Дитя дракона и дитя пустоты

Изуку поселили в каморке, примыкавшей к покоям наследника, сразу после разгоревшегося спора между Шигараки и его советником, который юноша невольно подслушал. Он стоял в коридоре с подносом в руках, застыв за тонкими сёдзи, и каждое слово доносилось так отчётливо, будто говорили прямо в ухо. Голос Шигараки тих, в нём звучали металлические нотки, они всегда появлялись, когда наследнику перечили. Другой голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит и мало спит, принадлежал Курогири. - Я хочу, чтобы он был рядом, - говорил Шигараки. - Поставьте футон у стены в моих покоях. - Нет, Томура-сама. - Голос Курогири был твёрдым и лишённым агрессии, так говорят с капризным ребёнком, любимым и избалованным. - Держать слугу в личных покоях дурной тон. Пойдут слухи, и вы знаете, чем это кончится. - Мне плевать на слухи. - Знаю. И Вы же сами просили меня следить за тем, чтобы Вы не совершали опрометчивых поступков. Это опрометчивый поступок. Наступила пауза, а потом Шигараки что-то прошипел неразборчиво, яростно и замолчал. Изуку никогда не видел Курогири вблизи, только знал, кто это по голосу. Человек, прибывший с наследником из восточных земель, не слуга, а нечто среднее между телохранителем, советником и надзирателем. Высокий, одетый всегда в тёмное, с глухим воротом, закрывающим шею и половину лица. В замке его не любили даже воины Тога, шептались, что он никогда не снимает перчаток, а под глухим воротом скрываются старые шрамы или что-то похуже. - Если ты не разрешаешь ему быть в моих покоях, - сказал Шигараки после долгого молчания, и голос его стал тише, вкрадчивее, - тогда он будет рядом. Где кладовая? - Кладовая? - Чулан для футонов, он ведь там, за стеной? Постелите ему циновку там. Он будет слышать меня, а я буду слышать его. Это достаточно близко. Снова повисла тишина, и Мидория, не видя Курогири, представил, как тот смотрит на наследника долгим, ничего не выражающим взглядом. А потом, должно быть, кивает, потому что голос его звучит ровно и без возражений. - Как пожелаете, Томура-сама. Изуку перевели в тот же вечер. Каморка, которая теперь стала его жилищем, когда-то действительно была цубо-хиро, кладовой для футонов и зимних одеял. Узкое пространство, чуть больше роста взрослого мужчины в длину и чуть меньше в ширину, казалось Изуку тесным с первого же взгляда. Потолок нависал так низко, что он не мог выпрямиться, даже стоя на коленях, и каждое утро просыпался с ощущением, что стены подступили ближе, чем были вечером, словно комната медленно, но неотвратимо сжималась вокруг, пока юноша спал. Стены здесь из грубых досок кипариса, дерево потемнело от времени, покрылось сеткой мелких трещин, и в этих трещинах, если присмотреться, можно было разглядеть следы старой побелки. Хуже всего ощущалась сырость, липкая и настойчивая, поднимавшаяся из-под пола, от которой циновка по утрам становилась влажной на ощупь, сколько бы Мидория ни старался её просушить. Окна в каморке не было вовсе. Вместо него вентиляционный проём под самым потолком, бамбуковая решётка с частым плетением. Сквозь пробивался отраженный свет, серый, сумеречный, падавший из коридора, где денно и нощно горели масляные лампы. Мебели тут нет, только циновка, одеяло из грубой конопляной ткани да подставка для меча у изголовья. Сундучка для личных вещей не полагалось, и всё, что Изуку имел, он носил на себе или прятал в рукавах. Оружие и игла, то что могло спасти и выдать в самый критичный момент. Запах в каморке всегда оставался одним и тем же, пахло старым деревом, пылью, и ещё чем-то сладковатым, приторным, с гнильцой, что просачивалось сквозь стену из покоев Шигараки. Изуку просыпался с этим ароматом на губах и засыпал, чувствуя его в ноздрях, и сколько ни пытался проветривать каморку, приоткрывая дверь в коридор, запах не уходил. Но главным здесь оставалась стена, деревянная перегородка, обшитая со стороны покоев наследника выцветшей, пожелтевшей бумагой сёдзи, местами порванной. Сквозь одну из прорех, у самого пола, пробивался жёлтый, дрожащий свет от масляной лампы из комнаты Шигараки, и если подползти ближе и прижаться глазом к щели, можно было наблюдать край татами, угол стола и иногда тень. Длинную, колеблющуюся, медленно движущуюся вдоль. Изуку не подползал и не смотрел, он знал, если видит тень, то наследник, тоже может увидеть его. Достаточно одного взгляда, брошенного в нужный момент в нужную сторону. Звуки скрыть тут невозможно, стены приглушали и искажали, превращая голоса в неразборчивый шёпот, а шаги в глухие удары. Мидория слышал всё, скрип татами, когда Шигараки расхаживал по комнате, резкий торопливый шелест бумаги, в момент перебирания свитков, и сухой, ритмичный треск ногтей по коже, преследовавший Изуку даже во сне, став частью его мира, таким же постоянным, как собственное дыхание. И голос, тихий, монотонный, без интонаций. Шигараки разговаривал с кем-то, кого не было в комнате, или с самим собой, или с той самой стеной, за которой лежал Мидория. Но самым жутким было не то, что юноша слышал, а осознание, которое пришло к нему в первую же ночь, наследник тоже мог его слышать. Каждый вздох, движение, скрип