Дитя дракона и дитя пустоты

Голоса стражи ещё не было слышно, когда Изуку открыл глаза. Он всегда просыпался раньше. Тело выучило ритм замка лучше, чем стук собственного сердца. Сначала густая тишина. Потом далёкий скрип ставень в хозяйственном крыле: дерево тёрлось о дерево, и звук этот был низким, протяжным, словно стон. Слуги начинали день. Следом шаги ночной стражи. Тяжёлые, размеренные, с характерным шарканьем соломенных сандалей о деревянные половицы. Они удалялись к казармам, эхо их ещё долго металось в узких коридорах. И только после крик петуха из кухонного двора. Изуку лежал, не двигаясь, слушал дыхание замка. Где-то далеко, в вентиляционном проёме под крышей, тихо посвистывал ветер, пробираясь сквозь бамбуковые решётки. Звук тонкий, почти неразличимый, похожий на дыхание спящего великана. Где-то скрипнула половица. Та, что в середине коридора, где доски рассохлись и ходили ходуном. Слуга пробежал, торопясь разжечь очаги в кухне. Это Кота, мальчишка лет двенадцати, угрюмый, вечно получающий подзатыльники от старшего повара. Он всегда бегал в одно и то же время, а половица всегда скрипела одинаково. Где-то далеко, за стенами замка, прокричала первая птица. Какая-то местная пичуга, серая, невзрачная, с резким, скрипучим голосом. Страж прокричал время. Голос глухой, усталый, из ночной смены: «Час Тигра... сухо...». Четыре удара в деревянную колотушку. Звук резкий, отрывистый, разбудивший эхо в галереях, похожий на стук костей о кость. На четвертом ударе Изуку сел. Циновка под ним была жёсткой. Солома, сплетённая в плотный мат, пахла сухой травой и временем, но не держала тепло, тело успело остыть за ночь. Мидория провёл ладонью по грубому плетению. Жёсткое, колючее, пахнет рисом и пылью. Проверил, не осталось ли следов. Аизава учил: «Твоя постель должна выглядеть так, будто в ней никто не спал. Слуги замечают всё. Скомканное одеяло, след. А следы приводят к вопросам. Вопросы, к смерти». Изуку расправил одеяло. Грубая конопляная ткань, крашенная в тёмно-синий цвет, который не показывал грязи. Сложил его уголок к уголку, как учила мать, когда он был ещё ребёнком. Инко всегда складывала одеяла именно так, ровно, аккуратно, словно от этого зависело что-то важное. Может, правда. Циновку он протёр влажной тряпицей, которую держал под изголовьем. Ткань старая, из обрезков нижней рубахи, и пахла затхлостью, лучше так, чем оставлять следы пота. Солома потемнела там, где он спал, за два года тело впечаталось в неё. Но это было незаметно, если не присматриваться. Одевался Изуку в темноте. Пальцы сами находили нужные складки, узлы, петли. Сначала нижняя рубаха, хададзюбан. Тонкий хлопок, уже потемневший от стирок, с прорехами под мышками, которые юноша зашивал сам кривыми, но крепкими стежками. Запах слабый, почти выветрившийся, его собственный. Трава, рис и что-то ещё, чему Изуку не знал названия. Потом верхнее кимоно, косодэ. Тёмное, без гербов, с узкими рукавами. Ткань грубая, но чистая, вчера Мидория сам полоскал её в ручье за садом. Вода была ледяной, пальцы онемели, чистота стоила холода. Грязь оставляет запах, запах оставляет след, след приводит к вопросам. Пояс, оби. Узкий, без украшений, из простой ткани. Изуку затянул его ровно настолько, чтобы не мешал движениям. Проверил, глубоко вдохнул, наклонился, значит можно бежать. Хорошо. Волосы. За два года они отросли до лопаток. Тёмные, с зеленоватым отливом на концах, мягкие, непослушные. Он стянул их в тугой узел на затылке, перехватил простой бечёвкой. Оружие. Короткий меч, вакидзаси, за поясом на виду, как положено самураю, пусть и обнищавшему. Ножны из тёмного дерева, лакированные. Этот меч дал Изуку Аизава, потому что с катаной Тошинори-сана разгуливать в замке сёгуна было нельзя. Танто в левом рукаве. Мидория пришивал потайной карман сам, долго, мучительно, исколов пальцы иглой. Проверил, легко ли выходит лезвие. Оно скользнуло в ладонь, холодное, гладкое, с едва заметной дрожью от соприкосновения с воздухом. Юноша провёл большим пальцем по острию. Иглы в правом рукаве. Тонкие, как швейные, но длиннее. Четыре штуки. Он вытащил одну, поднёс к свету, в темноте блеснула смазка. Сонное зелье. Сам варил, по рецепту Аизавы. Корень валерианы, сушёные ягоды белладонны, ещё одна трава, названия учитель велел не произносить вслух. Закончив проверять тайное и раскрытое, Изуку вышел из комнаты. Замок ещё спал, но уже ворочался. Масляные лампы в нишах догорали, фитили чадили, и к рассвету пламя становилось красным, дрожащим, готовым угаснуть. Тени от него метались по деревянным стенам, как живые, и в их пляске чудилось что-то тревожное. Четырнадцать до первого поворота. Здесь всегда пахло старой лаковой краской и полированным деревом, сёгун любил, чтобы стены блестели. Изуку провёл пальцем по стыку панелей, сухо. Хорошо. Влажность означала бы гниль, а гниль наказание для смотрителя. Всё, что менялось, стоило запоминать. Двадцать три шага до лестницы. Ступени из цельного куска кипариса, отполированные до блеска сотнями ног, с едва заметными выбоинами. Пятая ступень сверху чуть скользкая, смола проступила. Надо обходить. Внизу, у подножия лестницы, горел одинокий светильник. Под ним, прислонившись спиной к колонне, спал стражник. Лицо гладкое, ещё не тронутое ни бритвой, ни шрамами. Рот приоткрыт, голова свесилась на грудь. Длинное копьё с простым железным наконечником прислонено к стене рядом, и древко медленно сползало вниз. Изуку прошёл мимо. Бесшумно, даже половицы не скрипнули. Он наступал туда, где доски лежали на балках и не прогибались. Стражник не шевельнулся. Только почмокал губами во сне и снова затих. «Третий раз за неделю. Если бы я был врагом, он был бы мёртв». Но Изуку тень. А тень не убивает. Даже Аизава не смог переубедить. Он запомнил. Вечером запишет шифром. Коридор служебного крыла встретил смесью ароматов. Здесь всегда пахло одинаково и всегда по-разному. Зола из очагов, ещё тёплая, с горьковатым привкусом сгоревшего дерева. Нука, с их сладковато-землистым запахом. Мокрые половицы, вымытые на рассвете, не успевали высохнуть к утру. И слабый, почти неуловимый запах человеческого пота, въевшийся в стены за долгие годы. За глухими деревянными перегородками, местами оклеенными старой, выцветшей тканью, слышались приглушённые голоса. Женские, мужские, молодые, старые. Слуги просыпались. - …Рис сегодня подгорит, точно тебе говорю. Опять дров сырых наложили. - А что я сделаю? Кладовщик говорит, сухих нет. Всё для господ. - Для господ у них есть, а мы едим горелое… Плеск воды, кто-то набирал из деревянной бадьи. Стук посуды, лакированные миски, подносы, бамбуковые корзины. Изуку шёл, не замедляя шага, но слушал. Каждое слово могло быть важным. - …а теперь ещё и этот. Из Киото едет. Всё ему подавай особенное. Рис только белый, рыбу самую свежую. А где мы в замке возьмём свежую рыбу? - Молчи. Скажут руками ловить, будешь. Делай, что велят. - А что делать? Третий день в кухне с утра до ночи. Повара ругаются, мясо велят рубить, хотя мясо грех. Сёгуну, может, и можно, а нам? - Молчи кому говорю. Голоса стихли, Мидория прошёл мимо. У кладовой остановился. Дверь была старая, из тёмного дерева, с облупившейся краской. Засов простой, деревянный, с верёвкой, завязанной особым узлом, который показывал, открывали ли дверь. Юноша запомнил, как завязана верёвка. Развязал. Бесшумно открыл. В кладовой пахло рисом. Сухим, пыльным, с лёгкой затхлостью, мешки лежали здесь месяцами, и нижние уже начинали преть. Пахнуло сушёной рыбой, резко, солью и морем, хотя до большой воды отсюда были недели пути. Чувствовалась плесень, где-то протекала крыша, и дерево гнило, покрываясь белым пухом. Изуку прошёл в дальний угол. Бочки с соевым соусом стояли рядами, высокие, тёмные, отдающие кислым и солёным. Одна была легче других, он знал это, потому что сам вычерпал из неё половину содержимого, чтобы сделать тайник. Отодвинул её. В стене ниша. Небольшая, в две ладони шириной. Пустая. Мидория достал из рукава сложенный лист бумаги. Вчерашние заметки, переписанные шифром: «Северное крыло закрыто. Караулы меняются за час до рассвета. Письмо