалось странно правильным. Так и должно быть. Кацуки наблюдал и внутри него поднималось новое, непривычное чувство что-то более тихое и упрямое, от чего хотелось отвернуться, но не получалось. Юноша не дал себе времени разобраться. - Эй, - сказал он грубее, чем хотел, протягивая руку, - Чего стоишь? Бери. Бакуго нужно было действовать, чтобы нарушить это странное, тянущееся напряжение. Изуку улыбнулся чуть шире, чем прежде, его пальцы переплелись с пальцами Кацуки уверенно и крепко. Тот сжал в ответ, сильнее, чем требовалось, проверяя где предел. Рука в его ладони не дрогнула и это неожиданно успокоило. - Отныне, - произнёс Изуку тихо, переводя взгляд с одного на другого, - Путь наш един. Что бы ни пришло, встретим вместе. Дом сей и ваш. Входите без страха… Женихи мои. Первые дни в доме кицунэ прошли в тишине. Они жили рядом, делили одно пространство, слышали шаги друг друга, дыхание за тонкими сёдзи, плеск воды в саду, не зная, как заговорить, и потому молчали, позволяя этой тишине расти между ними. Дом Изуку стоял в глубине храмовой территории, скрытый за бамбуковой рощей, намеренно отодвинутый от всего остального мира. Снаружи он казался небольшим, почти скромным, внутри же раскрывался неожиданной глубиной. Комнаты перетекали одна в другую, соединённые крытыми переходами, за ними открывался маленький сад с прудом, где медленно скользили карпы, а дальше веранда из тёмного дерева, выходящая на горы, затянутые по утрам туманом. Здесь всё словно замедляло шаг, и, оказавшись внутри, каждый невольно подстраивался под этот ритм. Кацуки выбрал самую дальнюю комнату, ту, что выходила на восток. Так он видел рассвет и просыпался раньше остальных. Это было не столько про вид, сколько про расстояние. Привычка держать дистанцию никуда не делась. Шото выбрал комнату у сада. Там пахло влажной землёй и водой, и по ночам ветер перебирал бамбук, заставляя его тихо шуршать, словно кто-то говорил вполголоса, не требуя ответа. Изуку не вмешивался. - Дом этот отныне и вам принадлежит, - тихо сказал он в первый вечер. - Выбирайте место, где душе вашей тише. И, не дожидаясь ответа, ушёл в глубину дома, за сёдзи, которую после никогда не закрывал до конца, оставляя тонкую щель возможности. Кацуки начал просыпаться рано. Здесь его никто не будил. Не было слуг, не было голосов, требующих его присутствия. Он открывал глаза сам, злясь, потому что почти сразу чувствовал запах риса. Изуку уже был на кухне. Каждое утро. Это было тем, к чему Кацуки привыкал дольше всего. В его мире готовили другие, здесь же тот, кого назвали посланником богини и хранителем этих гор, стоял у очага, помешивая рис в глиняном горшке, и тихо напевал что-то старое, на языке, которого Бакуго не понимал. - Не стой, - произносил Изуку, не оборачиваясь. - Заходи. Ты ведь уже не гость заблудший. В этом конечно не ощущалось приказа, хотя и ослушаться не тянуло. Кацуки садился в угол, спиной к стене, так, чтобы видеть весь зал, автоматически выбирая позицию, в которой ничто не остаётся вне поля зрения. Шото приходил позже. Садился напротив, чаще смотрел в окно или на чашку, из которой поднимался пар. Они ели молча, и тишина постепенно переставала быть острой, но так и не становилась лёгкой. Изуку не пытался её разрушить. Он не задавал вопросов, не тянул разговор, не искал отклика. Оставался рядом и это ощущалось сильнее, чем любое давление. На какой-то из дней Шото заметил, что рис каждый раз разный. Сначала едва уловимо, потом всё яснее, вкус, текстура, запах. Когда они остались вдвоём в комнате для чаепитий, он сказал об этом вслух. Изуку поднял взгляд и чуть улыбнулся. - Приметил? Он поставил перед Тодороки чашку. - Тот, кто видит малое, со временем начинает понимать большее. Шото отпил горький чай, именно такой, как он любил. Юноша уже понял, что кицунэ умеет проникать в разум, легко считывает, будто речь. А еще постепенно речь Изуку всё больше теряла архаичность, Шото и это связывал с присутствием их в доме. - Прошу прощения… Но разве это важно? Он поднял взгляд ненадолго, ровно настолько, чтобы не показаться невежливым. - Вы теперь живёте здесь. Разве можно не знать, что вам по вкусу? Шото на мгновение замолчал, подбирая слова. - Даже если мы об этом не просим? - Если ждать, пока спросят, многое так и останется незамеченным, - сказал он мягко. И после короткой паузы добавил, с лёгкой, почти неуловимой игривостью - К тому же… Не всё, что важно, люди умеют озвучить. - Понимаю. Это было неправдой. Тодороки не привык, чтобы его желания учитывали заранее, чтобы о нём думали без приказа, и это вызывало тихую, непривычную тревогу. Кацуки в этих разговорах не участвовал, не любил болтать попусту. Он оставался в своей комнате, разбирая и собирая принесённый в дар меч. Проводил пальцами по знакомым линиям, проверяя, не изменился ли он сам. Иногда Бакуго выходил в сад. Садился на веранду, свесив ноги, и смотрел на горы. Пытался думать о доме. Но каждый раз упирался в одно и то же. Теперь он был чьим-то мужем и от него ничего не требовали. Это сбивало сильнее любого приказа матери. Не потому, что Бакуго чего-то ждал, скорее не понимал, когда это что-то должно начаться и по каким правилам. В один день он не выдержал. Нашёл Изуку в одной из внутренних комнат. Тот сидел на полу, перебирая сушёные травы, пальцы окрасились желтой пыльцой. Кацуки остановился на пороге, давая себе шанс развернуться, затем всё же шагнул внутрь. - Эй. Ты. Кицунэ поднял голову. - М-м? Ко мне ли ты обращаешься? - Мы здесь уже кучу дней. И ничего не происходит. - Понимаешь ли ты, что есть ничего? - пауза легла мягко. - И должно ли что-то происходить? - Ты знаешь, о чём я. - Возможно, - ответил Изуку