циновки, слово, произнесённое шёпотом. В ту первую ночь Изуку, по старой привычке, попытался беззвучно прочитать молитву, одними губами, как учила мать, хотя в глубине души давно не верил, что кто-то наверху слышит. Но на полуслове осёкся, ему показалось, что звук дыхания наследника изменился, стал громче, заметнее, и что кто-то за стеной перестал чесаться. Потому что слушает. С тех пор Мидория не молился. Лежал в темноте, дышал через раз и слушал сам, запоминая в какие часы Шигараки не спит, в какие затихает, когда его дыхание становится ровным, а когда прерывистым. Это была ценная информация, и это же было ловушкой, потому что близость к наследнику означала знание, а знание означало власть, но здесь, в этой каморке, Изуку не хозяин знаний. Он их заложник. Связи с внешним миром не стало в первые же дни после переселения. Поначалу Изуку ещё надеялся, что сможет передать весточку Шинсо, старый каменный фонарь в саду, тайник в кладовой, жестовый код Аизавы, всё это работало, пока он был обычным «человеком кисти», одним из многих. Теперь же Мидория личный слуга наследника, он стал тем, кого Шигараки выделил, приблизил, поселил за стеной, и стражники Тога заметили это раньше, чем сам Изуку осознал, что попал в ловушку. Стража следила за каждым шагом, взглядом, даже выдохом. Когда Изуку выходил из каморки по утрам, один из солдат неизменно оказывался у двери, проверял засов, поправлял ремень на доспехе или просто стоял, прислонившись к стене, делая вид, что его здесь нет. Если юноша шёл по коридору с подносом, внимательные глаза провожали его до самого поворота, а когда возвращался, другой стражник уже ждал у входа и невозможно было понять, тот же это человек или новый, потому что их лица казались сюрриализтично похожими, а движения одинаковыми. Однажды Изуку попытался выйти в сад под предлогом утренней прогулки, просто чтобы увидеть Шинсо, обменяться парой жестов, напомнить себе, что он не один. Но стражник у дверей преградил ему путь копьём, молча, без единого слова, только покачал головой. - Господин велел вам оставаться в крыле, - голос его оставался таким же безликим, как и лицо. - Если вам что-то нужно, мы принесём. На следующий день Изуку попробовал снова, и снова получил отказ. На третий день он понял, его не выпускают. Не то чтобы кто-то формально запрещали покидать северное крыло, но каждый раз, когда юноша оказывался у выхода в сад, у поворота к главному коридору или у лестницы в хозяйственное крыло, рядом возникал воин Тога и Изуку возвращался. Весь мир сжался до размеров северного крыла. Покои наследника, каморка, коридор между ними. Мидория не видел Шинсо уже больше восьми дней, не знал, получил ли Аизава его последнее донесение, и жив ли ещё старый каменный фонарь как тайник, или люди Тога уже обнаружили его и теперь просто ждут, когда Изуку сделает ошибку. Даже запахи из сада, влажная трава, скошенные ветки, земля, постепенно выветрились из памяти, сменившись одним-единственным сладковатым, приторным, с гнильцой запахом Шигараки. Наследник не оставлял желания сократить расстояние, напротив, с каждым днём он становился всё настойчивее, словно близость Изуку стала для него не прихотью, а потребностью, как тот самый зуд в шее, чем больше чешешь, тем сильнее хочется. На третий день после переселения он велел Мидории принести чай не к столу, а к футону. - Сядь здесь, - сказал Шигараки, указывая на край. - Ближе. Я хочу чувствовать тепло. Изуку сел, держа поднос, и всё время, пока наследник пил, пальцы его лежали на плече юноши, сухие и горячие. Юноша чувствовал их сквозь ткань кимоно, чувствовал, как они нагреваются от его собственного тела, и не мог отодвинуться. На пятый день Шигараки попросил читать вслух, лёжа на футоне. - Я устал, сядь у изголовья, читай тихо. Я буду слушать и засыпать. Изуку повиновался и всю ночь ощущал, что пальцы наследника касаются его волос, перебирая пряди одну за другой. Юноша не спал до рассвета, а когда наконец смог уйти в свою каморку, волосы всё ещё пахли чужим сладким запахом, который не выветривался. На седьмой день Шигараки впервые заговорил с ним через стену. Ночь стояла беззвучная, и только треск ногтей по коже раздавался из-за перегородки. Изуку уже начал засыпать, когда услышал стук, несколько ударов костяшками, тихих, но отчётливых, и замер. - Я знаю, что ты не спишь, - раздался голос из-за стены, приглушённый, различимый. - Я слышу твоё дыхание. Оно изменилось. Изуку не ответил. Лежал, глядя в темноту, и считал удары сердца. Стук повторился, юноша скосил взгляд к дырке в перегородке и замер, потому что оттуда на него смотрел алый, с покрасневшими белками глаз Шигараки. Почти не мигая он наблюдал и Мидория лишь закрыл глаза, начиная считать вдохи, пока стук не прекратился. С тех пор это повторялось каждую ночь, иногда просто стук, бывало голос оставался обрывками фраз, вопросами без ответа, странными признаниями, а иногда наступало долгое молчание, наполненное только треском ногтей и дыханием. Изуку никогда не отвечал, но Шигараки, казалось, это не волновало, он говорил не для того, чтобы получить ответ. Однажды, на девятый день, стук раздался не ночью, а среди бела дня. Мидория перебирал свитки