наместника, особый груз для наследника». Всё точками, чёрточками, кругами. Шифр, которому научил Аизава. Если кто-то найдёт, увидит только детские каракули. Он положил лист в нишу. Задвинул бочку на место. Вышел. Завязал верёвку точно так же, как было, тот же узел, та же длина свободных концов. Чисто. Изуку знал только, что на следующий день ниша пуста, а иногда в ней лежит ответ, такой же шифрованный, на такой же дешёвой бумаге. Он пошёл дальше. У окна в конце коридора остановился. Оно было узким, закрытым деревянной решёткой, напоминающим бойницу. Сквозь него виднелся внутренний двор. Утоптанная земля, песок, несколько каменных глыб для тренировок. Воины сёгуна уже заканчивали утреннюю зарядку и расходились по казармам, до завтрака оставалось не так много времени. Деревянные мечи стучали глухо, размеренно, как сердце. Боккэн сталкивались с боккэном, и звук слышался сухим, трескучим, совсем не похожим на звон стали. Крики команд резкие, отрывистые, с хрипотцой. «Киай!» и выдох, и удар. Эхо металось между стенами хозяйственных построек, множилось, искажалось. Изуку смотрел. Считал. Двадцать три человека. У четверых поверх тренировочной одежды кожаные или плетёные латы, лёгкая броня для вылазок за стены. У двоих повязки на руках, белые, с бурыми пятнами проступившей крови, недавно ранены, уже в строю. Один хромает, старается не показывать, но при каждом шаге чуть подволакивает левую ногу. Тренируется через боль. «Двадцать три. Четверо в лёгких доспехах. Двое раненых. Один хромает». Он запомнил. Отошёл от окна. Пора было есть. Изуку держал керамическую чашу обеими руками, не пил, просто грел ладони о тёплую глазурь. Чашка была простой, без росписи, но целой, в замке сёгуна даже «людям кисти» не давали битую посуду. Чай в ней давно остыл и потемнел, став горьковатым на вкус. Встать и попросить свежего значило привлечь внимание. Этого Мидория не хотел. Зал невелик. Низкий потолок из тёмных балок, покрытых копотью от масляных ламп. Циновки на полу старые, протёртые в тех местах, где сидели чаще всего, но чистые. Длинный стол в центре, сколоченный из добротных досок, без щелей. Вдоль стен полки со свитками, которые никто не читал, хотя их регулярно проветривали и протирали от пыли. Пахло варёным рисом. Соевым соусом, кисловатым, перебродившим. И слабым, мышиным запахом из-под половиц. В замке сёгуна мыши водились, как и везде. Вокруг сидели такие же, как он. Младшие сыновья без наследства. Грамотные бедняки, умеющие читать и писать, но не имели ни гроша за душой. «Люди кисти», так их называли. Не господа и не слуги. Что-то между. В основном они ели молча. Не глядя друг на друга. Каждый знал: здесь не заводят друзей. Друзья это уязвимость. Уязвимость это вопросы. Вопросы это смерть. Изуку жевал рис. Зёрна разваренные, почти кашей. Повар торопился, недоглядел. Юноша не осуждал, сам когда-то варил рис для матери и Тошинори-сана, и не всегда получалось. Рис был пресным, без соли, и лип к нёбу. К нему полагалась горстка цукэмоно. Дайкон, нарезанный тонкими ломтиками, просоленный с рисовыми отрубями и выдержанный под гнётом. Острый, хрустящий, он обжигал язык и заставлял слюну выделяться сильнее. И кусочек солёной рыбы, скумбрия, пойманная неделю назад, засоленная в бочонке с рассолом. Соль пропитала мясо насквозь, и она хрустела на зубах. Изуку съел рыбу первой, пока она была тёплой. Овощи после, заедая рисом. Так вкус держался дольше. За соседним столом двое писцов переговаривались, склонив головы почти вплотную друг к другу. Мидория не поворачивал головы, только чуть наклонил её, чтобы слышать и видеть губы. Жевал медленно, размеренно. Лицо спокойное. - Клан Бакуго отступил к самому вулкану. Говорят, держатся из последних сил. Северяне прут, как саранча. - А наследник их? Тот, с драконом? - Жив ещё. Летает над горами, жжёт передовые отряды. Сёгун приказал взять его живым. За живого обещают земли и титул. За мёртвого ничего. - Живым? Зачем? - Тише ты, мне откуда знать. Изуку жевал. Лицо оставалось спокойным, он тренировался перед потускневшим медным зеркалом. Расслабленные брови, мягкий взгляд, уголки губ чуть приподняты. Человек, который думает о погоде. О рисе. О чём угодно, кроме того, что говорят за соседним столом. Внутри, под рёбрами, дрогнуло тепло. Слабое, почти незаметное. Как уголёк, присыпанный золой. Оно всегда было там со встречи с Каччаном. Иногда затихало, иногда становилось сильнее, особенно по ночам, когда замок спал, а он лежал без сна и смотрел в тёмный потолок. Сейчас оно просто напоминало о себе. Как далёкий голос, который не разобрать, но знаешь, что зовут тебя. Третий писец, постарше, с сединой на висках и глубокими морщинами у рта, наклонился ближе к говорившим. Голос его был тихим, скрежетащий, он много курил трубку кисэру. - Я слышал кое-что ещё. Дракон не просто зверь. Он разумен. Говорят, он сам выбрал наследника Бакуго. - Врёшь. - Не вру. Купцы с востока рассказывали, те, что возят шёлк через перевал. Дракон сам пришёл к нему. - Красиво. Какова будет легенда. Изуку доел рис. Вытер чашку куском ткани, старой, застиранной и чистой. Сложил её аккуратно, уголок к уголку. Поднялся. Поклонился, не низко, но достаточно, чтобы не выглядеть гордецом. Вышел. Внутренний двор прятался между восточной стеной и хозяйственными постройками. Узкий каменный мешок под открытым небом. Сюда не заходили воины сёгуна и не заглядывали слуги. Двор считался «пустым», забытым, и никому не было до него дела. Как и до Изуку. Старый тороси, поставленный здесь, наверное, ещё при строительстве замка. Камень потрескался, порос зелёным мхом, и внутри фонаря давно не зажигали огня. Сосновые иглы застряли в трещинах, рыжие на сером. Земля под ногами утоптанная, твёрдая, с редкими пучками сухой травы. Изуку снял верхнее кимоно. Сложил его аккуратно, положил на выступ стены. Утренний холод коснулся плеч, спины, живота. Кожа пошла мурашками. Мидория не обратил внимания. Он привык к холоду. Вытащил вакидзаси из ножен. Лезвие короткое, от кончиков пальцев до локтя, блеснуло серым утренним светом. Рукоять небольшая, на одну ладонь с половиной. Оплётка потемнела от пота, держалась крепко. Изуку сжал рукоять. Пальцы легли сами, привычно, бездумно. Этот меч не требовал размаха, а точности. Юноша встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Лезвие перед собой, остриё вперёд, на уровне пояса. Боевая стойка того, кто дерётся в тесноте и темноте коридоров, где каждый лишний дюйм клинка может задеть стену и выдать удар. Вдох. Выдох. Первое движение, короткий рубящий сверху. Не размашистый, как учили с катаной, а резкий, кистевой. Лезвие прошло по воздуху и остановилось там, где была бы шея противника. «С катаной ты бьёшь издалека. С вакидзаси вплотную. Если видишь край клинка значит, уже ошибся». Голос Тошинори-сана. Изуку слышал его не ушами, а где-то глубже. Второе движение укол вперёд, в корпус. Короткий, резкий, без замаха. Третий рубящий снизу, в живот. Четвёртый блок и сразу контратака, переход от защиты к нападению за одно движение. Мидория двигался быстро. Не медленно и плавно, как с длинным мечом, здесь скорость важнее красоты. Короткие, экономные движения. Без лишнего шума и скрипа сандалий по камню. Тело вращалось вокруг оси, меч двигался как продолжение руки. Солнце поднялось выше, заглянуло во двор. Пот стекал по вискам и шее. Изуку не останавливался. «Если пропустишь день тело забудет». После двух десятков повторений он перешёл к ката с тенью. Представил противника. С катаной, длинным мечом. Тот делает большой шаг вперёд, замахивается и пока клинок идёт сверху, у него открыт живот. Изуку ныряет под удар, сокращает дистанцию. Три коротких движения. Блок, уход, укол в незащищённое место. Противник падает. Изуку замер. Меч в вытянутой руке, остриё смотрит в пустоту. Дыхание частое, но ровное. Сердце билось быстрее. «Я не убиваю». Но тело не знало этого. Тело училось убивать каждый день. Только теперь в тесноте, вблизи, без права на ошибку. Юноша опустил клинок. Провёл пальцем по лезвию. Вложил меч в ножны. Звук глухой, короткий. На мгновение он закрыл глаза. Представил