спокойно. - Но я хочу услышать это от тебя. Кацуки выдохнул через зубы. - Мы мужья. У нас есть… Обязанности. - Обязанности… - и на мгновение в голосе кицунэ прозвучала тень чего-то старого, почти усталого. - Сколь часто люди укрываются за сим словом. Мужчина слегка сменил позу, продолжая перебирать растения. Бакуго буравил его спину, переминаясь с ноги на ногу. - Кто же возложил на вас эти обязанности? - Все. - Все… - тихо откликнулся Изуку, он повернул голову, посмотрел через плечо на юношу снизу вверх. В уголках губ вновь мелькнула лисья тень. - Велико же было собрание... Я не требую от вас ничего. Ни ныне, ни поутру, ни в грядущие дни. Когда сами возжелаете, тогда и вернёмся к этому разговору. Кацуки нахмурился. - А если не захотим? - Тогда и не будем. - и мягко добавил - Не всё должно происходить только потому, что так принято. За сёдзи стоял Шото. Он не собирался подслушивать, просто проходил мимо, но, услышав голоса, остановился и не смог уйти. Когда мы сами этого захотим… Слова легли тяжело. В доме отца желания не существовало. Там были решения, приказы, ожидания. Он не выбирал, он соответствовал. А здесь впервые дали выбор. И Шото стоял, не двигаясь, за тонкой перегородкой, слушая собственное дыхание и не понимая, что делать с этим новым, непривычным ощущением. В доме Тодороки он никогда бы не спросил самого себя «хочу ли». Теперь же этот вопрос витал в воздухе и ответа на него у Шото не было. Дни тянулись, как нити из старого шёлка, медленно, мягко, почти незаметно перетекая один в другой. И всё же с каждым новым утром в этом неспешном течении происходили перемены. Дом оставался прежним, тихим, укрытым от мира, наполненным запахами дерева, воды и риса. Менялись они. Кацуки не смог бы сказать, в какой именно день это произошло. Просто однажды он поймал себя на том, что просыпается уже не от запаха еды, доносящегося с кухни, а от ощущения, что в доме есть дыхание, чужое, но не враждебное. От спокойствия, к которому юноша не привык и которому всё ещё не до конца доверял. Он перестал садиться спиной к стене. Сначала случайно, не придав значения. Потом ещё раз. И лишь спустя несколько дней понял, что теперь сидит иначе. Лицом к комнате, не проверяя каждое движение вокруг, не ожидая удара в спину. Это изменение, почти незаметное и оттого ещё более значимое. Шото тоже менялся, тише, осторожнее, словно прислушиваясь к самому себе. По утрам он стал выходить на веранду. Не ради того чтобы накормить карпов, а ради самого состояния. Он садился рядом с Изуку, не нарушая расстояния, но и не избегая. Смотрел на горы, затянутые мягким утренним светом, и позволял себе просто сидеть без задачи, без необходимости быть полезным, без ожидания оценки. Изуку не вмешивался, не нарушал эту тишину словами, не направлял, не исправлял. Лишь иногда, когда утренний ветер становился холоднее, он незаметно пододвигал чашку с чаем ближе к руке Шото или поправлял край циновки, чтобы та не скользила. Жесты оставались почти неуловимыми, именно поэтому значили больше. Кацуки замечал всё и каждый раз внутри поднималось странное, колючее чувство. Он не злился ни на Шото, ни на Изуку. Он злился на себя. На то, что не понимал, как просить о подобном. На то, что даже не был уверен хочет ли такого же. Однажды вечером, когда сад залило холодным лунным светом, Шото вышел на веранду и осознал, что он там не один. Изуку уже медитировал, чуть повернувшись к пруду, где тёмная вода отражала небо. Шото тихо сел рядом. Они долго молчали. Луна дрожала в воде, карпы спали у самого дна, и лишь ветер проходил сквозь бамбук, рождая едва слышный, стеклянный звук. - Вы никогда не спрашиваете, - произнёс Шото спокойно, не поднимая взгляда. Изуку прислушался к оттенку слов. - О чём ты желаешь быть спрошенным? - О том, что было раньше. Тишина между ними углубилась. - Минувшее это сад с закрытыми вратами, - отозвался Изуку мягко, всегда мягко. - Входить в него без разрешения значило бы ступать по чужим следам. Я не стану делать подобного… Пока ты сам не позволишь. - А если я не захочу рассказывать первым? Изумрудные глаза посмотрели на него спокойно, без ожидания. - Тогда и не надо. Всякому есть то, что хранится в тишине, и тишина та достойна уважения. - Я не очень понимаю, как правильно себя вести, - сказал Шото наконец, тихо и сдержанно. - Это не страшно. С незнания начинается всякий путь. Сбивается, лишь тот, кто мнит себя знающим. Он слегка повёл рукой, кладя её рядом с ладонью Тодороки, едва касаясь мизинцем его большого пальца. - Ты не один в том. Шото опустил взгляд на их контраст. Бледная исполосованная шрамами кожа касалась тёмной с глубокими светлыми ранами. - Я… Боюсь, - губы произнесли почти без звука. - Чего же? Замялся на мгновение. - Что не смогу чувствовать. Или… Что не буду хотеть. Что внутри… Ничего нет. - Пустота не рождает страх. Страх живёт лишь там, где ещё теплится жизнь, - рука Изуку ушла осторожно, не оставляя после себя ощущения потери. - Дай времени идти своим ходом. Оно не исцеляет всего… Но многое склоняет к свету. За углом стоял Кацуки. Слова долетали до него глухо, но достаточно ясно. Он боится. А я? Ответа не было. Злость для Бакуго оставалась проще. Её можно было направить, удержать, выплеснуть. А это… Другое. Он вернулся в свою комнату. Лёг, уставившись в потолок, и долго слушал, как за стеной продолжается чужая жизнь. На следующий день за завтраком Кацуки резко выдал. - Я хочу научиться готовить. Шото замер, не донёс чашку до губ. Изуку лишь слегка приподнял брови, и в уголках его глаз мелькнула тёплая искра. - О. Пламя желает не только жечь, но и питать? - Не начинай, - буркнул Кацуки. Смех кицунэ уже стал привычным для них