в покоях наследника, когда Шигараки вдруг подошёл к стене и постучал по ней костяшками. - Вот здесь, - сказал он, не оборачиваясь. - Ты живёшь здесь. Я слышу тебя каждый вечер. Как ты ложишься, ворочаешься и дышишь. Иногда ты задерживаешь дыхание специально, чтобы я подумал, что ты уснул. Но я смотрю, всегда смотрю за тобой, Мидория. Изуку замер с кистью в руке, по его спине пробежала мелкая дрожь. Тушь капнула на свиток, расплылась чёрным пятном. Шигараки обернулся, на лице улыбка, широкая, обнажавшая дёсны. - Ты хороший слуга, Мидория, самый лучший. Не пытайся обмануть меня. Юноша склонился, касаясь танами лбом, и голос его прозвучал ровно. - Я не пытаюсь, господин. Наследник хмыкнул, и пальцы его снова нашли шею, возобновив движение. К вечеру того же дня Изуку заметил новую деталь, раньше воины Тога стояли у выхода из северного крыла, у поворота к лестнице, у пути в сад, но теперь один из них стоял прямо у двери его каморки. В коридоре, в двух шагах от входа. Теперь Мидория слышал и его дыхание, когда ложился спать, улавливал как доспехи тихо поскрипывают при каждом движении, и как он переступает с ноги на ногу. Теперь юноша был заперт с двух сторон, с одной стена и Шигараки, с другой дверь и воин Тога. Он больше не мог выйти даже в коридор без того, чтобы об этом не узнали. Всё, что осталось это слушать, запоминать и ждать. Шинсо работал в саду северного крыла каждое утро. Приказ привести сад в порядок он получил перед рассветом. Один из людей Тога возник перед ним, бесшумно, неожиданно, заставив внутренности сжаться в уже привычном спазме осторожности. - Садовник, Господин желает, чтобы сад был готов к полудню. Шинсо выслушал, кивнул и ничего не спросил. Когда стражник ушёл, слившись обратно с серым утренним светом, он хмыкнул про себя и взялся за работу. Он работал ровно так, как работал всегда. Ни лучше, ни хуже. Кусты подстрижены, не вылизаны, так, чтобы издалека казались аккуратными, но вблизи не бросались в глаза. Дорожки выметены, не выскоблены, песок сбит, но не утрамбован до блеска. Сад выглядел ухоженным и не безупречным. Если наследник выйдет и оглядится, он не найдёт повода ни похвалить садовника, ни отругать. А значит не запомнит его. Шинсо это устраивало. Он как раз заканчивал подметать дорожку у пруда, широкими, размеренными движениями, без лишней спешки, когда в сад вошли слуги. Их было несколько. Обычные слуги из хозяйственного крыла, в серых, выцветших на солнце кимоно, с опущенными головами, всегда так ходили, будто боялись задеть потолок. Они тащили тяжелый ковёр, тёмно-синий, с вышивкой по краю и низкий, лакированный столик на коротких ножках. Шинсо подвинулся к краю дорожки, освобождая им место, остался. Оперся на метлу, опустил взгляд так, чтобы видеть всё краем глаза, не поворачивая головы. Слуги расстелили ковёр у самой воды, старательно расправив складки. Установили столик в центре, проверили, не качается ли, подложили под одну ножку сложенную тряпицу. Принесли подушки для сидения, две, одну напротив другой, с таким расчётом, чтобы сидящие смотрели друг на друга через столик. Потом начали расставлять предметы, керамические горшочки с плотно притёртыми крышками, штук пять или шесть, все одинаковые, без росписи и пометок. Шинсо продолжал медленно мести, по-прежнему не поднимая головы. Слуги закончили, выпрямились, переглянулись и двинулись к выходу. У калитки они задержались, огляделись, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом свернули за угол, в тень хозяйственного крыла, и их голосам донеслись уже оттуда. Они говорили шёпотом, почти не разжимая губ. - …слышал, его в чулане поселили, - донёсся голос молодого, испуганный, срывающийся. - За стеной от господина. Говорят, он там на голых досках спит, даже татами не положили… - Тише ты, - шикнул старший. - Стены уши имеют. Пауза, затем голос старшего, ещё тише, с отчётливым облегчением. - Нам-то что. Нам до этого дела нет. Счастлив будь, если он до нас не доберётся. Понял? - Понял, понял… - Вот и работай. И не вспоминай про него. Забудь, что слышал. Шаги зашаркали дальше и вскоре затихли. Шинсо подождал, пока тишина стала полной, и только тогда двинулся к ковру по дуге, как будто просто убирает листья, залетевшие с ветром. У столика остановился, наклонился, делая вид, что поправляет край ковра и медленно, глубоко вдохнул. Сначала общий фон. Влажная земля от пруда, нагретая смола сосновых досок, кусты цветущего жасмина у стены их сладковатый, чуть приторный аромат всегда висел в воздухе северного сада. Потом запахи, принесённые слугами. Кунжутное масло, тёплое, ореховое. Камфора, резкая, медицинская, холодящая ноздри. Всё, как и ожидалось, лечебная мазь. А потом ещё что-то. Шинсо замер, повёл носом, отыскивая источник. Один из горшочков по запаху ничем не отличался от остальных, та же камфора, то же масло. Но сквозь мазь, тонким, едва уловимым слоем, проступало нечто иное. Чужой запах. Шинсо узнал его, помнил этот аромат с первого дня в северном крыле, когда наследник вышел из каго и прошёл мимо, а воздух стал тяжёлым и сладким, с той самой приторной, чуть гнилостной нотой. «Пользовался этой банкой. Достаточно долго, чтобы запах впитался». Он