катану. Длинный клинок, который остался там, в комнате. Тяжёлый, медленный, величественный. Выдохнув, Изуку отошёл в тень, где старые сосны нависали над стеной, роняя сухие иглы на камни. Ката синоби. «Танец пустоты», как называл это Аизава. Движения, которым не учат самураев. Движения, не предназначены для открытого боя. Тень скользнула по земле, слилась с темнотой сосен. Шаг в сторону, исчезла. Захват руками. Бросок, воображаемый противник летит на землю, не успев понять, что произошло. Уход обратно в тень. Мидория двигался медленно, плавно, без единого звука. Вес на носок, потом на пятку, замереть. Дыхание через раз. Аизава говорил: «Синоби не дышит, когда движется. Дышит, когда стоит. Это трудно. Учись». Слишком отличалось от тренировок с мечом, отчего юноша двигался так с четверть часа. Пока не был удовлетворён результатом. Тишина. Только ветер в кронах сосен, шелест, похожий на далёкий шёпот. Где-то далеко, за стеной сада, голоса. Изуку задержал дыхание, чтобы слышать лучше. - …к приезду наследника всё должно быть готово. Северное крыло вымыть. Полы натереть воском. Свитки разложить по полкам, те, что он просил, старые хроники и ритуальные тексты. - А слуги? Я слышал, он не терпит черни. Говорит, от них воняет. - Приставим людей с фамилиями. Тех, кто умеет читать. Они будут при нём подавать свитки, заваривать чай, молчать и не отсвечивать. - А если не справятся? - Тогда их заменят. Или не заменят. Сам понимаешь. Шаги удалились, тяжёлые, размеренные, с мягким шарканьем соломенных сандалий по каменным плитам. Изуку вдохнул. «Люди с фамилиями. Те, кто умеет читать». Он надел кимоно. Запахнул, затянул пояс. Проверил танто в рукаве, легко выходит. Проверил иглы, на месте. Пора было в архив. Тут пахло пылью, старой бумагой и мышами. Их помёт лежал в углах серыми крошками. Мыши были частью помещения. Они грызли старые свитки, оставляя на полях неровные зубчатые следы, и никто не обращал на это внимания. Изуку зажёг масляную лампу. Фитиль старый, обугленный, и пламя занялось не сразу, сначала повалил чёрный дым, потом вспыхнул жёлтый язычок, задрожал, выровнялся. Свет был тусклым, но достаточным. Юноша поставил лампу на край стола, сел на циновку, опустившись на колени. Потянулся к первому коробу. Свитки лежали в деревянных ящиках, помеченных выцветшими бирками. Бумажные ярлыки с иероглифами, написанными выцветшей тушью: «Хроники провинции Муцу, год Быка», «Налоговые записи восточных земель», «Переписка наместника с замком». Почерк всегда разный, то твёрдым, уверенным, то дрожащим, старческим. Некоторые свитки были перевязаны шёлковыми шнурами, но шёлк давно истлел, и Изуку приходилось развязывать их осторожно, чтобы не порвать. Он работал быстро и без спешки. Руки двигались сами. Развернуть, пробежать глазами по иероглифам, отметить на отдельном листе, свернуть, отложить. Следующий. Старался тихо говорить для себя, неудобная для шпиона привычка. Заметки Мидория вёл шифром. Точки, чёрточки, круги. Если кто-то найдёт этот лист, увидит только бессмысленный узор и может быть, решит, что ребёнок баловался, или что писец проверял кисть. На третьем часу он нашёл письмо. Бумага пожелтела сильнее обычного до цвета старой слоновой кости. Края обтрепались, и один угол был оторван, словно кто-то начал читать, но передумал. Печать сохранилась, красный оттиск бенгара, смятый, но всё ещё различимый герб. Восточные земли. Клан Тога. Прошлая зима. Изуку развернул письмо двумя пальцами. Старая бумага рвётся легко. «…поставки особого груза будут продолжены. Как и договаривались, всё лучшее для нужд наследника. Подробности в следующем письме, которое прибудет с оказией. Сожгите это после прочтения». Письмо не сожгли. «Или хотели, чтобы его нашли», подумал Изуку. Он перечитал дважды. Ни имён, ни описаний. Отложил письмо в отдельную стопку, ту, что вечером перепишет и передаст связному. Продолжил работу. В полдень принесли еду. Рисовый колобок онигири без начинки. И чашка воды. Тёплая, с привкусом железа, её набирали из колодца во дворе, а его стенки выложены старым, ржавым камнем. Изуку выпил всё до капли. Съел онигири, не отрываясь от свитков. К вечеру зажёг вторую лампу. Тени на стенах стали длиннее, гуще. Юноша потёр глаза, те устали от тусклого света и мелких иероглифов. Веки были тяжёлыми, сухими. Воздух изменился. Сначала тишина стала глубже, словно кто-то выпил все звуки, оставив только пустоту. Потом надавила на уши. Изуку поднял голову. Аизава стоял у дальней полки, листая какой-то свиток. Как будто был здесь всегда. Длинные чёрные волосы стянуты в неряшливый хвост, несколько прядей выбились и падают на лицо. Под глазами тёмные круги, глубокие, как русла пересохших рек. Кожа бледная, с сероватым оттенком, редко видит солнце. Одежда мешковатая, тёмная, без гербов. Он походил на писца, который не спал трое суток и уже не помнит, зачем пришёл. Но глаза смотрели цепко. - Вы давно здесь? - спросил Изуку. Аизава не ответил. Закрыл свиток, поставил на место, аккуратно, корешком наружу. Подошёл к столу, сел напротив. Движения медленные, ленивые, словно у человека, который только что проснулся. Но Изуку знал - это маска. Аизава никогда не спал на посту. - Шигараки Томура приезжает через два дня, - сказал он. Голос тихий, без интонаций. Юноша отложил кисть. Вытер пальцы о край хакама, ткань уже потемнела от туши, а новые пятна были незаметны. - Я слышал. Слуги шепчутся. - Знаю. - Аизава потёр переносицу, жест, означавший, что он уже всё продумал. - Я устроил так, что тебя вписали в его свиту. Будешь при нём помогать с бумагами. Хроники, ритуальные тексты, записи о древних родах. Он ищет что-то такое. Твоя фамилия и знание архивов достаточный повод. Никто не удивится. - А Шинсо? - У него нет фамилии. - Аизава взял со стола один из свитков, повертел в руках, не глядя положил обратно. - Он будет в саду, рядом с покоями наследника. Стричь кусты, подметать дорожки. Достаточно близко, чтобы слышать. - Что я должен искать? - Всё. Говорят, он чует то, чего не видят другие. Ищет то, что старше людей. То, что течёт в крови… Это может быть нам на руку, попробуй заинтересовать его, но аккуратно. Аизава выразительно моргнул. Изуку понял без слов. - Я буду осторожен. Шиноби кивнул, поднялся. - Твоё… состояние. Через сколько? Юноша не сразу понял. Потом почувствовал внутри, глубоко под рёбрами, уже разгоралось тепло. Слабое, почти незаметное, уголёк под слоем пепла. - Два дня, может. - Я пришлю Шинсо. Завра ночью, до того, как начнётся. В ту ночь Мидория не спал. Лежал на циновке, глядя в тёмный потолок. Балки над головой старые, потемневшие от копоти. Изуку лежал и слушал, как внутри разгорается тепло. Оно началось ещё раньше, чем ему казалось должно, днём, слабое, почти незаметное, уголёк под слоем пепла. К вечеру стало сильнее. Теперь, в тишине ночи, оно пульсировало в такт сердцу, раз - вспышка, два - затишье. Жар поднимался откуда-то из глубины живота, растекался по телу, делал кожу слишком чувствительной. Даже грубая ткань кимоно, к которой он давно привык, теперь ощущалась иначе, царапала, раздражала, мешала. Он знал, что это значит. Завтра. Или послезавтра. А может, уже сегодня. В комнате менялся запах. Его собственный сладкий, липкий, с нотами влажной травы и варёного риса проступал из пор, пропитывал циновку, одеяло, воздух. Изуку чувствовал, и от этого становилось только хуже. Словно аромат подкармливал жар, заставлял его расти. Сегодня всё ощущалось слегка иначе, не как обычно, интенсивнее. Дверь неожиданно скрипнула. Юноша повернул голову. Рука сама легла на рукоять танто в рукаве. Холодная сталь под пальцами отрезвляла. - Это я, - сказал Шинсо. Голос был хриплым, низким, словно он только что проснулся или, наоборот, не спал много ночей. - Ты… Откуда ты узнал что уже началось? - Изуку растерянно моргнул. Тем временем Шинсо быстро вошёл, закрыл за собой дверь. В тёмном кимоно садовника, грубая конопляная ткань, короткие рукава, пояс затянут узлом на спине. Одежда сидела на нём мешковато, как и всё, что он носил , потому что Шинсо никогда не заботился внешним видом. На плече темнело влажное