двоих, тихий, искренний. - Я рад, чтож подойди, покажу. Кацуки присел у ирори, Изуку взял его руку спокойно, будто это самое естественное, что есть и направил к рукояти ножа. В ту же секунду Бакуго осознал, он не отдёрнул ладонь, не напрягся, только чувствовал тепло. - Умеешь ли резать? - Изуку смотрел снизу, глаза прятались за кудрявой чёлкой, волосы кицунэ почти никогда не убирал. - Мечом, - коротко ответил Кацуки. - Меч рубит. Нож же ведёт. Тебе необходимо попробовать не одолевать, а направлять. Кацуки фыркнул, но послушал, сначала получалось неровно. Лезвие уходило в сторону, куски выходили разными. Он злился, тихо, внутри себя, хотя понимал, Изуку слышит все сквернословные мысли и хихикал про себя. Но кицунэ не поправлял словами. Лишь иногда касался его руки, направляя движения. И от лёгких прикосновений Кацуки ощущал, как уши становятся горячее. Шото наблюдал за этим со стороны. Он учится… И его не торопят. И простой мысли стало легче. Спустя несколько дней Тодороки сам обратился к Изуку. - Можете научить меня заваривать чай? - С радостью, - и довольной ноткой в голосе. Шото повторял движения аккуратно, но скованно. Пальцы сжимали чайник слишком сильно. - Ты держишь его, словно противника. Но чай не ведает вражды. - Я привык иначе, - ответил юноша, опуская взгляд. - Если не держать крепко, всё уходит. - Привычка тот же узел, - заметил Изуку. - Но узлы не рвут, их распускают. - накрыл его руку своей. - Доверься. Тодороки почувствовал, как собственные пальцы дрогнули от нетерпения под рукой кицунэ. С принятием для себя он давно почувствовал, что жаждет таких касаний время от времени. Отогнав неуместные мысли Шото выдохнул и чуть ослабил хватку, чайник остался в руке. - Видишь, - тихо добавил Изуку с лёгкой улыбкой, - Не всё стремится покинуть тебя. Ночь была тихой, наполненной мелкими, почти незаметными звуками. Редким плеском воды в пруду, шорохом бамбука за окном, далёким криком совы. Луна заливала коридор мягким белым светом, и тени от ветвей скользили по стенам. Кацуки не спал. Он лежал на футоне, уставившись в потолок, и чувствовал, как время растягивается, теряя форму. Сон не приходил из-за странной, непривычной ясности внутри. В тишине Бакуго вдруг стал слишком хорошо слышать самого себя. - Всё равно не усну… - пробормотал он себе под нос и поднялся. Шёл босиком по холодному полу коридора, и каждый шаг отдавался в теле коротким, острым ощущением реальности. У приоткрытой сёдзи комнаты Изуку Кацуки остановился. Шото стоял рядом, чуть в стороне, опершись спиной о стену. Тонкий свет из щели ложился на его лицо. Юноша не сразу повернулся и всё же, когда Кацуки оказался рядом, Тодороки слегка склонил голову. - Не спится? - Ага, - коротко ответил Бакуго. - А ты чего тут? - То же самое. Они помолчали, общее смятение объединяло. - Давно стоишь? - спросил Кацуки. - Недолго. - И что, так и будем торчать тут? - А ты уже решил войти? Кацуки усмехнулся по инерции. - Почти. - Почти это не «да». - Проверим? В этот момент между ними не оставалось соперничества. Только странное, молчаливое согласие на то, что они оба стоят на одном пороге и оба не знают, что с ним делать. И в какой-то момент это знание само стало решением. - Тогда вместе, - сказал Шото. Кацуки пожал плечами. - Вместе так вместе. И они вошли. В комнате горела одна лампа. Керамическая, с прорезями, сквозь которые свет ложился на стены узором, похожим на листья, дрожащие на ветру. Изуку сидел на футоне в лёгком дзюбане, поджав ноги, и держал в руках чашку. Он не выглядел удивлённым. Даже не поднял головы резко, лишь мягко перевёл взгляд и ласково улыбнулся. - Я надеялся, что вы зайдете. Он поставил чашку и чуть постучал ладонью по циновке рядом с собой. - Садитесь. Шото сел первым. Аккуратно, собранно, старался не нарушить пространство вокруг. Кацуки сел рядом чуть позже, оставляя небольшую дистанцию. И тогда, в мягком свете лампы, оба они, каждый по-своему, вдруг увидели Изуку не так, как обычно. Это было чем-то более телесным, тем, что прорастало где-то под рёбрами и спускалось ниже, заставляя кровь двигаться быстрее. Кицунэ потянулся за чайником, и лёгкая ткань дзюбана скользнула по его плечу, открывая больше, чем обычно. Кацуки заметил это сразу. Плечи у Изуку были широкими, конечно не такими массивными, как у него самого, но крепкими, с плавным, текучим рельефом мышц. Ключицы выступали отчётливо, образуя мягкую впадину у основания шеи, там, где бился пульс. Кацуки смотрел на эту впадину и вдруг понял, что хочет прижаться к ней губами. Чувствовать, как бьётся жизнь под кожей и движется кровь. Что со мной? Изуку наклонился, чтобы поставить чайник на жаровню, и дзюбан натянулся на спине, обрисовывая линию. Каждый позвонок угадывался под тканью, мягкий, плавный изгиб, который хотелось провести пальцами, от шеи до самого низа, туда, где ткань исчезала за поясом. Кацуки сжал зубы. Внутри, низко в животе, разливалось что-то горячее, нетерпеливое. Он вдруг представил, как стягивает этот лёгкий дзюбан с плеч Изуку. Ткань бы скользила по коже, открывая сначала ключицы, потом грудь, потом живот. Он бы касался ладонью тёплой, золотистой кожи, чувствуя под пальцами каждый мускул и движение дыхания. Увидел бы, есть ли и там, под тканью, веснушки, пересчитал бы их губами. Бакуго сжал кулак, пытаясь задавить это ощущение. Не помогло. Шото смотрел иначе. Он оценивал, как дзюбан свободно сидит на Изуку. Ткань обтекала его тело, подчёркивая. Шото заметил, как мягко падают складки на груди и ложится ткань на боках, собираясь у пояса. Под этим тёплое, живое тело. Захотелось прижаться, почувствовать. Уткнуться лицом в плечо, вдохнуть запах трав и дыма, ощутить, как