выпрямился, не делая резких движений. «Почему пользовался только одной, а не любой из них?» Вопросов становилось всё больше. Ответов всё меньше. Шинсо отошёл от ковра спокойно, неторопливо, как и подобает садовнику, которому нет никакого дела до господских приготовлений. Но внутри у него пульсировало напряжение. Запах Шигараки всё ещё стоял в ноздрях, почти угрожающий в своей интимности. Шинсо закончил подметать дорожку и, перекинув метлу через плечо, отступил в дальнюю часть сада, туда, где старые сосны нависали над стеной, роняя на землю сухие, пахнущие смолой иглы, а кусты самшита росли так густо, что образовывали естественную изгородь высотой по плечо. Тени сосен и густая листва скрывали фигуру, делая частью сада. Шинсо сел на корточки, положил метлу рядом и стал ждать ответов. Изуку вышел в сад на два шага позади Шигараки, оказываясь за пределами досягаемости его беспокойных рук и не отстать так, чтобы это бросилось в глаза. Люди Тога замыкали шествие. Гравий под соломенными подошвами сандалий хрустел на каждый шаг и в тишине серого дня этот звук казался неприличным, будто они шли не по садовой дорожке, а по хрупким костям. Мидория скользнул взглядом по сторонам, не поворачивая головы. Дорожки выметены, песок сбит ровным слоем, ни следа, ни вмятинки. Кусты подстрижены, ветки торчат под одним углом, аккуратно, без души. Мох у камней полит, темнеет влажными пятнами, пахнет сыростью и прелой землёй. Шинсо казалось ушёл. Или вжался в ствол, замер в тени, слился с корой так, что даже пристальный взгляд не отличит человека от дерева. Хорошо, - подумал Изуку и тут же заставил себя не думать вовсе. В этом саду мысли могли оставлять следы не хуже, чем шаги на гравии. Шигараки остановился у пруда. Долго смотрел на воду. Тёмная, неподвижная гладь, отражающая серое небо, набухшее влагой, готовое вот-вот пролиться дождём. Его пальцы скребли шею сухо, ритмично, сейчас этот звук отражался от воды, возвращался эхом, двоился, будто в пруду сидел кто-то ещё и скрёб в ответ. Изуку ждал, опустив голову, и тихо считал про себя вдохи. За две недели он научился распознавать настроение наследника по тому, как двигаются его пальцы. Сейчас медленно, почти лениво, они не впивались в кожу, а скользили по ней, значит Шигараки был спокоен. И это спокойствие пугало больше, чем любая ярость. Потому что эмоция была понятной, она вспыхивала, била в одну точку и гасла, оставляя после себя только запах гари и рваные свитки. А спокойствие было глубоким, как этот пруд, где Изуку никогда не мог разглядеть дна. - Сядь. Голос наследника прозвучал тихо, но в молчании сада так же естественно, как скрип гравия или шелест сосен. Мидория опустился на колени прямо на дорожку. Острые камни впились в ткань хакама, он не подал виду. Шигараки стоял над юношей, глядя сверху вниз, и его тень накрывала Изуку целиком от макушки до прижатых к земле коленей. Потом правая рука, с обкусанными ногтями и сухой кровью в уголках опустилась на голову Изуку. Тяжело, ложась словно ладонь на загривок собаки. Пальцы наследника скользнули вниз, по волосам Мидории, перебирая пряди. Юноша молчал, ему не подобает подавать голоса. Смотрел на гравий, на мелкие серые камни, вдавленные в землю сотнями чужих шагов. Пальцы касались затылка, спускались к шее, замирали у края воротника, где не касаются слуг. - Идём, - сказал наконец наследник и отнял руку. - Мне нужен твой нос. Они подошли к расстеленному у пруда ковру. Изуку сразу увидел горшочки на низком столике. Шесть одинаковых керамических сосудов с плотными крышками, без единой пометки или росписи. Лечебные мази, юноша уже видел такие в комнате наследника. Опять проверка, - понял Изуку. Шигараки опустился на подушку, скрестив ноги. Он указал на место перед собой пальцем с коротким ногтем, обкусанным до мякоти. - Сядь ко мне спиной, поближе. Изуку подполз, повернулся. Ощутил сухой жар, исходящий от тела наследника, почти лихорадочный. Услышал его дыхание, ровное, глубокое, с лёгким свистом, который означал, что Шигараки чем-то доволен. Сладковатый, приторный аромат, с той самой нотой, застревающей в ноздрях и не выветривающейся даже после долгого мытья, обволок со всех сторон. - Ближе. Изуку подвинулся и оказался между колен наследника. Костлявые бёдра Шигараки сомкнулись вокруг него и это стало ловушкой, из которой не выбраться, не толкнув господина. Наследник протянул руку через плечо Изуку и положил её на столик, заслоняя горшочки. Его пальцы легли на крышку одного из них, первого слева, и замерли. Кисть оказалась прямо перед лицом Изуку, в нескольких дюймах от губ юноши. От неё пахло живым ароматом, который становился гуще с каждым ударом пульса. Потом наследник наклонился к затылку Мидории, нос коснулся зеленоватых волос. Шигараки вдохнул глубоко, шумно. - Понюхай, - прошептал он, не отрывая лица от волос Изуку. - Вот так пахнет моя мазь, мой запах. Запомни и найди. Изуку закрыл глаза. Я камень. Я не чувствую. Я просто камень. Он потянулся к горшочкам. Первый взял, откинул крышку, камфора резкая, холодная, прочищающая ноздри, кунжутное масло тёплое, чуть ореховое. И над ними что-то ещё, такое слабое, почти неразличимое, Изуку не понял бы, что