пятно. Изуку знал это кровь. Чужая или своя он не спрашивал. - Учуял. Шинсо поставил корзину с инструментами у стены, садовые ножницы, моток верёвки, несколько бамбуковых колышков, и сел на циновку. Сбоку, на расстоянии вытянутой руки. Изуку смотрел на него. В тусклом свете масляной лампы черты Шинсо казались вырезанными из старого, потемневшего дерева. Высокий, но сутулый, словно он постоянно пытался занимать меньше места, чем ему было отпущено. Плечи узкие, ключицы выступали острыми углами из-под ворота кимоно. Кожа загорелая, с сероватым отливом, из-за вечной работы в саду. Волосы странные. Такого оттенка Изуку не видел ни у кого в замке. Тёмно-фиолетовые, почти синие в тенях, а на свету отливающие лиловым. Из-за них на Шинсо вечно косились, шептались за спиной: «нечистая кровь», «подменыш», «ками знает, кто его мать». Волосы были стянуты в небрежный хвост на затылке, несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу. Лицо узкое, с острым подбородком и высокими скулами. Глаза глубоко посажены, с тяжёлыми веками, отчего взгляд всегда казался сонным или скучающим. Но сейчас веки припухли, а под глазами залегли тёмные круги, не просто от недосыпа, а какие-то болезненные, с фиолетовым отливом. Радужка светло-серая, почти бесцветная, тонула в расширенных зрачках. Губы сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся в уголке кровью, словно он кусал их, сам того не замечая. Шинсо не смотрел на Изуку. Глядел в пол, на свои руки, сжимающие колени. Пальцы длинные, с выступающими суставами и обкусанными до мяса ногтями подрагивали. Мелко, нервно, словно он сдерживался из последних сил. И запах. Ударил в ноздри, как только Шинсо сел рядом. Изуку вдохнул и замер. Что-то было не так. Запах юноши всегда был терпким, горьковатым, старый чай, забытый в чашке на несколько дней. Успокаивающим и знакомым. Изуку привык к нему за эти месяцы, он стал частью ночей, когда жар становился невыносимым, а присутствие Шинсо делало его терпимым. Но сегодня аромат был другим. Терпкая нота никуда не делась, к ней примешалось что-то новое. Что-то дикое, мускусное, звериное. Так пахнет зверь перед прыжком. Тяжёлое, голодное, направленное на Изуку. Оно было в каждой ноте запаха Шинсо, в каждом его выдохе. Оно пульсировало в воздухе между ними, будто живое существо. В этом теплилось то, от чего у Изуку волоски на руках встали дыбом. - Шинсо-кун, - сказал Мидория. Голос прозвучал ровно, но внутри всё напряглось. - Что с тобой сегодня? Юноша не ответил. Сидел, вцепившись пальцами в колени так, что костяшки побелели. На висках блестел пот, хотя ночь была прохладной. Капли стекали по шее, исчезали под воротником, оставляя влажные дорожки на коже. Лицо бледное, а на скулах горел лихорадочный румянец. Два ярких пятна, нарисованные киноварью. - Жарко сегодня, - сказал он наконец. Голос хриплый, с трещиной посредине. Изуку смотрел на подрагивающие пальцы и расширенные зрачки. Перевел взгляд на влажные дорожки пота на шее и то, как грудь вздымается часто, рвано, с лёгким свистом на выдохе. - Твой запах. Он сегодня другой. Я чувствую… Что-то, чего не было раньше. Ты сам не свой. Шинсо дёрнулся словно от удара. Пальцы на коленях сжались ещё сильнее. - Я в порядке, - выдавил он. - Просто… Твой запах тоже другой. Сильнее. Я чувствую его даже в саду. Даже сквозь стены. Я не могу… Не могу от него избавиться. Он замолчал. Дышал часто, рвано. По лицу текли новые капли пота. Изуку продолжал смотреть. И вдруг понял. Запах Шинсо этот дикий, звериный, одержимый был направлен на него. Не просто на кого-то. На Изуку. Шинсо хотел его. Не как друга, не как напарника. А как хотят того, кто пахнет сладко и липко в жаркую ночь. И юноша боролся с этим. Изо всех сил боролся, но проигрывал. - Шинсо-кун, - сказал Мидория твердо. — Я чувствую тебя. То, что с тобой сейчас. Я понимаю это… природа. Твоя и моя. Но если ты попробуешь что-то сделать я ударю. Ты знаешь, я могу. Шинсо замер. Пальцы его на коленях перестали двигаться, поднял голову медленно, словно преодолевая сопротивление. В глазах было что-то, чего Изуку не ожидал. Отчаяние и голод. Страшный, всепоглощающий, который юноша пытался задавить и не мог. - Я знаю, я держусь. Правда, держусь. Просто… Когда я рядом с тобой чувствую твой запах… Я перестаю быть собой. Я становлюсь кем-то другим. Кем-то, кого я ненавижу. - Тогда уйди, - сказал Изуку. - Если тебе слишком тяжело. Я справлюсь сам. - Нет. - Шинсо мотнул головой, резко, дёргано. - Аизава-сан велел быть здесь. Я буду здесь. Я справлюсь. Я должен справиться. Он снова опустил голову. Снова вцепился пальцами в колени. Дышал часто, рвано, с тем же свистом на выдохе. Изуку закрыл глаза. Считал вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Запах Шинсо окутывал, терпкий, горький, звериный, с этой тяжёлой нотой желания. Изуку чувствовал каждой клеткой тела. Жар внутри отзывался, пульсировал сильнее, но не требовал, а скорее, предупреждал. «Будь готов. Он на грани». Шинсо не двигался. Но Мидория слышал, что его дыхание становилось всё чаще, всё громче. Юноша скрипел зубами. Вдруг Шинсо выпрямился, и губы сложились в вопрос, тихий, почти ласковый, совсем не похожий на его обычный голос. - Ты ведь хочешь, чтобы это прекратилось? Весь этот жар, эта тяжесть внутри… Ты хочешь, чтобы стало легче? Изуку удивленно повернул голову, взглянул в глаза юноше. - Да, - сказал он. Голос прозвучал слабо, искренне. - Хочу. И в тот же миг мир изменился. Сначала Мидория почувствовал, как что-то касается его сознания мягко, как будто тёплая вода смыкается над головой. Потом это «что-то» стало плотнее, тяжелее. Оно обволокло мысли, приглушило их, сделало далёкими и неважными. Тело перестало слушаться, затихло. Словно кто-то другой теперь держал поводья, а Изуку оставалось только смотреть. Шинсо выдохнул с облегчением. В глазах мелькнуло что-то похожее на торжество или отчаяние. Трудно было сказать. - Хорошо, - Голос звучал хрипло, теперь в нём появилась новая нота, властная, уверенная. - Теперь ты мой. Ты будешь слушаться. Ты не будешь бояться. Ты просто… Будешь со мной. Изуку слышал, понимал слова. Но они казались далёкими, как шум дождя за стеной. Где-то глубоко внутри него шевельнулось ощущение. Смутное, тревожное. «Неправильно. Это неправильно. Я не хочу этого». Но тело не слушалось. Оно лежало на циновке, расслабленное, покорное, и ждало приказа. Шинсо подался вперёд. Его рука, всё ещё дрожащая, потянулась к лицу Изуку. Пальцы почти коснулись щеки. И тогда внутри Мидория вздрогнул всем телом. Внутри всё завыло. Не он сам. Не его воля. Что-то другое. Что-то, что жило в нём всегда, но никогда не подавало голоса. Оно поднялось из самой глубины, из той пустоты, что была вместо ки. Из той бездны, которая поглощала всё, что в неё попадало. И в этой бездне кто-то был. Изуку почувствовал. Огромный, древний, дышащий жаром и серой. Он спал там, на дне, свернувшись кольцами. След, отпечаток. То, что осталось от связи, которая связала его с Кацуки много лет назад и не рвалась, сколько бы времени ни прошло. Зверь открыл глаза и в них горел такой гнев, такая ярость, что Изуку на мгновение испугался, не за себя, а за Шинсо. Зверь не говорил. Он просто… Вдохнул. И этот поток прошёл сквозь юношу, его тело, в ту пелену, которой Шинсо окутал сознание Мидория. Контроль лопнул мгновенно. Изуку почувствовал, как чужая воля, державшая его втянулась в ту же бездну, откуда пришёл зверь. Тело снова стало его и прежде чем разум успел что-то решить, рука среагировала сама. Годы тренировок с Тошинори, мышцы помнили то, чего не знала голова. Кулак пошёл вперёд коротко, без замаха в челюсть. Чтобы выбить из головы остатки того безумия, что нашло на Шинсо. Удар вышел хлёстким, точным. Юноша охнул, отлетел к стене, схватился за лицо. Глаза его, расширенные, дикие на мгновение прояснились. А потом в них хлынул стыд. - Ах ты ж… - выдохнул он, потирая челюсть. - Заслуженно. Полностью заслуженно. Он замолчал. Сидел, привалившись к стене, и смотрел в пол. На скуле уже наливался синяк, Изуку бил без жалости. Шинсо потрогал его пальцами, поморщился. - Прости, - сказал