чужая грудь поднимается и опускается в такт. Он никогда не желал подобного раньше. Никогда не понимал, зачем люди ищут тепла друг друга. А сейчас захотел. Так сильно, что пальцы задрожали. Изуку потянулся за чашкой, рукав дзюбана сполз, открывая предплечье. Крепкое, с выступающей косточкой. Шото смотрел на это запястье и представлял, как прижимается к нему губами. Чувствует пульс и жизнь этого странного, древнего, тёплого существа, которое сидит рядом с ними и не требует ничего. Кацуки сглотнул, Шото шумно выдохнул. Я хочу его, сейчас. Здесь. Изуку замер. Он просто сидел, держа в руках чашку, и позволял им смотреть. Позволял себе быть видимым. Кицунэ чувствовал их взгляды. Жаркий, нетерпеливый от Кацуки. Тихий, почти молящий от Шото. И ничего не говорил, не приближался, не предлагал. - Ночь хорошее время, - сказал Изуку, глядя на огонь. - Днём слишком много слов. Ночью остаётся только правда. - Я не люблю думать ночью, - буркнул Кацуки, голос хриплый, больше чем обычно. Он отвёл взгляд, но через мгновение вернул. Раз уж сидит тут, то насмотрится вдоволь. - И всё же думаешь, - спокойно ответил Изуку. Кацуки не стал спорить. Шото смотрел на огонь, потом снова на руки Изуку. Казалось, что если коснётся их сейчас, то сможет почувствовать всё, чего никогда не чувствовал. - Изуку-сан, - тихо произнёс Тодороки. - Да? - Вы говорили… Когда мы сами будем готовы. Изуку чуть наклонил голову, внимательно слушая. И в этом наклоне, в том, как прядь волос упала на лоб, было что-то, от чего у Шото пересохло в горле. - Я... Мы не понимаем, готовы ли. Мужчина выпрямился, поставил чайник на жаровню. Движения его плавные, и оба следили за ними заворожённо. - Тогда не торопитесь, - в голосе его появилась лёгкая, почти невесомая игривость, как у ветра, который трогает листья и тут же исчезает. - Лис не ловит мышь, пока та сама не подойдёт ближе, чем нужно. - Это что ещё за сравнение? - фыркнул Кацуки - Мудрое, - мягко отозвался Изуку. - И честное. Он разлил чай по чашкам, отдал сначала Шото, потом Кацуки, и только после себе. Когда пальцы Изуку едва коснулись пальцев Кацуки, передавая чашку, Бакуго замер на мгновение. Кожа кицунэ тёплая, а прикосновение обожгло. Кацуки сжал чашку, но на самом деле хотел сжать руку, удержать. Шото видел, как дрогнули пальцы Бакуго. И почувствовал что-то, похожее на ревность. Тихую, почти невесомую, но от этого не менее острую. Ему тоже хотелось, чтобы его коснулись. Сильнее, чем чая. Сильнее, чем воздуха. - Я принесу нам сладости, подождите тут. - Изуку поднялся с футона, вышел из комнаты. Кацуки отпил чай, горячим, чуть горьким, но он не чувствовал вкуса, только тепло, которое расходилось по груди, опускалось ниже, туда, где уже давно горело. Шото держал свою чашку обеими руками. Его пальцы гладили горячую керамику, и он представлял, что это не чашка, а рука Изуку. - Он странный, - прорычал Кацуки - Возможно. - И ты ему веришь? Тодороки не ответил сразу, вспоминал, желание прижаться губами к запястью. - Я думаю… Он не требует, чтобы ему верили. И, возможно, поэтому всё так получается. Они оба поёрзали на татами, сидеть было неудобно из-за растущего напряжения в паху. Кацуки знал, что у Тодороки такая же беда. Всё таки они провели множество дней в доме втроем, научились понимать друг-друга. - Бред какой-то. Изуку вернулся в комнату с деревянным подносом в руках. На нём стояла керамическая плошка с мелкими рисовыми сладостями, присыпанными кунжутом, и три маленькие тарелочки. Он двигался плавно, почти неслышно, и лёгкий дзюбан колыхался при каждом шаге, открывая то колено, то край бедра. Кацуки смотрел на эти мелькающие кусочки золотистой кожи и чувствовал, что внутри всё затягивается тугим узлом. Изуку опустился на футон ближе, чем раньше. Не вплотную, но достаточно, чтобы между ними почти не осталось расстояния. Кацуки почувствовал запах трав и дыма, смешанный с чем-то сладковатым, может, от угощений, может, от самого Изуку. - Вы не ушли, - сказал кицунэ, ставя поднос на циновку. В голосе тихая, тёплая констатация. - А должны были? — огрызнулся Бакуго, голос сел, рычание вышло не таким уверенным, как хотелось бы. - Не должны, - Изуку повернулся к нему, и в свете лампы его глаза казались почти прозрачными, молодая листва на просвет. - Но могли. Шото молчал. Он смотрел на то, как Изуку сидит чуть боком, опираясь на одну руку, отчего дзюбан натянулся на груди и бёдрах. Ткань обрисовывала то, что обычно скрыто, мягкий изгиб талии, округлость бедра, линию ноги. Он знает. Он всё знает. Изуку взял одну сладость, поднёс к губам и откусил маленький кусочек. Кацуки следил за его губами, как они смыкаются, а язык слизывает крошки. Внутри всё обожгло новой волной жара. - Хотите попробовать? - спросил кицунэ, протягивая плошку. Смотрел он не на сладости, а на них. Из-под ресниц, с лисьей игривостью, которую Шото не ожидал встретить и был рад обнаружить. - Я не это хочу попробовать. - Кацуки рыкнул. Изуку улыбнулся той самой улыбкой, начинающейся в уголках губ и расползалась по лицу, касаясь глаз. - А что же ты хочешь, Бакуго Кацуки? Скажи, - тихо попросил кицунэ. - Я не умею читать мысли. Не всё время. - Врёшь, - выдохнул юноша. - Ты можешь взять, что хочешь. Но только если осмелишься сказать. Кацуки смотрел на рот Изуку и на то, как его язык касается нижней губы. - А ты, Тодороки Шото. Что ты хочешь? Юноша прерывисто вздохнул. Изуку отодвинулся. Сел прямо, сложив руки на коленях так, чтобы они видели всё. Дзюбан сползает с плеча, открывается шея и ключица, ткань собирается складками на бёдрах. Кацуки сжал кулаки, ногти впились в ладони. - Хотим, - сказал он коротко, резко, почти выплюнул. - Чего именно? - Тебя. Мы