это, если бы не знал, где искать. горьковатый, терпкий оттенок, похожий на чай, забытый в чашке на несколько дней. Шинсо был здесь, касался горшочков, видимо проверял их. Аромат ускользнул быстро в этом сладком, приторном тумане Шигараки любой чужой запах тонул без следа. Изуку поставил горшочек. Взял второй, тот же запах мази, ничего больше. Третий, четвёртый, одинаковые, как близнецы. Каждый раз, когда холодная камфора ударяла в ноздри, Изуку чувствовал знакомый аромат Шинсо , остающийся только мгновение. Потому что наследник всё ещё был здесь, его колени сжимали бока юноши, его дыхание касалось затылка, его запах заполнял лёгкие, стирая все остальные. Пятый горшочек. Изуку взял его и замер, не успев поднести к лицу. Пальцы скользнули по гладкой, необожжённой керамике, и он почувствовал, открыл крышку, поднёс к носу, вдохнул. Камфора, масло, травы. И под ними густой, маслянистый, почти осязаемый. Сладкий, приторный, с той самой отчётливой гнильцой, которая всегда висела в воздухе покоев наследника и которую невозможно было спутать ни с чем другим. Шигараки. Изуку поставил горшочек обратно, на то же место, откуда взял. И тут же взял снова первый, потом третий, потом шестой, открывал крышки, нюхал, переставлял их местами, менял порядок, создавая шум, хаос, маскировку. Но пальцы слушались плохо, а сердце стучало в висках, и юноша знал наследник слышит. Конечно, слышит, он поэтому приказал сесть так близко. Мидория попробовал задержать дыхание и успокоиться, всего на мгновение перевести дух. Шигараки перестал чесаться, замер. Его дыхание на затылке Изуку остановилось . - Ты нашёл, - звучало как приговор. Голос ласковым и от этой ласковости у юноши волоски на руках встали дыбом. - Я видел, ты взял её и понял. А потом начал играть в свои игры. Рука легла на плечо тяжело, не позволяя дёрнуться. Пальцы впились в ткань кимоно, сжали, замерли. - Зачем, Мидория? Ты боишься, что я узнаю правду? Изуку опустил голову. Смотрел на свои руки, спокойные, лежащие на коленях. - Я не могу найти, господин, - сказал он ровно. - Все банки пахнут одинаково. Может быть, мой нос недостаточно хорош. Шигараки вытянул руку, взял со столика ту самую банку, которую Изуку держал дольше всех. Не глядя, нюхнул одним коротким, отрывистым движением. Потом поднёс её к лицу юноши так близко, что её край коснулся нижней губы. - Понюхай ещё, - велел. - Скажи, что чувствуешь. Изуку вдохнул, надеясь что сам Шигараки не уловил запах Шинсо. - Я чувствую что-то ещё, кроме мази. Что-то другое, но я не знаю, что это. Может быть, травы, а может быть, я ошибаюсь. Шигараки не убрал банку, держал её у самого лица Изуку, и пальцы скользили по гладкой керамике черепашьим шагом. - Другое, - выдохнул наследник, и его голос, тихий и ласковый, скользнул по коже лезвие у горла. - Ты чувствуешь мой запах, отдельно. Сам по себе. Пальцы сжались на плече Мидории стальными прутьями, прибивая к месту, не позволяя дышать. Нос наследника уткнулся в ямку за ухом, вжался, собственнически, жадно. - Я тоже чувствую тебя. Слова стали влажным шёпотом, с жутким свистом. - В первый же день. Ты помнишь? - Нос Шигараки скользнул вниз, к шее, туда, где под тонкой, натянутой кожей бешено колотился пульс. Он вдохнул шумно. - Ты пах иначе, не страхом, не потом. Не той кислятиной, которой воняют все остальные. Ты пах… мной. Ещё до того, как я до тебя дотронулся ты уже пах мной. Пальцы с плеча обвили горло Изуку, рванули вверх, заставляя запрокинуть голову, подставить беззащитную шею под нос, под язык, под зубы. Он говорил прямо в кожу, почти касаясь её губами, и каждое слово было как укус. Мидория хаотично соображал, смотря через пруд, он не мог оттолкнуть наследника, это прямая дорога под меч, он не мог выдать себя, еще ничего не узнал. Тут взгляд заметил знакомый силуэт, у Изуку расширились зрачки, а рука резко сложила пальцами жесты "Нет. Уходи" Шинсо замер близко, подбираясь пока Шигараки бессвязно бормотла. Их взгляды пересеклись и юноши замерли. "Уходи" Настаивал Мидория "Пожалуйста, я справлюсь". А потом Изуку почувствовал, что-то тёплое и влажное капнуло ему на плечо. Ещё одна капля на ключицу, скользнула за воротник кимоно. Тёплая, липкая кровь. Шигараки не замечал или ему всё равно. Его нос прижат к шее Изуку, и он вдыхал, и вдыхал, и вдыхал, а из бледных ноздрей тонкими струйками текла кровь, по его собственному подбородку, по его шее, на плечо Изуку, на воротник кимоно. Шинсо испуганно отступил, отчего Мидория облегченно выдохнул. - Я наблюдал. - Голос Шигараки стал совсем хриплым. - Думал показалось или я ошибся. Такие, как мы, не рождаются в писцовых каморках, среди крыс и пыльных свитков. Но ты здесь. Ты пришёл сам. - наследник вжался носом в яремную впадину, вдохнул глубоко, с содроганием, как в последний раз. - И теперь я знаю. Он не утирал кровь. Она текла по лицу, собиралась в ямке над верхней губой, затекала в уголки рта, делая улыбку, ту самую, широкую, обнажающую дёсны, похожей на оскал зверя. - Там внутри тебя. - язык скользнул по пульсирующей жилке на шее Изуку, слизывая капли собственной крови. - Что-то есть, оно спит. Но я чую его и оно меня чует, ждёт меня. Внутри Изуку, в самой