он наконец. - Я не должен был. Всё, что я сделал… Не должен был. И пытаться… И это… С голосом. Всё. Но… Что это было? Изуку откинулся к стене. Прикрыл глаза. Внутри всё ещё пульсировал жар, слабый, но настойчивый. И где-то глубоко, на дне бездны, снова спал зверь. Уже спокойно. Убедился, что угроза миновала, и вернулся в дрёму. - Я не знаю, что это, - сказал он честно. - Это что-то просто взяло и сожрало мой контроль. - Понимаю. - Изуку открыл глаза, вспоминая похожий случай из далекого детства, когда Тошинори-сан пытался почувствовать ки мальчика, но чего-то испугался - Я думаю… Это след. Шинсо молчал. Потёр синяк на скуле, поморщился. - Я доложу об этом сенсею, возможно это поможет дальше. Серое небо давило на крыши замка, и воздух влажный, тяжёлый, лип к коже. Слуга рядом переминался с ноги на ногу, и от каждого его движения чуть поскрипывал гравий под сандалиями. - Говорят, он убивает просто так, выдохнул паренек одними губами, не поворачивая головы. Для забавы. Изуку не ответил и не повернулся. Танто в рукаве холодил запястье, напоминая, что он не просто слуга. Прошло несколько дней с того случая с Шинсо, они больше не пересекались, но мысли Изуку раз за разом возвращались к ощущению чего-то живого внутри. На мгновение тогда он почувствовал себя не пустым сосудом и это было приятно. Ворота открылись с протяжным скрипом, и во двор вошли стражники. Четверо в тёмных доспехах, шаг в шаг. За ними носильщики несли каго, обтянутое тёмной тканью. Та колыхнулась на ветру, и на мгновение из-под неё показалась чья-то рука, бледная, с длинными пальцами. Изуку успел заметить, как ногти царапают кожу на шее, но видение исчезло, ткань снова сомкнулась. Каго опустили на землю. Ткань откинулась. Сначала Мидория снова увидел пальцы, скребущие шею, сухой, ровный звук ногтей по коже разносился в тишине, треск кузнечика в летнюю ночь. Потом он разглядел саму шею, красную, воспалённую, с полосками старых шрамов и свежими царапинами, на которых ещё не запеклась кровь. Из каго поднялся человек. Шигараки Томура вышел неспешно, словно не замечая, что его ждут. Он был высок. Кимоно из тёмно-синего шёлка сидело на нём мешковато, пояс был затянут криво. Пепельные волосы свисали на лицо, закрывая половину, и сквозь пряди Изуку успел заметить красные, усталые глаза с расширенными зрачками. Пальцы Шигараки не переставали скрести шею, и вот один ноготь сорвал корочку, под ним выступила алая полоска, тонкая. Мужчина даже не посмотрел на руку, не остановился, просто продолжал чесать, будто это было таким же естественным движением, как дыхание. Он обвёл взглядом строй слуг, медленно, будто пересчитывал мебель в комнате, где ему предстоит ночевать. Изуку наблюдал, но мыслями был далек всё ещё наслаждаясь мимолетным ощущением полноты силы. - Это моя свита? - голос оказался тихим и ровным, почти без интонаций, вопрос был чисто формальным и ответ не имел значения. Распорядитель тут же рухнул на колени, коснувшись лбом земли. Шигараки пошёл вдоль строя, и звук его шагов, шарканье соломенных сандалий по камню был размеренно ленивым. Пальцы продолжали скрести шею, и этот сухой треск теперь шёл в такт шагам. Он остановился напротив первого слуги. Паренёк задрожал так сильно, что Изуку услышал стук его зубов. Шигараки склонил голову к плечу, рассматривая его, и это длилось несколько долгих ударов сердца. Потом уголки его губ дрогнули. Бледные пальцы с кровью под ногтями двинулись к слуге. Паренек зажмурился, его веки побелели, пальцы Шигараки взялись за воротник кимоно. Медленно они расправили складку, пригладили ткань и задержались на мгновение дольше, чем нужно. Шигараки держал пальцы на груди Сато, чувствуя, как тот дрожит. Потом мужчина отступил на шаг и улыбнулся широко, обнажив дёсны и жёлтые, неровные зубы с тёмными пятнами у дёсен. Слуга отшатнулся, поскользнулся на гравии и чуть не упал, а когда выпрямился, то отступил назад, в конец строя, не отрывая глаз от Шигараки. Его лицо было мокрым от слёз, хотя никто не ударил его и даже не прикрикнул. Мужчина пошёл дальше, оставив паренька позади, и теперь его взгляд скользил по другим слугам. Без интереса, даже без брезгливости, просто констатируя их существование. Второй слуга втянул голову в плечи, третий уставился в землю так низко, что видел только собственные сандалии, четвёртый замер, не дыша. Шигараки остановился напротив Изуку. Мидория не поднял головы, но краем глаза видел край кимоно, тёмно-синий шёлк с вышитыми серебром облаками. Он стоял смирно, как учили, спина прямая, плечи расправлены, без вызова. Дыхание ровное, пульс медленный, Аизава учил его держать сердце в узде, и сейчас это умение было нужнее, чем когда-либо. Юноша витал в своих мыслях. Тишина затянулась. И вдруг скрежет ногтей прекратился. Рука Шигараки замерла на полпути к шее, и Изуку вернулся в реальность, почувствовал взгляд, тяжёлый, цепкий, скользящий по его лицу, по рукам, сложенным перед собой, по тому, как он стоит. - А ты не боишься, - сказал наконец Шигараки. Изуку почти вздрогнул, осознавая в ту же секунду свою ошибку, он был слишком спокоен для простого слуги. Мысли лихорадочно запульсировали в голове, юноша решил не начинать внезапно играть, возможно это спокойствие заинтересует наследника, как и указал Аизава. Мидория выдохнул, затем проговорил, не поднимая глаз, ровно и без заминки. - Я служу господину. Страх мешает службе. Шигараки не ответил. Вместо этого он медленно повернул голову к распорядителю, который всё ещё стоял на коленях, не смея подняться. Его пальцы снова нашли шею, но теперь они не скребли, а просто лежали на коже, как будто он придерживал её, чтобы не разлетелась. - Этот, - сказал Шигараки, не глядя на распорядителя, - как его фамилия? - Мидория, господин, - быстро ответил тот, не поднимая лица. - Из людей кисти. Его отец служил в архивах при старом сёгуне, и он перенял дело. Умеет читать, писать, разбирает старые хроники, знает ритуальные тексты и… - Он умеет молчать? - перебил Шигараки, голос его стал тише, почти ласковым. Распорядитель замялся на мгновение, слишком короткое, чтобы его заметил кто-то, кто не вслушивался в каждую паузу. - Да, господин, - сказал он. - Он молчалив. За два года никто не слышал от него лишнего слова. Шигараки хмыкнул, тихий, короткий звук, похожий на смешок, но без тепла. - Он будет при мне, - приказ, брошенный небрежно, подачка собаке. - Разбирать бумаги, подавать чай, сидеть тихо. Найди ему место в северном крыле. И чтобы я его видел. Всегда. Распорядитель поклонился так низко, что лбом стукнулся о камни. - Да, господин. Всё будет, как вы пожелаете. Шигараки уже не слушал. Он отвернулся, пошёл к дверям северного крыла, и сухой треск ногтей по коже возобновился. На следующее утро Изуку впервые переступил порог покоев Шигараки как личный слуга. Тот, кто будет рядом всегда, пока господин не устанет или не найдёт причину избавиться. Ночь юноша провел в комнате северного крыла и не смог получить распоряжение от Аизавы или передать информацию. Он не знал что делать, хотел спросить совета, но похоже придется действовать самостоятельно. Мидория замер у входа, опустился на колени и ждал, не поднимая глаз. Сёдзи за спиной была приоткрыта, и в щель тянуло утренней прохладой, но в комнате воздух казался другим, спёртым, тяжёлым, пропитанным запахами, которые въедаются в дерево и бумагу за долгие годы. Только после того, как наследник, не глядя, махнул рукой, жест, больше похожий на то, как отгоняют муху, Изуку скользнул внутрь и бесшумно закрыл за собой дверь. Просторная комната, восемь татами, казалась тесной из-за множества вещей. Свитки лежали повсюду: аккуратными стопками на полках, беспорядочными кучами на полу, развёрнутые и свёрнутые кое-как, перевязанные выцветшими шнурами, которые давно уже ничего не держали. Некоторые были раскрыты и брошены так, что края загнулись, а на пожелтевшей бумаге темнели пятна от пальцев, кто-то читал их торопливо, небрежно, не заботясь о том, что останется после. Пахло здесь старой бумагой, пылью, которая оседает на вещах, и сладковатым, приторным, с едва уловимой гнильцой. Тем же