хотим тебя. Шото вздрогнул, услышав «мы». Но не возразил. Изуку смотрел на них обоих, улыбка медленно менялась, в ней появилось что-то новое. Лёгкий игривый дразнящий вызов. - Тогда возьмите, - сказал он и откинулся на футон, опираясь на локти. Дзюбан разошёлся на груди, открывая больше, чем когда-либо прежде. Кацуки увидел гладкую кожу, покрытую редкими веснушками, которые спускались от ключиц к груди. Изуку лёг, чуть разведя колени, и ткань дзюбана натянулась на бёдрах, обрисовывая их округлость. Они были не такими, как у Кацуки, узкими, сухими, воинскими. Они были полными, мягкими, с чувственной силой. Бакуго смотрел, внутри всё загоралось. Ему хотелось сжать бёдра, вцепиться, оставить следы пальцев. Прижаться к ним лицом, вдохнуть запах, укусить. Взгляд Шото скользил по изгибу. Он представил, как проводит ладонью по коже медленно, от колена до талии. Как бедро под его пальцами теплеет, а Изуку выдыхает, чуть прогибаясь в спине. Кацуки не выдержал первым. Он подвинулся резко, почти рывком. Оказался рядом с кицунэ на коленях. Взял его крепко за плечи и замер, чувствуя под пальцами тепло чужой кожи. - Попроси. - Изуку следил горящими зеленью глазами. - Можно? - вышло стыдливо нетерпеливо. - Можно. Кацуки наклонился и поцеловал его шею. Жадно, почти кусая. Под губами забился пульс, Изуку выдохнул, запрокидывая голову. Это прикосновение развязало что-то внутри. Кацуки не мог прекратить целовал шею, спускаясь к ключицам. Шото смотрел. Внутри всё горело тягуче, глубоко. Чувствовал, что тоже хочет коснуться. Не так, иначе. Он подвинулся ближе. Оказался с другой стороны Изуку. Коснулся его руки, той, что лежала на циновке, расслабленная, открытая. Шото провёл пальцами по тыльной стороне ладони, очерчивая шрамы. Каждый из них белая неровная линия на золотистой коже. Юноша наклонился и поцеловал их. Один, другой, третий. Изуку выдохнул тихо, почти беззвучно, но Тодороки услышал. - Тебе нравится? - спросил Шото, не поднимая головы. - Да, твои губы, - ответил Изуку. - Они нежные. Кацуки услышал это и оторвался от ключиц, посмотрел на Шото. Тот целовал шрамы на руке Изуку, медленно, благоговейно. Кацуки вдруг понял, что они оба здесь. Хотят, но по-разному. - Тодороки. Тот поднял голову. - Ты чего такой медленный? - Не умею быстро. Изуку тихо рассмеялся. Протянул свободную руку, коснулся щеки Шото, очерчивая большим пальцем контур шрама. - И не надо. Ты хорош таким. Кацуки сжал зубы от нетерпения. Он хотел действовать. Желал слышать, как кицунэ дышит чаще, а его тело откликается. Бакуго потянул дзюбан вниз, открывая полностью грудь. - Помоги, - бросил он Шото. Тодороки секунду колебался. Потом взялся за другой край ткани. Они стянули дзюбан с Изуку вдвоём неуклюже, торопливо, но вместе. Ткань скользнула по телу. Кацуки смотрел и не мог надышаться. Грудь Изуку была гладкой, с редкими веснушками. Розовые соски уже затвердели. Бакуго наклонился и взял один в рот не думая, просто делая то, что велело тело. Изуку выгнулся, пальцы вцепились в циновку. - Кацуки… Звук собственного имени, произнесённого этим голосом, ударил куда-то в низ живота. Бакуго застонал, прижимаясь губами к груди, покусывая и облизывая. Он чувствовал на языке дрожь Изуку и наслаждался твёрдыми сосками, перекатывая их между губами один за другим. Шото смотрел на это и чувствовал, как внутри тает последний лёд. Он коснулся живота Изуку, мягкого, с лёгким рельефом и провел кончиком пальцев по дорожке зеленоватых волос к поясу дзюбана, который ещё держался на бёдрах. - Можно? - Можно, - выдохнул Изуку. Шото потянул ткань вниз. Медленно, настолько, что Кацуки, оторвавшись от груди и зарычал. - Да быстрее! - Не торопи, - тихо указал Изуку. - Он делает так, как нужно ему. Кацуки хотел возразить, но посмотрел на Шото, увидел его сосредоточенное лицо, заметил дрожащие пальцы и замолчал. Дзюбан сполз до конца. Бёдра. Те самые, которые притягивали взгляды сквозь ткань, теперь были открыты. Полные, округлые, с мягкой кожей, на которой проступали редкие веснушки. Кацуки провёл ладонью по одному бедру, сжал, пальцы утонули в плоти. Между бёдрами дёрнулся, постепенно твердеющий член. - Ты… - Что? - Изуку смотрел на него из-под ресниц. - Ты не такой, как я думал. - А какой? Кацуки не ответил. Он снова наклонился и поцеловал бедро там, где кожа была самой мягкой. Укусил, наслаждаясь тем как Изуку дрожит и не отстраняется. Шото коснулся другого бедра кончиками пальцев, едва-едва. Провёл по изгибу, от колена до талии. - Шото, - позвал Изуку. - Ты можешь сильнее. Он сжал осторожно, боясь сделать больно. Но кицунэ выдохнул с облегчением, как будто ждал этого. - Так хорошо. Кацуки поднял голову. Посмотрел на раскрасневшееся лицо Изуку, прикушенную губу, на глаза, которые стали тёмными, почти чёрными. - Ты хотел, чтобы мы тебя коснулись. С того самого дня. - Да. - И ждал. - Ждал. Шото тем временем опустился ниже. Коснулся губами внутренней стороны бедра, Изуку вздрогнул, прикрыл глаза, прекращая зрительный контакт с Кацуки - Шото… - Ты сказал, можно, - напомнил Тодороки. - Я делаю, как нужно мне. Изуку прерывисто рассмеялся. Протянул руку, запустил пальцы в длинные волосы Шото, придерживая. - Вы такие… Разные. Один огонь. Другой лёд. А я между. - Между самое тёплое место, - сказал Тодороки, не отрываясь от бедра. Кацуки смотрел на них и его охватило желание быть частью этого. Он наклонился и поцеловал Изуку в губы. В первый раз. Кицунэ ответил мягко, но уверенно. Его губы тёплые, чуть солёные, пахли сладостями и чаем. - Тебе надо поучиться искусству поцелуев, - прошептал Изуку игриво, отстраняясь. - Заткнись, - выдохнул Кацуки и прижался к губам снов. Шото поднял