глубине, в той пустоте, что дышала вместо искры, зверь дрогнул. Его тело, свернувшееся кольцами, напряглось в древнем сне. Сквозь толщу плоти, годы разлуки он уловил чужой запах, смешанный с запахом крови, и потянулся бессознательно, инстинктивно. «Спи, - мысленно взмолился Мидория, чувствуя, как его собственное тело начинает поддаваться чужому. - Спи! Не смей!» Шигараки лизнул кожу Изуку длинно, от ключицы до уха, оставляя влажный, липкий след. - Томура-сама. Голос Курогири был спокоен. В этой тишине, нарушенной только хриплым дыханием наследника, он прозвучал как удар колокола по утренней воде. Шигараки замер, его пальцы, вцепившиеся в плечо Изуку, на одно долгое мгновение сжались ещё сильнее, до хруста и белых пятен перед глазами. Потом медленно, неохотно разжались. Он выпрямился, лицо залито кровью, но наследник не вытер её. Только повернул голову к Курогири, и его красные глаза, обрамлённые кровавыми разводами, смотрели на советника с холодным, бесконечным раздражением. - Мы договаривались, что ты не будешь вмешиваться. - Вы истекаете кровью, Томура-сама, - сказал Курогири, не двигаясь с места. Его жёлтые глаза, холодные и цепкие, скользнули по лицу наследника, а затем по тёмным каплям на воротнике кимоно Изуку. - У вас гость из столицы вечером. Сёгун прислал своего человека. А в таком виде вас нельзя показывать. Шигараки не ответил, взгляд поднялся к небу а его пальцы, только что терзавшие чужую плоть теперь медленно, ритмично скребли шею. Кровь всё ещё текла из носа, и он наконец вытер её рукавом, не глядя, оставляя на тёмно-синем шёлке тёмные, влажные пятна. - Слуга может идти, - сказал Курогири, не обращаясь ни к кому конкретно. Просто констатировал факт. Изуку поднялся. Ноги не слушались, но он заставил их двигаться ровно, без дрожи. Поклонился сначала наследнику, потом его тени. Затем, пятясь, развернулся и пошёл к выходу, благодарный небу в том что Шинсо не вышел. Ночью Шигараки не вернулся. Изуку лежал в своей каморке, прислушиваясь к тишине за стеной. Циновка под юношей влажная, за день тело нагрело её, а холод из-под пола вытянул тепло, оставив только липкую сырость. Но Мидория не замечал, а лишь слушал тишину. Прошёл час, два, три. Ни шагов, ни скрипа татами, ни сухого треска ногтей по коже. Тишина стояла такая глубокая, такая непривычная после недель постоянного звукового фона, что Изуку казалось он слышит, как оседает пыль на балках. Наследника не было и никто не знал, когда тот вернётся. Вентиляционный проём под потолком серел, там, снаружи, ночь уже уступала место рассвету. Изуку сел. Движение вышло медленным, осторожным, мышцы затекли от долгой неподвижности. Он уже собирался подняться, когда услышал. Три коротких. Два длинных. Пауза. Снова три коротких. Царапанье ногтя по дереву в стену. В ту самую, что отделяла его каморку от покоев наследника. Но в покоях сейчас пусто. Сердце пропустило удар и тут же выровнялось. Изуку сел на корточки, нашёл щель у пола, ту самую, где доски рассохлись и разошлись, оставив зазор. Пальцы нащупали край, потянули. Доска подалась, старая, трухлявая, она отошла почти без звука. За ней ещё одна. Через несколько мгновений юноша уже протискивался в узкий проём, чувствуя, как шершавое дерево царапает плечи сквозь тонкую ткань нижней рубахи. Аизава стоял у окна. В темноте его фигура казалась частью теней, длинные волосы, небрежно стянутые в хвост, мешковатая одежда без гербов, усталые глаза, блеснувшие в свете луны. Он выжидал. - На крышу, - показал он жестом . Изуку кивнул, окно уже приоткрыто, Аизава позаботился об этом заранее. Покои Шигараки находились на втором этаже, и под окном темнели корявые ветви старой сосны, что росла у стены. Мидория перелез через подоконник, нащупал ногой толстую ветку, перенёс вес. Сосна скрипнула тихо, почти неслышно, и выдержала. Ещё мгновение, юноша уже стоял на черепице, чувствуя, как холодный ночной воздух обдувает лицо. Аизава последовал за ним бесшумно, так и полагалось мастеру. Они прошли по коньку крыши, туда, где скат пологий и можно было сидеть, не боясь соскользнуть. Опустились на черепицу, скрестив ноги, лицом друг к другу. Черепица холодная и влажная от ночной росы. Ветер северный, с гор. Небо над ними серело, и где-то далеко, на востоке, уже угадывалась тонкая полоса света, ещё не золотая, а бледная, как разбавленная тушь. Аизава заговорил первым. Без предисловий и вопросов о самочувствии. - Наследник интересуется тобой. Не как слугой, как объектом. Он проверяет твой нюх. Твою реакцию на его запах. Он уже понял, что ты не обычный человек и он не отстанет. Изуку кивнул. - Шигараки Томура ключ ко всей этой войне. Сёгун хочет посадить его на трон императора. Без наследника его план теряет смысл. Если мы поймём, что он ищет, если мы будем знать, куда он движется, мы сможем остановить их. Но для этого нам нужен кто-то рядом. Очень близко. Настолько близко, насколько он сам захочет. Пауза, Мидория молчал. Ветер шевелил пряди волос, выбившиеся из узла, и они щекотали шею. - Ты для этого и был послан, - продолжал Аизава. Каждое слово падало тяжело в сердце юноши. - С самой первой встречи, когда Шигараки заметил тебя в строю слуг, всё шло к этому. Ты его