самым, чем пахло от самого Шигараки, когда тот проходил мимо, и этот запах, казалось, пропитал не только свитки, но и татами, и стены, и сам воздух. Изуку бросил быстрый взгляд на ближайшую стопку не поворачивая головы, только скосив глаза, как учил Аизава. «Хроники восточных провинций. Налоговые записи за прошлый год. Письма наместников. То же, что я уже видел в архиве, но здесь другие. Те, что не попали в общее хранилище». Он запомнил расположение стопок, порядок, в котором они лежали, и то, какие свитки были сверху. Вечером, когда вернётся в свою каморку, запишет всё. Наследник сидел у низкого стола, скрестив ноги, и его поза была такой же небрежной, как и всё в этой комнате. Перед ним лежал развёрнутый свиток, Шигараки не смотрел в него, взгляд был устремлён в стену, в ту самую точку, где сходились две потолочные балки, и казалось, что он видит там что-то, чего не видел никто другой. Пальцы с обкусанными ногтями и запёкшейся кровью в уголках, лежали на бумаге, не двигаясь, и от этого Шигараки походил на восковую фигуру, которую забыли убрать после представления. Только лёгкое покачивание вперёд-назад едва заметное, почти неуловимое выдавало, что он жив. Изуку поставил поднос с чайным прибором перед собой, на татами, и опустился на колени в позе сэйдза, выпрямив спину и положив руки на бёдра. Он ждал несколько мгновений, прислушиваясь к тишине, и когда понял, что наследник не собирается заговаривать первым, произнёс тихо, но отчётливо. - Чай, господин. Шигараки не пошевелился. Мидория ждал. Прошло, наверное, с сотню ударов сердца, он сбился со счёта где-то на семидесятом, и всё это время в комнате стояла такая тишина, что юноша слышал, как оседает пыль на свитках. Потом ещё столько же. И только когда Изуку уже начал думать, что наследник забыл о его существовании, Шигараки пошевелился. Не поворачивая головы, он протянул руку в сторону, просто выбросил её в воздух, как выбрасывают ненужную вещь, и этот жест мог означать что угодно: «подойди», «уйди», «дай чай», «оставь меня в покое». Изуку выбрал «подойди» потому что другого выбора у него не было. Он подполз на коленях к столу, двигаясь плавно и бесшумно, как учил Аизава. Вес переносится с одного колена на другое, татами не скрипит, ткань кимоно не шуршит. Поставил поднос, разложил приборы и начал готовить чай. Взял бамбуковый совочек, дерево тихо скрипнуло в тишине, и этот звук показался Изуку неприлично громким после долгого молчания. Зачерпнул порошок маття, пересыпал в грубую керамическую чашку. Залил горячей водой из маленького чайника, который принёс с собой, пар поднялся к потолку густым белым облаком, смешиваясь с пылью и тем сладковатым запахом, который исходил от свитков и от самого наследника. Взял бамбуковый венчик и начал взбивать быстрые, ритмичные движения, пока на поверхности зелёного чая не появилась густая, бледно-зелёная пена, похожая на весеннюю листву, увиденную сквозь туман. Шигараки не смотрел на него. Всё это время его взгляд был прикован к стыку балок, к тому месту, где темнота между двумя брёвнами образовывала неровную, дрожащую линию, похожую на трещину в старом сосуде. Казалось, мужчина пытается разглядеть что-то там, в этой щели, и не может. Изуку поставил чашку перед ним. - Чай, господин. Шигараки опустил глаза медленно, как человек, которого разбудили среди глубокого сна. Посмотрел на чашку так, словно видел её впервые в жизни, словно кто-то подсунул ему диковинного зверя вместо привычной вещи. Потом перевёл взгляд на Изуку. И замер. Долго, очень долго, так долго, что Изуку успел сосчитать до двадцати, наследник смотрел на него не мигая. На лицо, на шею, на плечи, на руки, застывшие на коленях. Юноша не двигался. Он сидел в сэйдза, спина прямая, дыхание ровное, и только внутри, где-то под рёбрами, пульсировало знакомое тепло, слабое, почти незаметное, как уголёк под слоем пепла. Шигараки протянул руку. Медленно, будто человек, который не уверен, что рука существует и подчиняется ему. Пальцы коснулись воротника Изуку, просто легли на ткань и замерли. Они были сухими и тёплыми, и от них пахло старой бумагой и тем же сладковатым, приторным запахом, который, казалось, преследовал Мидорию теперь повсюду. Юноша сглотнул, не двинулся, но на секунды перестал дышать. - У тебя чисто, - сказал Шигараки, и голос был отсутствующим, словно он говорил сам с собой или обращался к балкам на потолке. - Не чешется. Не болит. Почему? - Не знаю, господин, - ответил Изуку, не поднимая глаз. Шигараки убрал руку. Взял чашку, поднёс к губам, но пить не стал. Пена осела на верхней губе тонкой зелёной полоской, и он даже не вытер её, казалось, забыл, что чай вообще предназначен для того, чтобы его пить. - Иди, - сказал он, снова уставившись в стык балок. Изуку сделал коротких вдох, поклонился, отполз на коленях к выходу и только за дверью, в прохладном коридоре, позволил себе выдохнуть, медленно, беззвучно. Его сердце билось ровно, но в груди было тяжело, и он знал, что это не от страха. Предчувствие. Через три дня Шигараки велел Мидории читать вслух. Юноша всё еще не нашел способ прошмыгнуть из северного крыла, его охраняли, слишком много внимая. Изуку вошёл, опустился на колени у порога, дождался разрешающего жеста и скользнул внутрь, стараясь не смотреть на разбросанные свитки или хотя бы не поворачивать голову слишком заметно. Наследник сидел за тем же столом, с тем же развёрнутым свитком, который, казалось, так и не прочитал за все эти дни. Пальцы Шигараки лежали на бумаге, не двигаясь, на том же самом месте посередине страницы, где не было ни одного иероглифа, только пустое поле, пожелтевшее от времени. - Сядь, - сказал наследник, не глядя, и указал пальцем на место рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки. Их разделяло не больше полуметра, когда Изуку сел на колени, выпрямив спину и опустив руки на бёдра. Он чувствовал тепло, исходящее от тела наследника, и тот же сладковатый запах, но теперь он казался сильнее или просто Изуку успел к нему привыкнуть и потому замечал больше оттенков, чем в первый раз. Под сладкой нотой угадывалось что-то горькое, как старая кора, и что-то острое, как дым от тлеющей травы. Шигараки пододвинул к нему свиток, старый, с потемневшей, почти коричневой бумагой, края которой обтрепались и осыпались, стоило только дотронуться. На одном из них темнело подозрительное пятно и Изуку развернул свиток осторожно, двумя пальцами, стараясь не касаться ветхой бумаги больше, чем необходимо. Краем глаза он заметил другие свитки, лежащие рядом в беспорядке, и на одном из них пометку, сделанную свежей тушью, которая ещё не успела выцвести. «Особый груз. Третий день восьмой луны». Изуку прочитал про себя, не шевеля губами, и запомнил. Вечером он запишет эти иероглифы шифром. В руках же Изуку был не исторический трактат и не налоговая запись к удивлению. А медицинский текст. Очень старый, с устаревшими иероглифами, которые Мидория узнавал с трудом. Он начал читать. «…среди рождённых под знаком белого зерна есть те, кто не имеет собственной искры, но способен принять чужую. Их природа двойственна: внешне они подобны мужам, но внутреннее устройство их отлично. В нижней части живота, за тем, что видимо снаружи, сокрыт проход, ведущий в малую утробу. Утроба сия пуста от рождения и не способна к зачатию без вмешательства извне. Но если в неё попадёт семя того, в ком горит огонь…» Изуку осёкся. Перечитал про себя и снова вслух, потому что пауза затянулась. Сердце забилось отчетливее. Поднял глаза на Шигараки, чтобы понять, заметил ли тот его замешательство. Наследник не смотрел. Его пальцы скребли шею, сухо, ритмично, с тем же треском, который Изуку слышал в день прибытия, и взгляд был устремлён в стену, в ту же точку, где сходились балки. Но юноша заметил дыхание наследника стало чуть глубже, чуть медленнее, чем обычно. Он слушал и впитывал каждое слово. - Читай дальше. Изуку собрался с мыслями и продолжил. «…то утроба сия может пробудиться и произвести на свет дитя. Дитя, зачатое таким образом, наследует ки отца и матери, и потому природа его непредсказуема. В старых хрониках описаны случаи, когда подобные дети обладали силой, превосходящей силу обоих родителей, и жили дольше обычных людей. Однако же находились и те, кто рождался вовсе без ки, продолжая род белого зерна». Он замолчал. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, слишком много смысла в них было, слишком много того, что Шигараки не должен знать об Изуку. Но текст был старым, ветхим, и юноша не мог не читать то, что на нём написано, не вызывая подозрений. Внутри, под рёбрами, тепло пульсировало чуть сильнее от того, что этот текст был про него. Про то, что Мидория скрывал. И про то, что Шигараки, кажется, искал. Наследник перестал чесаться. Рука замерла на шее, пальцы всё ещё касались красной, воспалённой кожи, и он медленно повернул голову, посмотрел на Изуку. В его красных глазах было холодное, цепкое внимание, как у человека, который нашёл запертую дверь и теперь решает, стоит ли её открывать. - Интересно, - задумчиво, почти ласково. - Очень интересно. Ты читаешь это так, будто понимаешь. Будто это про тебя. Изуку не ответил. Он мысленно проговаривал мантру, чтобы совладать с чувствами. Смотрел в свиток, на выцветшие иероглифы, которые вдруг стали слишком ясными, слишком понятными. «Он проверяет меня. Хочет увидеть, как я отреагирую». Шигараки наклонился ближе. Его колено коснулось колена Изуку, костлявое, горячее, и через ткань кимоно юноша почувствовал, как тело наследника мелкой, едва заметной дрожью, похожей на озноб. Он не отодвинулся. Не имел права, хотя очень хотелось уколоть наследника иглой, спрятанной в рукаве. - У тебя есть ки, Мидория? - спросил Шигараки, и голос его стал почти шёпотом, тёплым и влажным. Изуку не моргнул. Не замер. Не изменил дыхания. Всё, чему учил его Аизава, сжалось в одно мгновение, в один выдох, в одно решение. - Есть, господин, - сказал он ровно, не поднимая глаз. - Как у всех. Но она слабая, моя семья давно утратила силу. Отец говорил, что от деда остался только уголёк, а от прадеда и вовсе ничего. Мне досталась ки размером с зерно риса. Этого хватает, чтобы жить, но не хватает, чтобы сделать что-то значимое. Он говорил правду настолько, насколько это было возможно. В каждой семье были свои тайны, своя гордость и свой стыд. Слабая искра это позор, но не подозрительность. Слишком сильная искра тоже подозрительно. Слабая просто делает его непримечательным. Ещё одним из многих, кого можно не замечать. Шигараки смотрел. Пальцы его снова потянулись к шее и замерли, не дойдя, застыли в воздухе, как лапки насекомого. - Слабая, - повторил он, растягивая слово, пробуя его на вкус. - Как зерно. И ты служишь. Не пытаешься продать себя в какой-нибудь клан, где слабая искра лучше, чем никакой? Не пытаешься найти того, кто зажжёт тебя? Того, у кого огонь достаточно сильный, чтобы раздуть твой уголёк? - Я служу сёгуну, господин, - ответил Изуку. - Это выше любого клана. И выше любой ки. - Умный ответ. Слишком умный. Слишком ровный. Слишком правильный. Он откинулся назад, и напряжение, повисшее между ними, чуть ослабло, но не исчезло совсем, а только затаилось. Шигараки снова уставился в стену, в ту же точку, где сходились балки, и его пальцы возобновили своё движение, сухо, ритмично, с тем же треском, который теперь казался Изуку частью самого наследника, таким же естественным, как дыхание. - Читай дальше. Я слушаю. Мидория продолжил. Но теперь каждое слово ощущалось иначе, как будто шёл по тонкому льду, и под ним не было дна, только холодная, тёмная вода, которая ждала, когда он оступится, а Изуку ощущал, что уже несколько раз оступился. Прошли семь дней, каждый из которых был похож на предыдущий. Шигараки требовал чтения каждый день, и Изуку приходил, садился на колени, разворачивал свитки и читал вслух одно и тоже. Свитки менялись. Одни были медицинскими, с теми же устаревшими иероглифами и странными терминами, которые юноше приходилось разгадывать как головоломку, составляя значение из контекста. Другие историческими хрониками, где между строк о войнах и налогах вдруг всплывали странные истории о людях, рождённых не такими, как все, о детях, которые не должны были появиться на свет, но появились, и о том, что из этого вышло. Третьи сборниками путевых заметок, записанных со слов купцов и монахов, которые видели нечто странное в дальних провинциях. Человека, который не старел, женщину, которая родила от женщины, ребёнка, у которого не было тени. Но все они, так или иначе, касались одной темы, белых зерен без ки. Изуку читал вслух, а Шигараки слушал или делал вид, раскачиваясь и глядя в стену. Иногда наследник сидел неподвижно, уставившись в ту же точку на стене, и его пальцы лежали на столе, не двигаясь. Иногда ходил по комнате, заложив руки за спину, и его босые ступни бесшумно ступали по татами, оставляя едва заметные отпечатки на пыльном покрытии. Иногда ложился на татами, раскинув руки и ноги, как кукла, которую бросили на пол, и смотрел в потолок, пока Изуку читал о том, как белые зерна умирали, рождая детей, или жили дольше обычных людей, или сходили с ума от пустоты внутри, которая требовала, чтобы её заполнили. Но всегда, в какой-то момент, когда Мидория уже начинал думать, что сегодня обойдётся, наследник оказывался слишком близко. Противно, липко. Сегодня он сел за спиной Изуку. Юноша слышал дыхание, медленное, глубокое, с лёгким свистом на выдохе, похожим на ветер в бамбуковой роще. Чувствовал тепло, исходящее от его тела, и тот же сладковатый, приторный запах, который теперь казался Изуку почти привычным. А потом прикосновение. Пальцы Шигараки легли на его плечи и замерли. Мидория сжал зубы, но продолжал читать. Голос не дрогнул, внутри, под рёбрами, что-то мучительно запротестовало. «Он снова трогает. Почему? Что он ищет? Проверяет?» «…в провинции Этиго жил человек, рождённый без ки. В юности он был отдан в услужение в дом местного даймё, где привлёк внимание господина. Через год он понёс дитя, чем вызвал великое удивление, ибо внешне был мужем. Дитя родилось здоровым и обладало ки отца. Сам же он после родов ослаб и вскоре умер, ибо тело его, не созданное для вынашивания, было истощено…» Шигараки вдохнул. Глубоко, шумно, с тем же свистом, что и всегда. Изуку почувствовал, как его дыхание коснулось волос на затылке, тёплое, влажное, с тем же сладковатым запахом, но теперь к нему примешивалось что-то ещё, что-то острое и живое. Мидория уловил схожесть с тем ароматом от Шинсо. И понял наследник нюхает его. Не отстраняясь. Не спрашивая разрешения. Человек, который ищет что-то, чего не видят глаза, что-то, что прячется под кожей, в крови, в самом нутре. Изуку замер на мгновение, только на мгновение, но тут же заставил себя продолжать читать. Внутри всё похолодело, и пульс на долю секунды сбился с ритма. «Он не просто трогает. Он вдыхает мой запах. Запах. Он чувствует запах. Тот самый, который я не могу скрыть. Который не зависит от моей воли». «…сам же он после родов ослаб и вскоре умер…» Когда чтение закончилось, Шигараки не отстранился. Его пальцы всё ещё лежали на плечах Изуку, и дыхание всё ещё касалось затылка. Прошло несколько долгих ударов сердца. Мидория хаотично соображал, он слуга, ему нужно придерживаться спокойного образа и быть кротким. Потом наследник убрал руки, медленно, неохотно и встал, отошёл к окну. Долго смотрел на серое небо, на тучи, которые цеплялись за вершины гор, низкие и тяжёлые, готовые разразиться дождём. Его пальцы снова нашли шею, лежали на коже. - Ты пахнешь травой, - сказал наследник наконец. - И рисом. И чем-то ещё. Чем-то, чего нет у других. Что это? - Не знаю, господин, - ответил Изуку, и его голос был таким же ровным, как и в начале чтения. - Может быть, мыши в архиве. Шигараки хмыкнул, не оборачиваясь. - Иди. Изуку поклонился, отполз на коленях к выходу и только в коридоре позволил себе выдохнуть. Его качнуло, и он прижался спиной к холодной стене, чувствуя, как камень оттягивает жар от его тела. Стоял так долго, считая вдохи, раз, два, три, десять, двадцать, пятьдесят, пока сердце не успокоилось и пульс не вернулся в норму. Шигараки велел Мидории помогать с одеждой ровно через десять дней, будто