голову, посмотрел на них. Пальцы Кацуки сжимают затылок зелёных кудрей, а Изуку отвечает на поцелуй не отстраняясь и не торопясь. Тодороки почувствовал, что тоже хочет этого. Не только касаться тела, а целовать. Быть ближе. Он выпрямился, дёрнул плечо Кацуки. - Бакуго-сан. Тот оторвался от Изуку, повернул голову. - Что? - Я тоже хочу. Кацуки посмотрел в разноцветных глазах. - Тогда иди сюда. Шото подвинулся ближе. Нежно, робко коснулся губами щеки Изуку. Кицунэ повернул голову, поймал его губы своими. Тодороки замер на мгновение, а потом ответил, неумело, но искренне. Кацуки взял руку Шото, положил себе на плечо. Потом накрыл ладонью бедро Изуку. Кицунэ отстранился от поцелуя потянул Бакуго за ворот юката, притягивая ближе. - Ты слишком одет для того, кто так хотел. - Я сам разденусь, - рыкнул Кацуки, руки его дрожали, когда он потянул пояс юката. Шото вытянул руку молча, не спрашивая. Пальцы его были холодными, и когда они коснулись живота юноши, тот вздрогнул от неожиданности. - Ты… - начал Бакуго. - Помогаю. Юката упал на циновку. Кацуки остался обнажённым, сильным, широкоплечим, с рельефными мышцами. Изуку смотрел на него долго, изучающе, и в этом взгляде не было ни стеснения, ни насмешки. - Красивый, - сказал он просто. - Заткнись, - ответил Бакуго, но покраснел и это заметили все. Шото смотрел на тело Кацуки, внутри поднималось новое желание понять, каково это быть таким сильным. - Можно? - спросил он. - Валяй. Рука коснулась мускулистой груди Бакуго кончиками пальцев. Тодороки водил по мышцам и шрамам, по тому месту, где билось сердце. Кацуки дышал тяжело, не отстранялся. - И правда красивый. Изуку улыбнулся. - Твой черёд, - сказал он, глядя на Шото. - Я… - Не бойся. Тела моих мужей это то, что я хочу лицезреть. Тодороки кивнул, потянул пояс своего юката. Пальцы дрожали, но он не останавливался. Кацуки смотрел на него в ожидание. Юката скользнула с плеч, показывая жилистое, сухое тело, покрытое рубцами Изуку протянул руку. Коснулся шрама на левом боку. - Больно? - Уже нет, - ответил Шото. Кицунэ наклонился и поцеловал нежно шрам, пытаясь забрать ту печаль, которая в нём застыла. - Больше никто не сделает тебе больно, - кивнул Кацуки. Изуку улыбался, глядя на них. - Идите сюда, - сказал он, разводя руки. Они оба придвинулись ближе. Кацуки оказался слева, Шото справа. Изуку лежал между ними, чувствуя тепло, дыхание и желание. - Твои бёдра… - выдохнул Бакуго, оглаживая их. - Что с ними? - Они… - Кацуки сжал зубы, подбирая слово. - Бесят. Не могу перестать на них смотреть. Изуку захихикал, водя кончиком носа по щеке Тодороки. - Тогда смотри. Трогай. Делай что хочешь. Они двигались синхронно, делая то, что велело тело. Изуку лежал между ними, чувствуя их губы на коже, руки на бёдрах и улыбался, потому что ждал этого момента долго. - Теперь вы. - Что мы? - спросил Бакуго, не отрываясь покусывание ляшки Изуку. - Друг друга. Целуйте друг друга. Я хочу видеть. Кацуки замер. Шото тоже. Они посмотрели друг на друга. В глазах Бакуго вызов. В глазах Тодороки вопрос. - Ты хочешь? - спросил Шото. - Не знаю, - ответил Кацуки. - А ты? Шото подумал, потом кивнул. - Попробуем. Кацуки сжал зубы. Потом наклонился и поцеловал. Это было странно, не так, как с Изуку. Губы Шото холодные. Он не отвечал сразу, замер, будто не веря. Потом его рука легла на затылок Кацуки, и он ответил наконец зашевелил губами. Если поцелуй с Изуку для Бакуго ощущался танцем, где кицунэ давал себя вести, позволял посасывать губы и кусать язык. То Шото противился напору, он медлил, нежно водя языком по губам, сбавляя желание Кацуки. Изуку смотрел на них с глубоким наслаждением, поглаживая свой член. Затем перевёл взгляд вниз. Рука легла на член Кацуки, обхватывая пальцами внушительную толщину. Бедро прижалось к члену Шото, потираясь о длинный ствол. Пока мужья целовались, невеста прижималась к ним, тёрлась, дразнила. - Изуку… - выдохнул Кацуки, отрываясь от Шото. - Что? - Ты… Ты невыносим. Бакуго опустил взгляд на член Изуку и наконец позволил себе рассмотреть его в деталях. Небольшой, с тёмно-розовой головкой, которая уже блестела от возбуждения. Кацуки вдруг понял, что хочет взять его в рот, чтобы почувствовать вкус, ощутить, как он твердеет на языке. - Ты дрожишь, - сказал Шото, касаясь губами плеча кицунэ. - Из-за нас. Тодороки тоже смотрел на член Изуку, заметил что тот пульсирует в такт сердцу, увидел что кицунэ сжимает бёдра, пытаясь сдержаться. Изуку слегка развёл ноги, и между ягодиц внизу показалась дырочка. Кацуки с Тодороки внезапно резко сглотнули. Изуку прекрасно понимал, отчего. - Вам не терпится, знаю, но сначала я обучу вас. Он сел, подтянул колени к груди, потом развёл их, открываясь. Вид получался настолько откровенным, что юноши смущенно отвели взгляды на миг, а затем жадно уставились обратно. - Вы оба никогда не были с мужчиной. Это не стыдно. Но я не хочу, чтобы мне было больно, а вам неловко. У сундучка рядом с футоном открылся ящик и Изуку достал оттуда алый флакон, открыл. На пальцы щедро полилось масло, стекая по ладони. Кицунэ опустил руку между бёдер, коснулся входа не торопясь. Покрытые шрамами они скользили по пульсирующему колечку. - Сначала нужно расслабить мышцы. Нельзя входить сразу. Даже если очень хочется. Он ввёл один палец медленно, до первой фаланги и выдохнул. Кацуки смотрел на это, внутри всё разрывалось жаром. Член пульсировал, почти болезненно. - Видите? - спросил Изуку. - Один палец. Потом два. Он добавил второй и замер, давая себе привыкнуть. Шото смотрел на сжимающиеся мышцы и натягивающуюся кожу. Его член, не такой толстый как у Кацуки, но длинные, слегка сгибающийся наверх, дернулся и смазка капнула на