интерес. Его загадка, то, что он ищет годами. Если ты сейчас отпустишь эту нить, мы потеряем единственный шанс узнать его планы изнутри. Но если ты останешься, если ты дашь ему то, чего он хочет, ты станешь его доверенным лицом. Его тенью. Его человеком. - Вы говорите так, будто это уже решено, - наконец выговорил Изуку. - Да, потому что это лучший путь. - Аизава посмотрел на юношу. В его уставших глазах не было ни давления, ни мольбы, только холодный, трезвый расчёт. - Ты не убийца, я знаю это. Ты никогда не отнимал жизнь и я не прошу тебя начинать сейчас. Убить наследника это громко, удар по планам сёгуна, но это конец. Для тебя тоже. Люди Тога не дадут тебе уйти. Ты умрёшь, и мы потеряем всё, и тебя, и доступ к тому, что знает Шигараки. А если ты останешься рядом с ним, ты сможешь узнать то, что спасёт тысячи жизней. Не одну, и не две. Тысячи. Изуку слушал, чувствуя как холод от черепицы поднимается по позвоночнику, отрезвляя. - Значит, вы предлагаете мне выбор, - медленно сказал он, - но один из путей вы уже назвали лучшим. - Да. Потому что я вижу ситуацию целиком. Убийство, удар. Но разведка, война. Один удар может ранить врага. Разведка может его уничтожить. Мидория отвёл взгляд. Смотрел на горы со светлеющим небом, на далёкие вершины, чьи очертания только начинали проступать из предрассветной дымки. Где-то там, за этими горами, был человек с алыми глазами. Он, может, тоже не спал сейчас. Тоже смотрел на небо и ждал. - А если я просто уйду? - спросил Изуку. Голос прозвучал тихо и твёрдо. - Сейчас, ночью, пока его нет. Проберусь через сад, перелезу через стену. Вы научили меня, как исчезать. Аизава покачал головой. Движение вышло медленным, усталым. - Если ты исчезнешь, Шигараки поймёт, что ты был шпионом. Он перевернёт замок, найдет Шинсо, потому что Шинсо работает в саду и его видели рядом с тобой. Найдёт меня, потому что я тебя обучал. Ты приведёшь его к нам. Но это ещё не всё. - Он помолчал, глядя на Изуку. - Ты Мидория. У тебя есть фамилия, и ни одно липовое досье это не изменит. У тебя есть род. Деревня, откуда ты пришёл. Если Шигараки узнает, кто ты на самом деле, он не остановится на нас. Он пойдёт дальше в Зелёную долину к твоей матери, твоим соседям. Ко всем, кто тебя знал. Ты хочешь, чтобы твоя деревня ответила за твой побег? Изуку закрыл глаза. Перед глазами встало лицо Инко, бледное, усталое, с тёмными кругами от болезни. Руки, перепачканные тушью. Голос матери: «Ты вырос. Носи». Отцовское хаори на плечах. - Нет, не хочу. Он открыл глаза, смотря на свои руки, те самые, которые держали меч Тошинори-сана, но никогда не отнимали жизнь. - А если я сделаю иной выбор? - спросил Мидория тихо. - Выдам вас. Расскажу ему про нашу сеть, про Шинсо, про всё. Может быть, он оставит меня в покое, если получит то, что хочет. Аизава посмотрел на него долгим взглядом. В его уставших глазах мелькнуло печальное понимание. Он вздохнул коротко, почти неслышно. - Ты не сделаешь этого, - Не потому, что не сможешь, а потому, что не захочешь. Я знаю тебя, Мидория. Ты был моим учеником, до это носил меч Тошинори. Ты не опозоришь его память и не опозоришь меня. Ты самурай. Изуку отвёл взгляд, в горле что-то сжалось. Тепло под рёбрами пульсировало слабо, настойчиво. Он не мог предать учителя, не мог предать мать. Но главное, мог предать Кацуки. - Значит, вы думаете, что я должен остаться, - голос прозвучал ровно, почти отстранённо. - Слушать его, позволять ему касаться, быть рядом и ждать, пока он выдаст свои планы. - Да. Это твой долг. Перед теми, кто ждёт, кто верит. Перед всеми, кого мы можем спасти, если узнаем правду. Изуку закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, чувствуя, как холодный горный воздух наполняет лёгкие. Выдохнул, поднялся. - Я понял, я сделаю то, что должен. Аизава кивнул. Он не спросил, какой путь выбрал ученик. Тон, которым тот задавал вопросы, о побеге, о предательстве, убедил, Мидория искал способ избежать убийства. Значит, выбрал служить, так думал Аизава. - Тогда иди, скоро рассвет. Шигараки вернётся. Изуку повернулся. Пошёл по черепице обратно медленно, осторожно ступая, чтобы не поскользнуться на влажной поверхности. Ветка сосны приняла вес. Он перелез через подоконник, спрыгнул на татами. Аизава остался на крыше, долго сидел там, глядя на светлеющее небо, и ветер трепал волосы. Сегодня он ошибся. Изуку остановился посреди комнаты. Стоял босиком на татами, жёстком, плетёном, пахнущем сухой травой, чувствовал, как холод от досок пола поднимается сквозь циновку, обнимает ступни, ползёт выше, к щиколоткам. Взгляд упал на футон. Тот был смят, Шигараки никогда не заправлял его, просто откидывал одеяло и уходил, оставляя после себя только запах. Этот аромат Изуку чувствовал даже на расстоянии. Юноша подошёл, опустился на колени. Татами чуть прогнулось под весом. Лёг на футон лицом вверх, вытянув руки вдоль тела, глядя в тёмный потолок. Запах Шигараки окутал, гнилостная сладость. Мидория просто лежал и дышал, чувствуя, как этот запах проникает в лёгкие, кровь и мысли. Правая рука скользнула в рукав, Изуку закрыл глаза. Внутри, в той самой пустоте, где всегда было тихо, сегодня что-то изменилось. Зверь