отсчитывал срок, прежде чем сделать следующий шаг. - Ты, - сказал он, указывая на Изуку костлявым пальцем с обкусанным ногтем, на котором запеклась кровь. - Остальные вон. Слуги, которые обычно прислуживали наследнику по утрам, вышли, пятясь и кланяясь на каждом шагу, пока не скрылись за дверью, и их шаркающие шаги затихли в коридоре. Юноша остался один. Слуги боялись, бросили его, хотя каждый понимал, куда ведет подобная просьба. У господ свои причуды, вниманием может быть одарена не только женщина. Шигараки стоял посреди комнаты, раскинув руки, как пугало на рисовом поле, неподвижно, неестественно, будто его поставили здесь и забыли. Кимоно на нём было мятым, пояс развязан и болтался на боку, и вся одежда сидела так, словно он спал в ней несколько ночей подряд или не спал вовсе. - Сними, - сказал он. Изуку подошёл. Осторожно, не смотря на лицо наследника, начал распутывать пояс, пальцы касались ткани, стараясь не задеть кожу, не прикоснуться к тому, к чему прикасаться не следовало. Ткань была засаленной, пахла потом и тем же сладковатым, гнилостным запахом. Пояс поддался. Кимоно распахнулось, и Изуку увидел то, что скрывалось под ним. Грудь Шигараки была бледной, почти серой в тусклом свете масляной лампы, которая горела в углу. Рёбра выступали, как у голодающего, Мидория мог бы пересчитать их, если бы захотел, так отчётливо они проступали сквозь тонкую кожу. Ключицы острые, с глубокими впадинами над ними, куда можно было поставить палец. И везде следы расчёсов. Плечи, грудь, живот, даже бока. Красные полосы, свежие царапины, старые шрамы, похожие на карту неведомой страны, которую никто не хотел бы посещать. Это выглядело… Больно. Мидория ощутил, как его сердце сострадательно дрогнуло. За последние дни юноша явно понял, наследник болен, не только телом, но еще и душой. Это печалило. Изуку стянул кимоно с плеч наследника. Его пальцы случайно коснулись кожи, горячей, сухой, шершавой, как наждачная бумага. Шигараки вздрогнул всем телом и на мгновение замер. Его дыхание прервалось, а потом возобновилось, но стало чаще, поверхностнее. Изуку замер тоже только на мгновение, чтобы убедиться, что наследник не приказывает остановиться. - Продолжай. Изуку продолжил. Стянул кимоно полностью и сложил его кое-как, потому что пальцы плохо слушались, а в голове было пусто и звонко. Взял свежее кимоно, висевшее на деревянной вешалке в углу. Шигараки не помогал. Стоял, раскинув руки, и смотрел. Но теперь его взгляд был другим, сосредоточенным, цепким, внимательным. Он следил за каждым движением Изуку, за каждым прикосновением ткани к его коже, за тем, как пальцы юноши скользят по его плечам, поправляя воротник, задерживаясь на поясе. Когда Изуку затягивал пояс, наклонясь вперёд, Шигараки вдруг двинулся сам, резко, неожиданно, как змея, которая бросается из засады. Его нос коснулся шеи Изуку там, где бился пульс, а кожа была тонкой и горячей, где запах был самым сильным, самым чистым, самым… Человеческим. Он вдохнул. Глубоко, шумно, с тем же свистом, что и всегда, но теперь в этом свисте слышалось что-то ещё, жадность. Изуку замер. Руки застыли на поясе, не закончив узел, и он стоял так, чувствуя на шее тёплое, влажное дыхание наследника, ощущая, как тот вдыхает его запах, пробует и запоминает. Удары сердца в ушах заглушали шум дыхания. «Он делает это снова. Нюхает. Как будто я еда. ». - Трава, - сказал Шигараки, не отстраняясь. Его голос был глухим, почти неразборчивым, он говорил прямо в шею Изуку, и дыхание щекотало кожу, заставляя волоски на руках вставать дыбом. - Рис. И что-то сладкое. Очень сладкое. Внутри тебя что-то цветёт. Он отстранился. В красных глазах не было ни злобы, ни угрозы, ни даже любопытства. Только уверенность в том, что он прав. - Иди. Завтра снова ты. Изуку вышел. В коридоре снова качнуло, и он прижался спиной к холодной стене, чувствуя, как камень оттягивает тошноту от его тела. Мидорию трясло мелко, незаметно для постороннего глаза, и он не понимал, от чего конкретно. От страха, от отвращения или от того, что шевелилось глубоко внутри, в пустоте, которая была вместо ки. В той бездне, где спал зверь, оставленный Кацуки. Ночью, далеко за полночь, когда замок спал и даже стражи на стенах клевали носами, в дверь постучали. Тяжёлый, властный стук. - Господин зовёт, - сказал голос из темноты. - Живо. Изуку спал не глубоко, пару лет тренировок превратили сон в бодрствование с закрытыми глазами, поэтому он оделся за несколько мгновений. Танто в левый рукав. Иглы с сонным зельем в правый. Изуку вышел в коридор и пошёл за посыльным, который уже удалялся вперёд, не оборачиваясь. В покоях Шигараки было темно. Только одна масляная лампа горела у изголовья футона, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени на стены и потолок. Наследник лежал, но не спал. Его глаза блестели в полумраке, красные, воспалённые, с расширенными зрачками, которые, казалось, поглощали весь свет, не отражая ни капли. - Сядь. Изуку сел на колени у края футона. Пальцы едва коснулись подушечками пальцев игл, на всякий случай. Шигараки молчал. Его пальцы скребли шею сухо, ритмично, с тем же треском, который Изуку уже научился не замечать. Потом он заговорил, и голос был таким же, как всегда, отсутствующим, отстранённым, словно он говорил не с Изуку, а с тем, кто жил у господина в голове. - Мне не спится. Всё время одно и то же. Лежу, смотрю в потолок, и кажется, что кто-то смотрит на меня оттуда. Ты чувствовал такое? - Да, господин, - ответил Изуку. Ему правда было знакомо это чувство. - И что ты делаешь? - Дышу. Медленно. Считаю вдохи. Шигараки помолчал. Его пальцы перестали скрести шею и он замер весь, как будто прислушивался к чему-то внутри себя. - Дыши, - сказал наследник. - Здесь. Сейчас. А я буду слушать. Изуку закрыл глаза. Начал дышать медленно, глубоко, как учил Аизава и Тошинори. Вдох раз, два, три. Выдох раз, два, три. Он слышал, как Шигараки повторяет за ним, сначала сбивчиво, неровно, потом ровнее, глубже, синхронно. Пальцы ушли с игл, юноша слегка расслабился, надеясь что наследник скоро заснет. Прошло много времени. Изуку потерял счёт вдохам и выдохам, растворился в ритме, своём и господина, слившихся в одно дыхание. Вдруг он почувствовал прикосновение. Пальцы Шигараки легли на колено, горячие, сухие, с шершавыми подушечками, которые царапали кожу даже сквозь ткань. Изуку продолжал дышать. Не открывал глаз. Не двигался. Он ждал, сам не понимая чего. «Я слуга, делай вид что не замечаешь, делай вид что робок перед господином и боишься ему перечить» Пальцы поползли выше по бедру. Медленно, нерешительно. Изуку чувствовал их каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей тела, которая ещё умела чувствовать. Жар внутри него, тот самый, что пульсировал в преддверии тяжёлых дней, отозвался слабой вспышкой, короткой, как укол иглы, будто искра, которая вспыхивает и гаснет. Шигараки замер. Пальцы остановились на середине бедра, и он убрал руку так же внезапно, как положил. - Ты пахнешь иначе сегодня. Сильнее. Почему? - Не знаю, господин, - ответил Изуку, не открывая глаз. Он звучал слегка сдавленно, надеясь что это примут за испуг. Господин откинулся на футон. Долго молчал. В темноте Изуку слышал его дыхание, медленное, глубокое, почти спокойное, ровное. - Останься, - сказал он наконец. - До утра. Дыши. Изуку сидел на коленях у края футона, в темноте. Слушал, как дыхание Шигараки становится ровным, глубоким, его пальцы перестают скрести шею, он засыпает медленно, с тихим вздохом, похожим на облегчение. И думал о том, что успел заметить сегодня, пока прислуживал наследнику. Новые свитки на столе, которых не было утром, свёрнутые, перевязанные свежими шнурами, с пометкой «особый груз». Письмо, которое лежало на полу, будто его обронили в спешке, Изуку успел прочитать только одно слово: «Томура». Странный запах из-за ширмы в углу, похожий на кровь или на что-то, что пахнет кровью. «Он готовится к чему-то». Изуку продолжал дышать. Ровно. Медленно. Считал вдохи, пока за окном не забрезжил рассвет, сначала серый, потом розовый, затем золотой и первые птицы запели в саду.