футон. - Два пальца, - повторил Изуку. - Нужно подождать, пока мышцы привыкнут. Потом можно ими двигать медленно, круговыми движениями. Он начал изгибать пальцы плавно, ритмично, и Кацуки заворожённо следил за этим движением. Ему хотелось быть вместо и чувствовать, как Изуку раскрывается навстречу. - Третий палец, - в голосе Кицунэ появилась лёгкая хрипотца. - Если у тебя толстый нужно три. Если длинный и тонкий можно два. Он посмотрел на Бакуго из под ресницы, на его толстый, тяжёлый член и лукаво облизнул губы. - Тебе понадобится три. Кацуки покраснел. - Заткнись. Изуку добавил третий палец медленно, осторожно, и замер, закрывая глаза. Его член дёрнулся, выпуская прозрачную каплю, которая стекла по животу. Бакуго сглотнул, почувствовал солоноватый привкус на губах. - Изуку… - позвал Шото. - Да? - Можно я коснусь тебя там, я хочу помочь. Изуку кивнул. Убрал пальцы, чувствуя, как мышцы смыкаются за ними. Потом взял руку Шото, налил масла. - Делай как я, твои пальцы длинные, делай осторожно. Шото ввёл медленно, едва выдыхая, чувствуя жар внутри и принимающие его мышцы. Изуку выдохнул, кладя голову на плечо Кацуки. - Хорошо, - сказал он. - Ещё. Шото добавил второй палец. Его член, длинный и тонкий, дёрнулся в такт движению, ударяя по животу. Кацуки смотрел на это и собственная пульсация отдавалась в висках, он налил масло на свою ладонь. - Я тоже... Изуку кивнул, закрывая глаза и позволяя голосу раскрыться чуть громче. Бакуго коснулся входа рядом с пальцами Шото. Слегка надавил, проникая рядом. - Теперь не нужно вставлять их глубоко, где-то до середины, ищите. Внутри, на передней стенке. Там есть место… - Изуку выдохнул, когда пальцы Кацуки коснулись нужной точки. - Да вот здесь. Бакуго замер. Под его пальцами пульсировало что-то плотное, гладкое, тёплое. Он нажал и кицунэ вскрикнул, выгибаясь, пальцами вцепившись в плечо Шото. - Что это? - спросил Кацуки, не убирая пальца. - Точка, - ответил Изуку, тяжело дыша. - Самое чувствительное место. Если давить на неё во время близости… - он не закончил, потому что Кацуки нажал снова, и слова перешли в стон. Шото смотрел, запоминая. Потом осторожно подвинул свои пальцы, нашёл ту же точку рядом с пальцами Бакуго. Нажал легче, нежнее. Изуку застонал длинно, прерывисто, и его член дёрнулся, выпуская прозрачную каплю. - Видите? - прошептал он. - Если входить так, чтобы член касался этого места… Удовольствие становится в разы сильнее. - А ты хочешь члена? - Кацуки казалось, что алая пелена застилает глаза. - Да, хочу. Они убрали пальцы. Изуку лёг на спину, разводя колени шире, открываясь полностью. Его бёдра дрожали, вход пульсировал, сжимаясь и разжимаясь в такт дыханию. Кацуки смотрел на это маленькое, розовое, влажное от масла, отверстие. Рядом, совсем близко, дышал Шото. Его рука лежала на плече Изуку, пальцы медленно гладили кожу. - Скажи, что хочешь моего члена, жена. - Кацуки взял себя у основания, потираясь головкой о дырочку. Кицунэ вздрогнул, сводя брови, он поджал губы, затем выдохнул, глаза голодно следили за движением члена. - Муж, я жажду почувствовать тебя внутри. Бакуго довольно заурчал, навис над Изуку, опираясь на локти. Посмотрел в зелёные, полные влажности и ожидания глаза. Кацуки приставил головку к входу. Коснулся и почувствовал, как мышцы Изуку сжимаются. Он нажал, головка вошла, и кицунэ выдохнул, прикрывая глаза. Пальцы Шото на его плече сжались чуть сильнее. - Не бойся. Кацуки вошёл медленно. Сейчас каждое движение казалось вечностью. Мышцы сжались, Изуку напрягся, а потом расслабился, принимая его. Член утонул в тепле миллиметр за миллиметром, а стенки обхватывают его, пульсируя. Изуку было тяжело. Кацуки ощущал это по тому, как напряглись его бёдра, а пальцы вцепились в циновку и дыхание стало чаще. Но Бакуго не останавливался входит, физически не мог. Шото наклонился, невесомо коснулся губами виска Изуку. - Дыши, - прошептал он. - Мы здесь. Мужчина прерывисто выдохнул и его тело расслабилось, принимая Кацуки глубже. Бакуго тем временем взял в руки бёдра Изуку, пальцы утонули в загорелой коже, сжимая, массируя, оставляя красные следы. Он гладил их от колен до талии, от талии до колен, чувствуя, как кожа теплеет под его ладонями, и Изуку начинает двигаться навстречу. - Твои бёдра… - прорычал Кацуки. - Бесят. Он поднял одну ногу кицунэ, закинул себе на плечо, поцеловал щиколотку, а потом укусил косточку не сильно, но чувствительно. - Кацуки… Что ты… - Целую, - ответил Бакуго, не отрываясь от ноги. - Ты сказал делай что хочешь. - Тогда двигайся внутри, чуть выше, - прошептал Изуку. - И глубже. Кацуки изменил положение таза. Почти сразу мужчина вскрикнул громко, не сдерживаясь, выгибаясь под ними, пальцами вцепившись в его плечи, оставляя красные полосы. Мышцы вокруг его члена сжались резко, почти до боли, и Бакуго замер, давая себе привыкнуть. Шото продолжал гладить плечо Изуку, другой рукой накрыв его ладонь, сжатую в кулак, разжимая пальцы, вплетая свои между ними. - Да… Вот так… Именно так… - Изуку дышал тяжело, с хрипотцой, и каждое слово вырывалось вместе со стоном. Кацуки двинулся осторожно, целенаправленно, чувствуя, как головка касается этого места при каждом толчке. Нога, закинутая на его плечо, вздрагивала при каждом движении, пальцы сжимались и разжимались. Изуку стонал, не переставая, его тело дрожало, сжималось вокруг члена, пульсировало. Бакуго рычал, член скользит внутри, мышцы обхватывают его, то сжимаясь, то расслабляясь. - Ты… - выдохнул Кацуки. - Невыносимо хорошо. Шото коснулся члена Изуку, провёл пальцами по стволу, чувствуя, как набухают вены. Сжал у основания. Кицунэ выдохнул, утыкаясь лицом в шею Тодороки. - Шото… - Я здесь, держу