перестал спать. Лежал, свернувшись кольцами, и смотрел в темноту алыми глазами. Ждал и Изуку чувствовал спокойную, холодную готовность. За стеной послышались шаги. Мидория узнал их сразу, звук преследовавший его. Шарканье соломенных сандалий по деревянному полу, неспешное, неровное, и поверх сухой треск ногтей по коже. Быстрый, ритмичный. Шаги приблизились, о становились у двери. Дверь отодвинулась медленно, с тихим скрипом хорошо смазанных пазов. Изуку услышал, как Шигараки замер на пороге, дыхание изменилось, вдох стал глубже, дольше, словно он пробовал воздух на вкус. Треск ногтей по коже оборвался мгновенно. - Мидория? Голос звучал едва-едва, почти недоверчивым. Изуку открыл глаза, повернул голову медленно, без резкости, чтобы посмотреть на наследника. Шигараки замер в дверях. Пепельные волосы растрепались, закрывая половину лица. Красные, воспалённые глаза смотрели на Изуку, на человека, который лежал там, где не должен был лежать. Правая рука застыла на полпути к шее, пальцы скрючены, ногти почти касаются кожи. - Вы вернулись поздно, господин, - сказал юноша. Голос прозвучал ровно, спокойно, как и всегда. - Я ждал вас. Шигараки смотрел глубоко дыша. А потом его губы растянулись в широкой улыбке, обнажившей дёсны и неровные зубы с тёмными пятнами у основания. В этой улыбке было столько же безумия, сколько и счастья, детского, жадного, собственнического. - Ты ждал меня, - повторил он. - На моём футоне, в моих покоях, в моей постели. Без приказа. - Да, господин. - Хорошо. Великолепно. Он двинулся вперёд, о пустился на футон рядом. Жар лихорадочного тела смешался с гнилостным ароматом. Пальцы Шигараки нашли плечо юноши и легли на него. Изуку чувствовал каждую царапину на этих пальцах и сломанный ноготь. Наследник наклонился, нос коснулся волос Мидории, он глубоко вдохнул с подрагивающим наслаждением. Потом ещё раз медленнее, смакуя. - Оставайся, сегодня ты будешь спать здесь. Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда когда я сплю. - Да, господин. - Я знал, - прошептал Шигараки в темноту, и его губы облизывали ухо Изуку. - Я знал, что ты придёшь ко мне рано или поздно. Ты не мог не прийти. Мы с тобой, мы похожи. Мы оба чувствуем. Мы оба ищем. Мы оба… Слова перешли в свистящие хрипы. Его дыхание стало чаще, пальцы сжали плечо сильнее. Язык скользнул от уха вниз, к шее, ведя широким шершавым прикосновением . Изуку лежал, глядя в тёмный потолок, и считал вдохи. Правая рука, лежавшая вдоль тела, медленно, очень медленно скользнула к шее наследника, пальцы нащупали иглу. - Ты даже не представляешь, как долго я искал такого, как ты, - бормотал Шигараки, утыкаясь носом в ямку над ключицей, прикусывая кожу. - Все эти свитки, все эти тексты… Они описывали тех, кто чувствует, кто пуст, кто может принять чужую силу. Но я не находил ни одного живого такого. А потом появился ты. Мы похожи, - прошептал он. - Ты и я. Мы оба… Изуку выдохнул и вонзил иглу точным, коротким движением прямо в шею, где бился пульс, а кожа была воспалённой и красной от вечных расчёсов, там проступали старые шрамы и свежие царапины. Туда где сам Шигараки касался себя постоянно, не в силах остановиться. Тело наследника дёрнулось с губ сорвался удивленный выдох. - Что… - прошептал он. - Что ты сделал?.. - Спите, господин. Просто спите. Тело Шигараки слегка обмякло, а Изуку ждал. Сонное зелье должно было подействовать почти мгновенно, так говорил Аизава. Так было всегда, когда Мидория проверял его на себе в малых дозах. Он ждал, что Шигараки обмякнет полностью и погрузится в сон. Но наследник не засыпал. Глаза, только что закрывшиеся, снова медленно открылись. В них больше не было ни удивления, ни страха. Только холодное, цепкое внимание, полное бесконечного восторга. - Ты пытался усыпить меня, - говорил он тихо и ласково почти шептал в кожу Изуку. - Интересно, восхитительно интересно. Ты хотел сделать это без боли, без крика. Как гуманно Мидория, как милосердно. Он сел, кимоно сползло с худых плеч, открывая бледную, исцарапанную грудь. - Но ты не учёл одного, Мидория. Моё тело привыкло к ядам. Лекари пичкают меня снадобьями с детства. Мази, настои, порошки, я принимал их столько, что уже не помню, каково это чувствовать себя здоровым. Сонное зелье? Боль? Лихорадка? Всё это для меня как вода. Лицо Изуку замерло, тело сковал страх. Шигараки же напротив был на удивление переполнен наслаждением, он наклонился ближе и в гнилостном аромате сквозило телесным возбуждением. - Ты хотел убить меня. Я ждал этого, с самого первого дня ждал. Думал когда же? Когда он решится? И вот ты решился и не смог. Потому что ты добрый. Ты такой милосердный. Ты хотел подарить мне лёгкую смерть. - Он улыбнулся широко, обнажив дёсны. Нежность и безумие плясали на лице в паре. - Это мне в тебе и нравится. Изуку смотрел прямо. Внутри что-то оборвалось и тут же натянулось до предела. Зверь в пустоте шевельнулся, поднял голову, алые глаза в темноте. «Я не убийца. Я никогда не был убийцей. Но я должен ради него, ради Кацуки. Ради того, что живёт внутри и не даёт мне сдаться. Ради нас.». Рука Мидории скользнула к рукаву. Туда, где был спрятан скрытый клинок. Пальцы сомкнулись на короткой рукояти.