тебя. Он наклонился и поцеловал Изуку нежно в губы, водя кончиком языка. Затем в шею. Медленно, нежно, оставляя влажные следы. Касался языком пульсирующей жилки, ощущая дрожь. Губы Шото были мягкими, и он водил ими по коже, не торопясь, чувствуя солоноватый привкус пота смешивается с запахом трав и масла. - Ты… Такой нежный, - прошептал Изуку. Тодороки спустился ниже, к груди, взял сосок в рот. Кицунэ выгнулся, пальцами вцепившись в волосы Шото, не сильно, но требовательно. - Сильнее… Тодороки укусил, Изуку застонал, и этот стон смешался с движений Кацуки и его стонами низкими, гортанными, с рычащими нотками. - Ещё, - прошептал Изуку. - Пожалуйста. Кацуки ускорился, чувствовал, как напряжение растёт внутри, яйца подтягиваются к телу. Пальцы его сжимали бедро Изуку не отпуская, гладя, массируя. Шото одной рукой трогал грудь кицунэ, пальцами играл с соском, сжимал, отпускал. Другой держала его за руку, переплетя пальцы. Изуку сдавливает ладонь в ответ ритмично, в такт толчкам Кацуки. Бакуго почувствовал, как его сжимает изнутри, мышцы пульсировали вокруг члена в быстром ритме, он зарычал, кончая глубоко внутри, чувствуя, как сперма толчками выходит из него, заливая внутренности Изуку тёплым, густым теплом. Кацуки замер, тяжело дыша, нога всё ещё лежала на его плече, и Бакуго повернул голову, поцеловал щиколотку нежно, поверх укуса. - Не выходи, - прошептал Изуку. - Ещё немного. Кацуки остался. Тепло разливалось по телу, напряжение уходило, мир сузился до этого мгновения. Член постепенно становился мягче, а Изуку всё ещё сжимается вокруг него, будто не хочет отпускать. Шото не убирал рук. Он гладил плечо мужчины, целовал его шею, шептал что-то тихое, бессвязное, слова, которые не имели значения, но сами звуки успокаивали. Изуку улыбнулся, прикрывая глаза. Кацуки наконец вышел медленно. Опустил аккуратно ногу Изуку с плеча. - Ты ещё не кончил, - выдохнул Бакуго. - Знаю, - слова давались с трудом. Кацуки посмотрел на Шото, лежащего рядом, на Изуку, который уткнулся лицом в его шею. Бакуго потянул Тодороки за руку. - Ложись на спину. - Зачем? - Делай, что говорю. Шото послушался. Откинулся на циновку, глядя в потолок, не понимая, что будет дальше. Кацуки повернулся к Изуку, взял его за бёдра, приподнял. Изуку не сопротивлялся, только выдохнул, когда его уложили сверху на Шото, грудью на грудь, бёдрами на бёдра. - Кацуки… Что ты… - Тише, - прорычал Бакуго. - Делай, что говорю. Он встал на колени сзади, раздвинул ягодицы Изуку. Из входа вытекала сперма, белая, густая, смешанная с маслом. Она стекала по промежности и капала на член Шото, твёрды, пульсирующий, прижатый к животу. - Она станет смазкой для тебя. - сказал Кацуки, проводя пальцами по входу Изуку, собирая жидкость и показывая палец Тодороки. Шото едва вздохнул. - Понял. Кацуки помог Изуку приподняться, направил член Шото ко входу. Головка коснулась пульсирующего отверстия, липкого от спермы и масла. - Входи медленно. Шото послушно выполнил, приподнял бедра. Внутри было скользко и податливо. Изуку громко застонал не сдерживаясь. - Шото… - Я здесь. Я внутри тебя. Кацуки смотрел на то, как их тела соединились, член Шото исчезает в пульсирующей дырочке, сперма вытекает, смешиваясь с потом и маслом, стекая по яйцам на циновку. Член Бакуго, только что кончивший, снова начал твердеть. Он наклонился, поцеловал спину Изуку, там, где позвонки выступали под кожей. Провёл языком по позвоночнику, спустился ниже, к пояснице, лизнул, почувствовал вкус спермы и масла, солоноватый, терпкий. - Кацуки… - выдохнул Изуку. - Мы оба здесь. Шото двинулся медленно, плавно, чувствуя, как касается точки при каждом толчке. Изуку стонал, не переставая, его тело дрожало, сжималось вокруг члена Тодороки, пульсировало. Кацуки поглаживал ягодицы Изуку, двигал ими, насаживая кицунэ на член Шото. Ритмично, плавно. Сперма, вытекающая из дырочки, делая всё скользким, влажным, почти неприличным. Звуки хлюпающие, совсем откровенные. - Так… Да, - прошептал Изуку, уткнувшись лицом в плечо Шото. - Не останавливайся. Кацуки обхватил рукой свой член, провёл по стволу, начал дрочить в такт движениям. Вверх-вниз, вверх-вниз. - Кацуки… - выдохнул Изуку, чувствуя его взгляд. Он не торопился. Дрочил медленно, смотрел на то, как член Шото входит и выходит, а ягодицы Изуку сжимаются при каждом толчке. И вдруг Кацуки замер. Поднял руку. Шлепок. Звонкий, чувствительный. Изуку вскрикнул, выгибаясь, и его тело сжалось вокруг члена Тодороки. Тот громко застонал - Кацуки… Зачем… - Шото едва дышал. Бакуго довольно хмыкнул. Он шлепнул снова по другой ягодице. Изуку застонал, пальцами вцепившись в плечи Тодороки. - Ещё, пожалуйста. - Кончай, - сказал Кацуки. - Кончай сейчас, жена. Кицунэ кончил с громким, протяжным стоном, выгибаясь под ними, заливая живот Шото горячими, липкими струями. Его тело сжалось вокруг члена сильно, пульсирующе, выжимающе. Шото почувствовал это и зарычал, кончая следом, глубоко внутри. Изуку обмяк, Тодороки гладил его спину, не выходя. Кацуки смотрел на них, разгорячённые тела, сплетённые руки. Он задвигал рукой быстрее, выплескивая себя на ягодицы Изуку, надавливая головкой члена на заполненную дырочку. - Ну вот, - сказал Бакуго - Теперь всё. Шото наконец вышел. Изуку вздохнул, чувствуя пустоту. - Не уходите, - устало прошептал он. Изуку обнял их обоих, притянул к себе, укладывая голову Кацуки на плечо, а Шото на грудь. - Отдыхайте. Утро будет новым днём. Кацуки закрыл глаза, чувствуя тепло Изуку и дыхание Тодороки рядом. Тот смотрел в потолок, слушал биение сердца. Кицунэ гладил их по волосам, одного, второго. И улыбался. - Ваша жена довольна. Он тихо засмеялся и сам провалился в сон.